Высокое давление любви

|

Сегодня, если речь заходит о человеческих взаимоотношениях, о воспитании детей или о мировоззренческой позиции, часто употребляются два ключевых слова. Одно означает положительную, правильную установку: «толерантность». Другое – недопустимую, отрицательную: «давление».

Теперь «давлением» может быть сочтена и просьба соседа  по лестничной клетке слегка приглушить рок-музыку, громыхающую на весь дом, и недовольство родителей (чисто словесное, не влекущее за собой никаких санкций!) тем, что их пятнадцатилетняя дочь ночует у любовника. И совет приобрести вещь, которая к лицу, когда женщина, проходя мимо другой женщины, примеряющей шляпку в универмаге, говорит: «Купите, вам так идет!» А та в ответ: «Не надо на меня давить! Я сама решу».

 В  д у х е  п р а з д н о с т и

Помнится, в начале 90-х мы, находясь в Германии, недоумевали, почему наши знакомые немцы в один голос жалуются на одиночество. Особенно удивляло то, что люди, с которыми мы общались, на самом деле были объединены и одной профессией, и членством в одной ассоциации, и просто, как нам казалось, дружбой. Во всяком случае, они чуть ли не каждый день встречались то в гостях, то в ресторане, то выезжали вместе на пикники. Но при этом жаловались на одиночество.

И – что самое поразительное – жаловались они при всей честной компании, нимало не стесняясь своих приятелей, которым ведь могло стать обидно! А приятели не только не обижались, но еще и согласно кивали головой. Дескать, да, да! Такое страшное одиночество!

Ситуацию прояснила одна наша немецкая коллега, председатель ассоциации. Однажды эта очень элегантная дама с тоской в голосе произнесла: «Вам в России хорошо, у вас можно поделиться с другом своим горем».

– А у вас разве нельзя? – изумились мы.

Фрау Беата горестно усмехнулась.

– Дело в том, что мы с мужем прожили тридцать лет, и вдруг он меня бросил. Мне было так худо, что я позвонила своей подруге Эмме (мы знакомы с детского сада, после мужа это для меня самый близкий человек) и, нарушая все правила приличия, я сказала, что Ульрих ушел к другой. В общем, что я страдаю. Это, конечно, было чудовищное, недопустимое давление на Эмму, но в тот момент я не могла с собой совладать… На несколько секунд воцарилось молчание. Потом она спросила: «А в остальном у тебя все в порядке?» И я поняла: мои проблемы – только мои. На этом разговор был закончен.

А действительно, что останется от дружбы, если убрать «давление»? Если не делиться скорбями, не просить и не предлагать помощь, не давать советов, не делать замечаний, наконец? (Последнее с позиций либерал-гуманизма – вообще такой криминал, что за него самая либеральная  мера наказания – наверное, дыба.)

Если все это вычесть, то останутся лишь совместные развлечения, праздность. А ведь это не просто какой-то новый стиль жизни или особенности современных отношений, а извращение христианских заветов. В великопостной молитве Ефрема Сирина мы просим Бога избавить нас от «духа праздности» как от одного из самых страшных зол, мешающих спасению души. В новой же реальности знаки меняются на противоположные: совместная праздность делается основой человеческих отношений.

 

С т р а х,  п о х о ж и й  н а  б р е д

Запрет на малейшее «давление» по сути означает полную безучастность, когда ближнему не только не  оказывают активной помощи, но и не желают (да и не имеют права!) знать о его трудностях, заботах, даже просто делах. «Это твои проблемы», «Не грузи меня» – вот девиз нового времени. Девиз антихристианский, ибо христианство нас учит обратному.

«Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов», – говорит апостол Павел (Гал. 6, 2). Ведь бремя  – это груз, а груз давит.

Да и возможна ли забота без давления? Самый простой пример: заболел малыш. Лекарства пить не хочет ни в какую. Что будете делать: соблюдать права ребенка или оказывать давление? Конечно, лучше давление смягчить: уговорить малыша, отвлечь, дать лекарство в виде сладкого драже. Но если и это не поможет, «давление» перерастает в «насилие»: один взрослый держит ребенка, а другой вливает в рот микстуру или вонзает в попку шприц.

Тех же родителей, которые, отказавшись от посягательств на волю ребенка, предоставят ему свободный выбор между жизнью и смертью, общество будет считать преступниками.

Но это лишь до поры до времени. Тенденция совершенно очевидна. Если люди пока что не сомневаются в праве на «давление», когда речь идет о физическом здоровье ребенка, то с охраной психического все уже не так безусловно. Дети, которые беспрепятственно хамят, устраивают истерики и ходят на голове, перестали быть редкостью. То есть от страха быть обвиненной в давлении  мать  уже  не  окорачивает расторможенного ребенка и своим попустительством усугубляет патологическое возбуждение, нанося ущерб его и без того деформированной психике.

С воспитанием подростков дело обстоит еще печальней.  Попробуй скажи родителям пятнадцатилетнего подростка, что ему нельзя просиживать целыми днями за компьютером. В ответ последует: «Но мы же не можем ему запретить! Нельзя оказывать давление на в з р о с л о г о человека». Да еще возмутятся: дескать, психолог, а не знаком с азбучными истинами своей профессии! И с каким же удивлением они, если решаются на запрет, описывают реакцию своего недоросля! Подумать только, у него будто гора спала с плеч (хотя внешне поначалу бурно протестовал). А ведь ничего удивительного. Ребенок обрадовался тому, что все снова на своих местах! Если взрослый запрещает поступать дурно, значит, он авторитет. А если авторитет, следовательно, и защита.

 

«С к а ж и т е  м н е  к а к  с п е ц и а л и с т ы…»

Апологетам «недирективной педагогики» и тем, кто им внимает, даже в голову, наверное, не приходит, что они своим либерализмом травмируют подростков. Хотя мальчишки  и девчонки на уровне сознания могут быть рады, что их никто «не достает», но бессознательно они пугаются равнодушия взрослых. Ведь очень страшно и горько осознавать, что даже самым близким до тебя по-настоящему нет дела. Все, что с тобой происходит, это «твои проблемы», «твой выбор».

Страх этот неслучаен. В мире, охваченном бредом давления, взрослые охладевают к  своим  детям.  Охлаждение в данном случае – естественная защитная реакция. Иначе можно сойти с ума, беспокоясь о ребенке, которого со всех сторон заманивает зло, а ты не смеешь восстать против этого зла даже на словах. Избегая конфликтов, родители стараются поменьше спрашивать, ибо любой вопрос трактуется как вмешательство в личную жизнь. Контакт становится поверхностным, формальным, а так как формальное общение у нас не принято и даже презираемо, то оно может и вовсе пресечься.

– Проблема контакта с сыном снята с повестки дня, – с горькой усмешкой сообщил один наш знакомый. – О своих делах рассказывать неохота – ему неинтересно. О девушке, с которой он встречается, нельзя. Это он называет допросом. Про институт тоже не спроси – это слежка. Сколько ему платят в фирме, в которой он подрабатывает, и что он вообще там делает – коммерческая тайна. Про его литературные и музыкальные пристрастия тоже лучше помолчать, потому что одобрить этот интеллектуальный «попкорн» я не могу, а скажешь как есть – не миновать скандала. Остается обсуждать покупки. Но поскольку крупные приобретения бывают достаточно редко, а вести ежедневный диалог о сортах йогурта нормальному человеку трудно – я все-таки не  говорящая инфузория! – получается, что тем для общения нет.

А вот еще более горькая исповедь, на этот раз мамы: «Скажите мне как специалисты, нужно ли что-то делать с ребенком (он, правда, у меня уже взрослый, в десятом классе), если у него… ну, в общем, другая ориентация? Знаете, началось это с секции ушу. Тренер у него там был или, как он его называл, Учитель, лет сорока… Ну, короче, внушил нашему наивному дурачку, что таким путем – ну, вы понимаете, каким – передается духовная энергия. Знаете, мы с мужем когда догадались, чуть с ума не сошли. Хотели поехать к этому негодяю, муж до сих пор жалеет, что тогда его не убил… так сын устроил истерику, напугал нас, что из окна выбросится… Если б у себя дома – мы вообще-то с Кавказа – так там, знаете, мы бы не испугались его угроз. Дом одноэтажный, сколько ни бросайся – не разобьешься. А тут мы на восьмом. Подумали: мало ли что… Я пошла к психологу в кризисный центр, они там вроде что-то делают с трудными подростками. Так мне знаете что сказали? – “Никакой он у вас не трудный, – говорят. – Это вас надо лечить, если вы хотите влиять на его сексуальные предпочтения. Какое вы имеете право давить? Гомосексуализм совершенно нормален. Это все равно как одним нравятся апельсины, а другим – яблоки”. После этого, знаете, мне вообще жить не хочется. И правда, надо лечиться, а то все чаще и чаще про окошко думаю. А сын, узнав мнение психолога, наоборот, успокоился, совершенно перестал нас стесняться. Муж, почернел, состарился. Представляете, что такое для кавказца единственный сын?!»

На вопрос, пытались ли родители в самом начале этой трагедии применять к мальчику какие-то воспитательные меры, мать с готовностью ответила: «Наказывали! Строго наказывали! Отец, знаете, на целую неделю запретил играть  на компьютере, мобильник вообще отобрали, но это ничего не дало. А что мы еще можем? Не будешь же его запирать или бить. Сейчас это не принято. И денег карманных не лишишь – знаете, ребенку то соку хочется, то видеокассету в прокате взять… Нам и так психолог сказал, – не из кризисного центра, а другой, – что мы слишком авторитарны».

 

Н е д и р е к т и в н о е  н а с и л и е

Мы привели эту исповедь почти целиком, чтобы сэкономить на комментариях. Попробуем двинуться дальше, задавшись вопросом: а что такое в свете современного либерализма идеальная семья? С одной стороны, без пресловутого конфликта «отцов и детей», а с другой, объединенная не только общей жилплощадью. Другими словами, в каких случаях  влияние взрослых на детей расценивается как допустимое, а то и желательное? Ну, например,  сторонники  недирективной педагогики весьма директивно указывают  родителям  на необходимость воспитания у детей «сексуальной культуры». Причем как можно раньше. И родителей, которые последуют этим советам, никто не упрекнет в давлении. Хотя крупнейший детский психиатр профессор Козловская Г. В. называет раннее сексуальное просвещение даже не давлением, а разновидностью психического НАСИЛИЯ, поскольку для этого необходимо сломать важнейший защитный механизм – механизм стыда. И ведь именно он, стыд в сфере интимного, служит одним из главных критериев психической нормы. Таким образом, попирая естественный стыд, ребенка толкают в область психопатологии, но современные либералы не квалифицируют это как давление, потому что в «дивном новом мире» (заголовок романа-антиутопии Олдоса Хаксли) должны стать привычными и узаконенными все виды разврата.

Не будет обвинена в давлении и мать, склоняющая дочь к аборту, т. е. к убийству младенца в утробе. Напротив, ее давление, даже в форме угрозы выгнать беременную дочку на улицу, будет оценено положительно: мама приучает легкомысленную девушку к ответственному родительству.

А кто заподозрит в давлении отца, который, придя с работы, первым делом включает телевизор и сидит, уставившись в него, пока не заснет? Скажи ему, что он давит на ребенка, – искренне возмутится. Среди таких отцов, наоборот, очень много поклонников свободы. «Это мать давит, – скажет он вам, – когда требует с ножом к горлу, чтобы мальчишка соблюдал в комнате порядок или здоровался с гостями. А может, у него настроение плохое? Он что, даже на это не имеет права? Я-то никому ничего не навязываю: хочет – смотрит, не хочет – в своем углу играет».

Сын хоть и в своем углу, но никуда не может деться от агрессивного шумового фона (стрельбы, криков, стонов) или от известий про сгоревших заживо детей. Почему же это не считается насильственным вторжением в его внутренний мир, и без того хрупкий, а следовательно, нуждающийся в усиленной защите?

Получается, что «давить»  нельзя,  только  если обуздываешь дурное и прививаешь хорошее. Иными словами, воспитываешь, питаешь возвышенное в ребенке, помогаешь ему восходить от образа к подобию Божию. А если низводишь образ до безобразия, убиваешь чистоту и насаждаешь порок – так ты молодец, ты свой парень.. И даже многие православные люди очень боятся «давить». Мотивировки разные: страх потери контакта, уход от конфликтов, опасение, что дети, когда вырастут, будут попрекать в жестокости. Но подоплека одна: терпимость к греху эти люди отождествляют с христианской любовью.

В этом и кроется главная уловка лукавого. Ведь  противники давления опираются на известные слова апостола Павла: «Любовь долготерпит, милосердствует… не раздражается, не мыслит зла… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13, 4–5, 7). Но апостол Павел проповедует любовь к человеку, а вовсе не к его порокам. К грешнику, а не к греху. И наивысшая любовь к грешнику как раз состоит в том, чтобы отвратить его от греха. «Братия! если кто из вас уклонится от истины, и обратит кто его, пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов», – говорит апостол Иаков (5, 19–20).

А святой Иоанн Златоуст прямо отвечает тем, кто боится попреков и ссор: «Если увидишь брата погибающим, пусть он тебя бранит, пусть оскорбляет, пусть бьет, пусть угрожает сделаться твоим врагом, пусть делает что бы то ни было другое: все перенеси благодушно, только бы тебе приобрести его спасение. Пусть он соделается твоим врагом, зато Бог будет твоим другом». А чуть раньше говорится: «И у врача больной часто разрывает одежду. Но врач не перестает из-за этого лечить его. Если же заботящиеся о телах показывают столько усердия, то как неуместно предаваться беспечности, когда гибнет столько душ…» (св. Иоанн Златоуст. «Против иудеев». Слово четвертое. М., «Лодья», 2000, с. 52).

 

В  д у х е  к р о т о с т и

Конечно, христианам не следует злобствовать. Апостол Павел учит исправлять грешника «в духе кротости» (Гал. 6, 1). Но дух кротости – это отнюдь не смирение перед злом. Иначе святитель Николай Чудотворец, оказавший давление на Ария как морально, так и физически – оплеухой, не был бы назван в тропаре «образом кротости». А святитель Лев Катанский, еще более жестко «надавивший» на оппонента, не был бы причислен к лику святых.

Он жил в VIII веке, был епископом в Катанах, на острове Сицилия. Святитель старался убедить местного  колдуна Илиодора не заниматься чародейством, но тот никак не вразумлялся. А однажды дошел до такой наглости, что начал колдовать прямо в храме, произведя большое смущение в народе. Увидев людей, бесновавшихся под влиянием Илиодоровых чар, святитель Лев понял, что время увещеваний прошло. Он вышел из алтаря и, набросив на шею Илиодора омофор, будто петлю лассо на дикого жеребца, вывел его из храма. Можно себе представить, как неистовствовал, пытаясь вырваться, колдун. Но омофор удерживал его крепче любой цепи. Дойдя до площади, святитель приказал разжечь костер и вступил в огонь вместе с чародеем. Илиодор сгорел в огне, а епископ Лев остался совершенно невредим. Это чудо прославило его как святого при жизни.

А еще Лев Катанский славился добротой и милосердием.

Так что ошибочно христианской любви противопоставлять ненависть. Ненависть к человеку скорее противостоит любви страстной, плотской. Собственно, это страсти-антиподы, нередко обреченные на роковую взаимосвязь, как сиамские близнецы. Христианская любовь тоже неразрывно связана с ненавистью. Точнее, она вмещает в себя ненависть, только не к человеку, а к греху. Антипод же христианской любви есть равнодушие – основа толерантности. И в последние времена, по словам святых, в мире оскудеет любовь. Чему противники «давления» вольно или невольно способствуют.

Ирина Медведева, Татьяна Шишова

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.
Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!