Взыскание рая в песенной поэзии Владимира Высоцкого

Источник: портал СЛОВО

Духовно-нравственные и религиозные аспекты поэтического мира В.Высоцкого не раз становились предметом внимания писавших о его творчестве.

Исследователями и критиками высказывались полярные точки зрения о соотношении творчества барда с христианской традицией. Если для одних он лишь кощунствующий “заложник отступничества” от евангельских заповедей (М.Кудимова, Н.Переяслов, А.Симаков), то иные, напротив, склонны отводить христианской системе ценностей “роль организующей силы” (О.Шилина) в произведениях Высоцкого. Наиболее перспективными представляются интерпретации, учитывающие противоречивое и болезненное для самого поэта соединение насмешливо-иронического, а иногда и богохульного отношения к церкви и религиозным догматам – с тоской по вере, тягой превозмочь отъединение от Бога, мучительное незнание о Нем (М.Ходанов, Д.Курилов, А.Ананичев  и др.). Объективное исследование этой проблемы невозможно без понимания всей сложности самоопределения в отношении к религиозному миросозерцанию художника, сформировавшегося в атеистическую эпоху, которая вытравила из душ многих его современников духовный, мистический опыт бытия, навязав вместо этого абстракцию “общечеловеческого гуманизма”.

Владимир Высоцкий

Владимир Высоцкий

Страждущий, мятущийся дух лирического героя “Моей цыганской” и “Райских яблок” противоречивейшим образом сочетал в себе деструктивную иронию, направленную на евангельские сюжеты и образы (“Песня про плотника Иосифа, Деву Марию, Святого Духа и непорочное зачатье”, 1967) с напряженной жаждой веры, глубинным осознанием своего несовершенства. Эти коллизии в личностном самоопределении персонажей песен Высоцкого обуславливают актуальность задачи по выявлению в произведениях поэта-барда того, какими путями художественно выразился в них взволнованный поиск рая, личностного знания о Боге, – в песнях, которые, по словам свящ. М.Ходанова, “охватили всю боль эпохи”  и в значительной мере явили воплощение надрывного голоса стремящейся “опамятоваться” нации.

“Сюжет” взыскания героем Высоцкого рая и Божьей благодати – сквозной в его стихотворениях – имеет сложную динамику.

В ранних, “блатных” песнях (“Счетчик щелкает”, 1964, “Ребята, напишите мне письмо…”, 1964, “Про черта”, 1965-1966, “Песня про космических негодяев”, 1966 и др.) очевидно болезненно-сладострастное чувствование героем своей греховной погруженности во тьму “жизни бесшабашной”. Но в недрах “блатной” тематики и образности все определеннее проступает бытийное содержание: повторяющиеся мотивы “конца пути”, где “придется рассчитаться”, и особенно неминуемого Страшного суда, под которым разумеется отнюдь не только уголовное наказание (“Все ерунда, // Кроме суда // Самого страшного”), ложатся в основу еще не вполне осознанной самим героем аксиологии его жизненного пути.

Характерно, что в стихах-песнях Высоцкого встреча героя с силами ада происходит раньше, чем с соприкосновение с Высшими сферами бытия. В трагикомическом стихотворении “Про черта” фигура царя тьмы предстает в качестве двойника самого лирического “я”, боящегося остаться один на один со своей одинокой больной душой: “Но лучше с чертом, чем с самим собой…”. Попытка заполнить внутреннюю пустоту бесшабашной, хмельной игрой с теми мистическими силами ада, чью власть над собой герой еще не вполне осознал, оборачивается для него трагичной в своей разрушительности иронией, направленной на собственную душу и целый мир.

Внушенное богоборческой идеологией утопическое представление о могуществе человека перед лицом надмирных стихий бытия получило художественное воплощение в “Песне космических негодяев”. В ролевом монологе дерзких покорителей космоса, где “страшней, чем даже в дантовском аду”, людей, забывших “десять заповедей рваных”, – воздвигается масштабное “здание” человекобожеской утопии, согласно которой “вечность и тоска – игрушки нам!”:

На бога уповали бедного,
Но теперь узнали: нет его –
Ныне, присно и вовек веков!

Последующий путь героя песен Высоцкого во многом проникнут самозабвенной, доходящей до душевной обнаженности устремленностью от адского “мрака греховного” к обретению рая, стихии света. Исследователи неслучайно обращали внимание на существенную роль мотива прохождения, преодоления границ, всяческих пределов в пространственной организации поэтического мира Высоцкого . В ряде стихотворений-песен, повествующих об экстремальных жизненных положениях персонажей, которые требуют от человека героических душевных усилий (“Две песни об одном воздушном бое”, 1968, “Песня о двух погибших лебедях”, 1975 и др.), именно в напряженном переживании горя, катастрофы рождается живое, личностное обращение к Богу, чувство причастности райской благодати и вечности:

И я попрошу Бога, Духа и Сына, –
Чтоб выполнил волю мою:
Пусть вечно мой друг защищает мне спину,
Как в этом последнем бою!

Наиболее зримо движение героя Высоцкого от суетного мира к сакральному измерению бытия явлено в таких произведениях, как “Моя цыганская” (1967-1968), “Кони привередливые” (1972), “Баллада об уходе в рай” (1973) и др.

В песне “Моя цыганская”  из недр потаенной, подсознательной жизни лирического “я” (“В сон мне – желтые огни, // И хриплю во сне я…”) рождается неуничтожимая и не утоляемая праздной повседневностью жажда подлинной душевной и духовной радости: “Но и утром все не так, // Нет того веселья…”. Терзающее опьяненную душу забывшего о Боге русского человека бытийное чувство того, что “все не так, как надо”, предопределяет здесь “зигзагообразное” метание по миру. От взбирания “впопыхах” на вершину горы – до пребывания у ее подножья, пути “в чистом поле”; от кабака, кажущегося теперь лишь “раем для нищих и шутов”, –  к церкви, с которой у героя тоже обнаруживается разлад: восполнить одним стихийным эмоциональным порывом вакуум постоянной практики духовной жизни  оказывается невозможным:

Нет, и в церкви все не так,
Все не так, как надо!

В движении лирического “я” “Моей цыганской” не высказанная до конца надежда на обретение райского блаженства сплавлена с самыми крайними формами отчаяния и богооставленности, что отразилось в стихотворении и на уровне цветовой гаммы.  “Тьме”, “полумраку” противостоит гармония небесного цвета, преображающая природу: “В чистом поле – васильки, // Дальняя дорога”. Лирическая исповедь произносится здесь как бы на исходе дыхания, на пределе словесного выражения: “Света – тьма, нет Бога!”, “хоть бы что-нибудь еще”… Оказавшись в ситуации полной утери внутренних опор, герой стремится оживить в себе народный опыт восприятия мистических сил, нашедший выражение в фольклорной культуре. Аксиологическая перспектива “дальней дороги” жизни человека, не нашедшего Бога, приобретает в песне трагически-безысходную окрашенность:

Вдоль дороги – лес густой
С бабами-ягами,
А в конце дороги той –
Плаха с топорами…

Преобладающий в стихотворении модус трагической иронии в самоосмыслении и познании мира имеет преимущественно деструктивную направленность, но вместе с тем за этой иронией таится желание освободиться от миражей, очиститься от всего того, что “не так”, ощутив в обращении к “ребятам” диалогическое соприкосновение с народной судьбой и бедой:

И ни церковь, ни кабак –
Ничего не свято!
Нет, ребята, все не так!
Все не так, ребята…

В “Конях привередливых”  стихийные силы души также влекут героя к “краю” бытия, к тому, чтобы ощутить полноту жизни не только в земном (“ветер пью, туман глотаю”), но и в загробном существовании: мифопоэтический образ погоняемых им коней воплощает здесь движение в “пограничном” пространстве. Главной целью подобного безудержного, вызывающего “гибельный восторг” галопа становится встреча с Богом, раем, обретение в этой сокровенной встрече Высшего смысла существования. Однако духовная неготовность героя к подлинному общению со Всевышним вносит ноту болезненного отчуждения его от рая и райской жизни, где он чувствует себя неловким гостем, оказавшемся, как в известной евангельской притче, на брачном пиру одетым в небрачную одежду (Мф. 22,12):
Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, –
Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!
Сам образ рая в восприятии лирического “я” предстает тут раздвоенным и напоминает гибельное пространство ада. В художественной реальности произведения оказывается очевидным, что не Бог своей властью лишает человека райского блаженства в загробном пути, но сама отягощенная грехом душа оказывается не в силах приобщиться к этому блаженству. В песнях Высоцкого вновь и вновь образно запечатлевается состояние мучительного взыскания Бога, рая, оборачивающегося для героя трагическим разочарованием не-встречи.

Яркое художественное воплощение этот поиск получает в песне-балладе “Райские яблоки” (1978).

Как и в “Конях привередливых”, жаждущая соприкосновения с райской гармонией душа героя устремляется в рай  галопом “на ворованных клячах”. Но, лишенный духовного зрения, он видит там лишь “сплошное ничто”, подобие советской лагерной системы, исключающей внутреннюю свободу: “И среди ничего возвышались литые ворота, // И огромный этап – тысяч пять – на коленях сидел…”. Внедренное советской действительностью тотальное чувство несвободы оказывается  всеобъемлющим впечатлением от мира и распространяется даже на интуиции о загробной жизни. Сложность авторской эмоциональности в стихотворении обусловлена тем, что, усматривая, по сути, в раю торжество зла, которое проявляется в образе длящихся здесь страданий Христа, его голгофских мук за прегрешения мира  (“Все вернулось на круг, и распятый над кругом висел”), герой в то же время направляет на себя горькую иронию над собственной чуждостью  глубинному мистическому опыту: “Это Петр Святой – он апостол, а я – остолоп…”. Знаменательно, что в ходе работы над текстом произведения поэт последовательно ослаблял первоначально саркастические ноты в изображении рая , стремясь, вероятно, преодолеть мучительную внутреннюю оторванность от него. Происходящее в конце стихотворения возвращение героя на землю и утверждение простых нравственных ценностей верности в любви, свободы стоит воспринимать не как отказ от поиска знания о рае в пользу грешной земной жизни, но как желание через сохранение этих ценностей в душе ощутить Царство Небесное “внутри себя”: “Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок // Для тебя я везу: ты меня и из рая ждала!”. Неслучайно в написанном вскоре стихотворении “Под деньгами на кону…” (1979 или 1980) поединок лирического героя с судьбой, сатанинской силой выводит его на сакральное – в плане художественного пространства и времени – личностное соприкосновение со Христом:

Проскачу в канун Великого поста
Не по враждебному – по <ангельскому> стану, –
Пред очами удивленными Христа
Предстану

Доминирующая во многих стихах-песнях Высоцкого о рае и райской жизни трагическая ирония сопряжена с тем, что к диалогу с Богом, мистическому приближению к раю их герой с трудом прорывается сквозь миражи современности, социальные утопии, расхожие и суетные представления о тайне душевной жизни, – как, например, в случае с  размышлениями об “удобной религии” индусов в “Песенке о переселении душ” (1969):

Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Исуса,
Кто ни во что не верит – даже в черта, назло всем, –
Хорошую религию придумали индусы:
Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

Сам поэт-певец предстает одновременно и несвободным от отрицательного религиозного опыта породившей его эпохи, и настойчиво стремящимся вернуть народу, отдельной личности способность задумываться о трансцендентном смысле своего бытия.

В стихотворении “Переворот в мозгах из края в край…” (1970) в центр выдвигается трагикомическое осмысление утопических представлений о бытийных основах всего сущего, сбитости аксиологических ориентиров, что ассоциируется с содержанием  “Притчи о Правде и Лжи” (1977) и проявляется в призме условно-фантастической, скрыто пародийной в отношении официозного дискурса  сюжетной ситуации насильственного построения рая в аду:

Переворот в мозгах из края в край,
В пространстве – масса трещин и смещений:
В Аду решили черти строить рай
Для собственных грядущих поколений.
<…>
Тем временем в Аду сам Вельзевул
Потребовал военного парада, –
Влез на трибуну, плакал и загнул:
“Рай, только рай – спасение для Ада!”.

“Вывихнутая”, изображенная в зеркале деформированного лживой идеологией мировосприятия картина бытия остается в данном произведении ареной извечного противостояния Божественных и дьявольских сил, однако здесь явлено, насколько современное сознание утратило способность их ясного различения. Потому и Бог художественно выведен тут то в облике Инквизитора (“А Он сказал: “Мне наплевать на тьму!” – // И заявил, что многих расстреляет…” ), то как страждущий за творящуюся неправду Христос, который из лицемерного, напоминающего мотивы  “Райских яблок” рая спускается на землю и превращается в   нищего, юродивого:

И Он спустился. Кто он? Где живет?..
Но как-то раз узрели прихожане –
На паперти у церкви нищий пьет.
“Я Бог, – кричит, – даешь на пропитанье!”…

Событие, запечатленное в приведенных строках, обретает символические черты и оказывается в высшей степени созвучным древним народным чаяниям воздвигнуть “Царство Духа” в земном мире. Рисуемый в произведении образ Христа, который появился на земле неузнанным, имеет глубокие корни в фольклорной культуре – в частности, в сюжетах, получивших распространение в народных духовных стихах, таких, к примеру, как “Встреча инока со Христом” и др.  Для лирического героя, занимающего позицию взволнованного “созерцателя” жизни трансцендентного и земного миров, это событие знаменует как возможность личного приближения ко Христу, пусть и воспринятому пока в столь “очеловеченном” качестве, так и подспудную причастность древнейшим пластам народного религиозного опыта.

В  антиутопической дилогии “Часов, минут, секунд – нули…” и “И пробил час – и день возник…” (до 1978) в изображении предпринятого человечеством “проекта” по отмене смерти (здесь прозвучали, возможно, невольные отголоски  идей Н.Федорова) и построению земного рая, ассоциирующегося с перспективой “безнаказной жизни”, обнаруживается полная утеря современной душой внутреннего знания о рае и аде, о смысле данной оппозиции в свете проблемы духовного самоопределения личности: “Вход в рай забили впопыхах, // Ворота ада – на засове…”. “Казенный”, намеренно овнешненный стиль изображения подобных деяний подчеркивает их подчиненность духу советской коммунистической утопии о “празднике всей земли”, наступление которого “согласовано в верхах”. Показательно, что кульминацией этого развивающегося в русле “фантастического реализма” сюжета оказывается сбой установленного сверху “контроля” над жизнью и смертью, вызванный непредвиденной смертью персонажа – “от любви… на верхней ноте”. Стихия подлинного чувства, мир душевных переживаний и здесь оказываются у Высоцкого сильнее жесткого духа тоталитарной  регламентации:

Недоглядели, хоть реви, –
Он взял да умер от любви –
На взлете умер он, на верхней ноте!

Мироощущение лирического “я” поэта-певца все время балансирует на грани мерцающей надежды на близость ко Христу и отчаянного видения себя “на сгибе бытия, на полдороге к бездне”.

В “Истории болезни” (1976) это отчаяние в соединении с напряженной рефлексией порождает разъедающее душу героя сомнение в разумности Божественного акта сотворения мира и человека, чувствование им личной причастности “истории страны – истории болезни” и как итог – трагичнейшее обобщение о своем времени:

Вы огорчаться не должны –
Для нас покой полезней, –
Ведь вся истории страны –
История болезни.

Имеющие в поэзии Высоцкого глубокий духовный смысл раздумья о Боге и вечной жизни облекаются порой в притчевую, иносказательную форму. Например, в “Марше шахтеров” (1970-1971), связанном внешне лишь с “профессиональной” тематикой, приобщение персонажей к недрам “благословенной Земли” и противостояние темным силам  приобретают метафизическое значение: “Мы топливо отнимем у чертей – // Свои котлы топить им будет нечем!”.

Притчевое начало, глубоко отражающее путь героя Высоцкого к духовному восхождению, наиболее ярко проявилось в таких стихотворениях, как “Баллада о бане” (1971) и “Купола” (1975).

“Баллада о бане” построена на органичном сопряжении конкретной бытовой ситуации и раскрытия глубочайшей душевной работы, совершающейся в герое. В его лирическом монологе отчаянное осознание греховного “смрада” души перерастает во взволнованный поиск райской чистоты и благодатного состояния: “Нужно выпороть веником душу, // Нужно выпарить смрад из нее”. Особый смысл приобретает в этой связи и сакральная символика, выстроенная вокруг образа “живительных вод”, который ассоциируется со святой водой, с просветляющим дух личности Святым крещением: “Загоняй по коленья в парную // И крещенье принять убеди…”.  Выражением катарсического преображения внутреннего мира становятся благоговейные думы  понимающего свое недостоинство героя о рае, образ которого создается не прямо, но посредством иносказаний, где предметное значение слов обогащается символическим смыслом:
Здесь нет голых – стесняться не надо,
Что кривая рука да нога.
Здесь – подобие райского сада, –
Пропуск тем, кто раздет донага.

В стихотворении “Купола” жажда лирического “я” очиститься от греховной скверны, “грязи жирной да ржавой” проецируется на драматичную судьбу “опухшей” от духовного сна России. На уровне звуковой организации стихотворения превозмогание косности существования ради встречи с Богом и раем выразилось в проходящем через весь текст “противопоставлении” обилию глухих и взрывных согласных – “певуче-сонорной, насквозь просвеченной гласными темы золотых куполов, колоколов и колоколен”. Здесь запечатлелась сокровенная тяга русской души  ощутить единство земного “горько-кисло-сладкого” бытия Родины и райского, Господнего мира, которому эта земля небезразлична. Неслучайно образ небесной стихии, заповедного райского пространства получает  вещественное воплощение (“В синем небе, колокольнями проколотом”), а пробуждающаяся от сна страна, ее обращенные ко Всевышнему купола образно ассоциируются с больной, но сохраняющей веру в  исцеление душой лирического “я”:

Душу, сбитую утратами да тратами…
Залатаю золотыми я заплатами –
Чтобы чаще Господь замечал!

Тернистым и несвободным от тяжелейших срывов, обусловленных как личностными факторами, так и духом времени, был путь лирического героя поэзии Высоцкого ко встрече  с Богом и раем. Не имевший сам постоянного религиозного опыта, поэт в то же время многими исповедальными, балладными песнями, обладающими мощным потенциалом образно-символических, притчевых обобщений, основываясь на силе творческого прозрения  Высшего смысла индивидуального и общенационального бытия, – исподволь возвращал своим соотечественникам понимание весомости тех духовных вопросов, над которыми бились, страдали персонажи его остро драматичных произведений.

В одном из итоговых стихотворений 1980 г. (“И снизу лед и сверху – маюсь между…”) герой нечеловеческим усилием воли пробивает тот “лед сверху”, который препятствовал духовному росту. Мудро осознавая подвластность своей судьбы Высшей воле, он предощущает бытийную значительность грядущей по истечении земных сроков встречи с Творцом:

Мне меньше полувека – сорок с лишним, –
Я жив, тобой и Господом храним.
Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед Ним.

Скачать

Памяти Высоцкого. «Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу, может, кто-то когда-то поставит свечу…»

Позволю себе несколько слов о том, что такое Высоцкий для меня. Честно скажу: то, что он был некрещен, – это мояличная боль. Я не могу помянуть его на литургии как христианина. Но он был для меня детоводителем ко Христу. Я иногда говорю: родители меня научили говорить, а думать научил меня Высоцкий.

Религия в жизни Владимира Высоцкого

Владимир Высоцкий, храня в себе генотип многих поколений предков-христиан, прекрасно понимал, что есть мир духовный. И Бога он, несомненно, признавал. Вместе с тем, будучи человеком нецерковным и страстным, отличаясь максимализмом в отношении к жизни, ощущая трагедию жизни и смерти, он мучился и страдал от разрывавших его вековечных проблем, которые безуспешно пытался решить сам, без опоры на христианские законы духовной жизни.

28 Июн 2009 | Протоиерей Михаил Ходанов | Продолжение

Военные баллады Владимира Высоцкого

А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк, Горящие русские хаты, Горящий Смоленск и горящий рейхстаг, Горящее сердце солдата.

«Если ж женщину я повстречаю…»: женские образы в стихах-песнях В.Высоцкого

Многочисленные женские образы встречаются уже начиная с ранних «блатных» песен, где, при общей тенденции к их снижению, рассыпаны и оригинальные психологические штрихи.

28 Июн 2009 | Илья Борисович Ничипоров | Продолжение

Василий Шукшин и Владимир Высоцкий: параллели художественных миров

Шукшин и В.Высоцкий как художники сформировались и заявили о себе на рубеже 1950-х – первой половине 1960-х гг., в эпоху коренных сдвигов в общественном и культурном сознании, постепенного обретения утраченных духовных ориентиров.

28 Июн 2009 | Илья Борисович Ничипоров | Продолжение

Владимир Высоцкий – это путь человеческой свободы

Протодиакон Андрей Кураев заявил, что песни барда помогли ему изменить собственную жизнь, и выразил сожаление, что жизнь артиста оборвалась так рано. «Владимир Высоцкий – это путь человеческой свободы. К сожалению, многие люди используют свободу только для собственной деградации, редкие люди – для собственного преображения и творчества. Высоцкий смог сделать и то, и другое», – заявил отец Андрей

28 Июн 2009 | Протодиакон Андрей Кураев | Продолжение

Взыскание рая в песенной поэзии Владимира Высоцкого

Тернистым и несвободным от тяжелейших срывов, обусловленных как личностными факторами, так и духом времени, был путь лирического героя поэзии Высоцкого ко встрече с Богом и раем.

28 Июн 2009 | Илья Борисович Ничипоров | Продолжение

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Владимир Высоцкий: в канун именин

И после смерти он понуждает нас расправить плечи

Владимир Высоцкий. Военные песни и баллады

Военные песни и баллады Владимира Высоцкого - одни из самых сильных и любимых народом

Владимир Высоцкий — «Есть, что спеть перед Всевышним» (+ Песни в исполнении прот. Михаила Ходанова)

Однажды в разговоре со своим приятелем-семинаристом, когда тот стал ругать Высоцкого, я вдруг спонтанно и горячо…

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: