Я – фарисей

"Фарисей на самом деле вовсе не хвастается перед Богом, подумалось мне. Фарисею страшно. И он припоминает то, что закон научил его считать «добрыми делами», проверяет средства защиты" - священник Сергий Круглов к сегодняшнему евангельскому чтению о мытаре и фарисее.

Люди, которые давно в Церкви, чувствуют весну еще и так: вот Крещение прошло, а вот и «Покаяния двери» на Всенощной запели , значит, всё, дело к весне. Как с ледяной горки: долго лез на нее, лез, долез – и вот сел на санки, оттолкнулся, и эххх!.. Хоть и морозы еще, а быстрее времечко полетело, в сторону Великого поста, а там и Пасха ближе близкого.

И Неделя о мытаре и фарисее – как первая кочка на этом стремительном пути, первое напоминание: тряхнет, не даст забыть о главном.

«Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, чтó приобретаю» (Лк. 18, 11-12)…

В первые годы своего пребывания в Церкви я читал разные толкования этой притчи и навык, как, наверное, и многие, держать в уме, что мытарем быть хорошо, фарисеем – плохо. В соединении с тем, что я еще и священник, это осознание прежде всего было для меня предметом проповеди, то есть жанра, в котором наиболее употребительно обтекаемое безличное «мы все»… Нехороший фарисей осуждает мытаря, гордится собой (хотя, к слову сказать, в жизни-то мы нередко видим и мытарей, сиречь закоренелых грешников, у которых гордыни не меньше, чем у фарисеев, и они умудряются вроде и раскаиваться, но при этом как-то так эффектно гордиться своими грехами, что диву даешься, взять хотя бы иного пропойцу или бабника… Ну, не о мытарях я веду сейчас речь), словом, чада, не будем же «мы все» уподобляться фарисею, вещал я когда-то народу Божию.

Что ж, я был молод когда-то… Молодость ведь , помимо прочего, означает еще и неизношенность, наличие каких-то сил – не вышеестественно благодатных, специально Богом данных, а просто естественных, человеческих, и телесных, и ментальных, и чувственных. Но идут года, нарастает немощь… Сейчас я подозреваю, что немощь эта, иссякание сил молодости – не столько зло, сколько дар, но совершенно особый. В частности, немощь моя иногда открывает мне в, казалось бы, сотни раз перечитанных строках Евангелия нечто совершенно новое, и эти открытия бывают обескураживающи и невыносимы, как невыносим до боли бывает свет для того, кто привык к темноте.

Одно из таких открытий показало мне, что фарисей – это я. Показало, ПОЧЕМУ ИМЕННО и В ЧЕМ я фарисей. И почему, осознав это, я все же не смогу моментально этого фарисея от себя отодрать, взять и перестать им быть, и привычно осудить фарисея из притчи у меня язык не повернется, и говорить в пятисотый раз с амвона на тему «мытарь – хорошо, фарисей – плохо» совсем уж как-то нет у меня былого проповеднического вдохновенья.

Бывает, проснешься в глухой час ночи, под утро, часа в три, и уснуть не можешь… Пойдешь воды попьешь, валидол какой-нибудь отыщешь. Всю свою немощь, гнилость телесную и душевную чувствуешь всем собою. И умереть боишься как-то особо пакостно, безнадежно… И тут как тут – нечто похожее на тревожную воспаленную совесть, навалится, дышать не дает, от нее-то, собственно, и просыпаешься.

В «Лествице», по-моему, это состояние названо «демоном предутренним», но понимаешь, что просто так, без причины, даже и демон к тебе не привяжется, заслужил. Одним словом, как ни назови это состояние, а не становится легче. Молишься, конечно, тужишься, но не как бывало прежде, не как удалой воин с мечом, врага отгоняющий именем Христовым, а частью механически, как за соломинку цепляешься, частью – мычишь через силу что-то изнутри (представляю, как там Ионе было в рыбьих кишках, какое уж там иконописное благообразие), и в этой искренности – режущий ясный свет, и Господь в этом свете – на кресте, смотрит на тебя из такого далека, и с такой печалью и с укором… Простите, полнее даже приблизительно не могу описать, слов не подберу.

Вот в такой час понял я евангельского фарисея, и понял, почему я – фарисей (повторяю, я тут только о себе говорю, просто, может быть, кому-то еще пригодится).

Фарисей на самом деле вовсе не хвастается перед Богом, подумалось мне. Фарисею страшно. И он припоминает то, что закон научил его считать «добрыми делами», проверяет средства защиты.

0_1d989d_bddcfeab_orig

Вот и мне в тот раз стало страшно. Умрешь, говорит мне предутренний демон, и что дальше? Дальше Суд. Он и при жизни, конечно, Суд, но в земной жизни по-другому устроено, тут тебе пока еще удается прятаться от Суда и от людей под личиной «батюшки Сергия»… А там – всё. Там от Суда не скрыться. И схема его проста: у Судьи – точный список всех твоих мерзостей. И днем, пока спасительная пелена обыденности кое-как прикрывает тебя, ты нарабатываешь себе каких-никаких «добрых дел», служишь там, добро кому-то (сомнительное) делаешь, статьи вон просветительские пишешь, что там еще. Набираешь бонусов, чтобы ими защищаться от обвинений. Как в карточной игре: есть козырь – есть чем покрыть, отбить ход партнера…

И вот в этом месте не знаю, как именно, но что-то произошло, наверно, Господь вмешался, но демон умолк. Я бы даже сказал, заткнулся, такое было ощущение.

И мне вдруг стало смешно. Не шибко веселый смех сквозь немощь и гадость смертную, как-то так. Я басню вспомнил, Льва Толстого. Про обезьяну и горох. Помните ее? Несла обезьяна полные пригоршни гороху, обезьяна жадная, боится просыпать добычу. Раз – и упала горошина! Обезьяна занервничала, ну тужиться поднять горошину – ан рассыпала и всё, что несла.

Вот тут и притча про фарисея на ум пришла. И увидел я себя: стою такой голый, жалкий перед Судьей, в трясущихся руках – горошины «добрых дел»… «Не таков все-таки, как вон тот мытарь»… Смех и грех, вот уж точно.

Ну, а потом утро пришло, стало как-то легче: вот снова день, ты еще живой, еще можешь шевелиться – слава Богу. Нет, и грехи никуда не делись, и немощи, и смерти страшно, но все ж таки легче: что-то такое Бог делает, даже без слов, что легче становится.

И теперь мне фарисея из притчи как-то жалко. И Богу, думаю, всех жалко: и его, и меня, и того мытаря. И всех нас Он неизреченно принимает. Значит, ничего, надо продолжать свой путь.

И еще думаю: а что, если нет у Судьи никакого списка моих грехов, припасенного специально, чтоб меня прижучить? Если Судья и Прокурор – не одно и то же? И дела закона исполнять надо, но для чего-то совсем другого, а не для того, чтобы ими на Суде оправдываться? И зря я эти горошины «добрых дел» собираю в копилку и трясусь над ними: всё равно ведь не донесу, а донесу – в Божьи ворота с этой ношей и пролезть-то не смогу?..

Что, если на настоящем, Божьем, Суде – всё совсем, совсем ПО-ДРУГОМУ?

Может такое быть?

Я думаю ( делюсь только своим чаяньем), что вполне может.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Когда Христос не нужен

Знают, что Бог есть. Знают, что будет Суд. И… ничего не делают

Две ловушки фарисейства

Можно сколь угодно стремиться к правой вере согласно постановлениям соборов и святых отцов, но без смирения…

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!