«Я не сторож. Я – церковнослужитель»

Уборщица или церковный сторож иногда оказываются первыми, кого мы встречаем, переступая порог храма. Потом мы уже редко обращаем внимание на этих людей, привыкаем считать их обслуживающим персоналом. А что думают о своей работе те, кто сторожит и убирает храм? Диакон Димитрий Павлюкевич записал монологи самых незаметных служителей Церкви.

«Для уборщицы в храме уборка – это дополнительная работа»

Людмила Александровна Тереневич, 48 лет, уборщица Свято-Покровского кафедрального собора г. Гродно.

Для меня церковь – это свято. Я прихожу на работу и радуюсь. Меня радует вот эта тряпка половая, вот эти подсвечники, которые надо чистить. Часто бывает такое чувство: «Сейчас полечу». Но потом конечно понимаешь, что крылышек нет, и даже не намечается. И еще наша работа заключается не только в том, чтобы полы мыть и подсвечники чистить. Для уборщицы в храме уборка – это дополнительная работа.

Хотя, конечно, в церкви должно быть все идеально чисто. И мне всегда приятно, когда приходит человек и говорит: «Ой, как у вас чистенько и аккуратненько!»

Но это для меня не самое важное. Самое важное – это когда человек придет в церковь и ему понадобится хотя бы мизерная помощь, и ты сможешь ему хоть чем-то помочь. Даже если его отправить к священнику или человеку знающему – ты же ему все равно оказываешь помощь.

Людмила Александровна

Людмила Александровна

Я помню, как в храм зашла бедная, мятущаяся мать, у которой вот-вот может умереть новорожденный ребенок в больнице, которого нужно обязательно быстро крестить. А в этот момент весь храм готовится к праздничной службе. Вот в такие моменты все ненужное отпадает. Ты понимаешь, что нужно во что бы то ни стало найти священника.

Помню, тогда вышел кто-то из пономарей, и я ему говорю, что вот у женщины проблема, надо скорее сообщить настоятелю. А он то ли застеснялся, то ли замялся, ну, бывает с каждым, мол, не могу, мне кадило надо чистить. Я ему говорю: «Что значит – не могу?! Иди и скажи!» И настоятель уже через 5 минут нашел священника и отправил в больницу. Проблема решилась.

Вот это, как я понимаю – главное в нашей церковной работе. Причем все делают одинаковую работу: и сторож, и кассир, и уборщик. Это люди, которые постоянно находятся при церкви. Они постоянно должны помогать тем, кто приходит. Это наша миссия, наше служение.

И я такими моментами в храме живу. Бывает, иногда не хочется общаться. Бывает и сам человек не хочет открываться. Мрачный такой приходит. Но надо уж как-то себя перебороть и помочь ему.

Но при этом всегда нужно помнить об одной очень важной грани. Все мы должны направлять этих людей к священникам, чтобы их вопрос был разобран знающим человеком. Моя функция – успокоить, скоординировать, направить. А вот что-то советовать, говорить, наставлять – я не решаюсь. Есть священник, который для этого учился в семинарии и академии. Иначе можно такого наговорить… Тем более человек я грешный.

  • “До того, как к Богу пришла – всякое было”

То, что до Церкви было – вообще вспоминать не хочется. Когда человек возрастает в Церкви с рождения, с детства, он хоть и ошибается, но это не миллион ошибок, как у того, кто не знает Христа. Вот я такой же миллионер, и мой депозит продолжает расти. До того, как к Богу пришла – всякое было.

А потом у меня папа умер. Любимый папа. И вот когда он умирал, я поняла, что все вокруг глупые, ненормальные. Неправильно так к смерти относиться, как у нас принято. «Там» все будет нормально. Он исповедовался перед смертью, причастился. И умер на день Ангела. И когда он умер, я все равно чувствовала, что я с ним. Он умер, но он рядом.

Конечно, мне хотелось никогда не терять этого чувства близости с ним. И в Церкви оно действительно не прерывается. Может это еще одна причина, по которой я здесь работаю – чтобы больше проводить времени в храме.

Я не сторож. Я – церковнослужитель

Виктор Николаевич Романович, 74 года, сторож Свято-Покровского кафедрального собора г. Гродно.

Я не сторож. Я – церковнослужитель. Это большая разница. Я знаю, что на мне большая ответственность. И не столько материальная, как у охранника, сколько духовная. Мы все, дежурные (сторожа), общаемся с людьми. Каждый день. Нам и по телефону звонят и так приходят. Что-то спросить, узнать. Попробуй ответить грубо – больше не придут. И скажут, что не я плохой, а Церковь плохая.

А вообще я благодарю Бога, что сподобил меня быть церковнослужителем. Я с удовольствием сюда пришел. Это Божия благодать. Я общаюсь во время дежурств со священниками, с прихожанами, и я хоть и маленький человек, но мне это приятно. Я много чему научился от священников.

Мама меня с детства учила Православию. Как только воскресенье, мы с мамой босиком, если лето, ходили в храм. Мама очень расстраивалась, если не ходила в церковь. Если тяжело или приболеет. Мамина мама, Алеся, т. е. моя бабушка, она привила всем нам любовь к церкви. Ее в селе все называли “Алеся святая”. Это, конечно, неправильно, но люди так ее звали, потому что она очень была набожная.

И я старался жить по-православному. Меня хотели принять в партию, но как-то удалось отговориться. Остался беспартийным.

У нас колхоз образовался только в 49-м году. Может, поэтому традиции сохранялись долго. Клуб от нас был через дом. На «Вяликдзень» (Пасху) целую неделю были танцы. Было очень весело. В нашей деревне было 4 музыканта, в том числе и мой отец. В одном конце деревни музыкант играет на улице, девчата танцуют, пыль стоит. И на противоположном конце деревни поют.

Вот допустим, Коляды. У нас Нового года не было. Мы знали, что 1 января уже надо вешать другой календарь, но праздником для нас было Рождество и Коляды. Мама поставит с отцом стол в центре зала, сена наложит, скатерть красивую застелит, кутью поставит. И мы, помолившись, кушаем и благодарим Бога за Его благодать.

На Рождество колядовали, на Пасху волокали. На второй день Пасхи музыкант и женщины пели пасхальные песни: «Хадзіў Хрыстос па ўсей зямлі, Хрыстос Уваскрэс – Сын Божы!». И вот так целая толпа людей с песнями подходили к домам, хозяева высматривали волокальников, и все вместе пели и радовались.

И потом уже кто что мог давал: кто яйцо крашенное, кто кулич, кто колбасу. И так до самого конца деревни. А потом шли в какую-нибудь хату и там разговлялись.

Господь сподобил немножко помочь в строительстве храмов. В трех храмах я успел потрудиться. У меня высшее строительное образование – грех не помочь.

Виктор Николаевич

Виктор Николаевич

Мы с женой сперва ходили в Коложскую церковь. Вообще, это храм 12 века, но в советские годы там был музей истории атеизма. Храм поэтому был, конечно, в запустении. Потом его передали Церкви. И как-то раз я посмотрел, что хор просто так стоит на солее, и я про себя думаю: «Ну неудобно же стоять и петь вот так вот просто».

Я после службы подошел к отцу Анатолию Неробову и сказал: давайте сделаем для хора хоть какой-нибудь клирос. Он говорит, что хорошо было бы. «А как вы сможете?» Я говорю: «Мои руки, а Божий промысел».

Вот и все, и начал трудиться. Я вообще думаю, что главное – только захотеть и знать, что это не я делаю, а Бог. И тогда Господь поможет во всем.

Вот и нам нужен был материал, лес. Поехал к лесничему – договорились без проблем. Потом стал вопрос, как это привезти. Я пошел в воинскую часть – вот вам, пожалуйста, тралер. Надо распилить – вот еще и пилорама. Это все Божий промысел. Не я.

А там уже летом, после работы начал работать. Один сделал и балкон для хора, и лестницу туда, соответственно, и свечной ящик. Не один, конечно. Бог и добрые люди помогали.

  • “Батюшка поставил табуреточку посреди пустыря с бурьяном и отслужил молебен”

Потом мы узнали, что в одном из районов города будут строить новый храм. Мы пришли туда на молебен. Собралось нас где-то 10-15 человек. Батюшка поставил табуреточку посреди пустыря с бурьяном и отслужил молебен. Я когда эту табуретку увидел, у меня аж сердце сжалось. А после молебна он говорит: «Знаете, здесь будет строиться храм. Может, давайте хотя бы поклонный крест установим. Кто его может сделать?»

Я молчу. И все молчат.

Он во второй раз спрашивает. Я тогда своей жене говорю: «Мария, я подыму руку». А она: «Пожалуйста, если ты сможешь».

– Ты что – не веришь, что я смогу?

И я тогда сказал батюшке, что буду делать крест.

Я поехал в деревню. Взял повозку, пилу, спилил сосну. Привез домой. И сделал крест. Он и сейчас там стоит. Все просто. Главное захотеть.

После этого батюшка говорит, надо бы построить временный храм. Я говорю: надо с чего начать? Предложил найти большую хату и ее уже переделать под временный храм. И тут тоже помог Господь – нашли через месяц поисков подходящую. А когда узнали, что это для церкви – еще и в цене уступили.

Там уже и строить начали. Кажется, ну как строить: и людей нет, и денег нет, ничего нет! Зато Бог есть. Построили и освятили. Батюшка, отец Владимир Осадчий, сам помогал каждый день, молодежь организовал. За лето построили.

На первой службе мне вручили медаль святителя Кирилла Туровского за подписью митрополита Минского и Слуцкого Филарета, Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Мне конечно было приятно, но как-то неудобно. Мы все заслужили этой награды, все, кто трудился. А что я? Я только руководил.

А потом отец Владимир посоветовал меня отцу Игорю Шило помогать в строительстве храма в деревне Заболоть, что за 80 км. от Гродно. Мы добирались туда с отцом Игорем его машиной, а если он был занят, я ездил на своем «жигуленке». Мне тогда уже за 70 было. При строительстве активное участие принимали местные жители. Дай Бог им здоровья.

А потом проблема – эта хата стояла так, что от входа в храм на расстоянии двух метров был забор другого хозяина. Католика. Крестным ходом очень неудобно было бы ходить. И притвор нельзя пристроить. И я по благословению батюшки разыскал этого человека. Хорошо помню его слова. Он сказал, что земли нам хватит всем и сказал, чтобы мы брали столько, сколько надо. Люди были очень довольны.

Я счастлив быть сторожем!

Григорий Степанович Гармаш, 67 лет, сторож Свято-Покровского кафедрального собора г. Гродно

Вот меня спрашивают – не стыдно ли быть сторожем. Я счастлив быть сторожем! Меня сюда каждый день тянет. У нас график работы – день через три, так я уже на следующий день скучаю. Правда. Я люблю собор, люблю здесь быть.

По сравнению с той, что у меня была до выхода на пенсию, работа не сложная. После окончания Ленинградского института практически всю жизнь был на руководящих должностях. Последние годы был зампредседателя исполкома в Гродно. Поэтому закрыть-открыть калитку и храм на сигнализацию поставить не сложно. Тут, конечно, ничего тяжелого нет.

  • “Если и вижу бездомных, то не прогоняю. Только пьяными прошу в церковь не заходить”.

Но, с другой стороны, люди ведь, приходя в церковь, первыми встречают не священников, а сторожей и уборщиков. Первую информацию люди тоже от меня получают. Когда службы, как проходят крещения, зачем нужны собеседования. Спрашивают иногда и о вопросах веры. Я уже тут стараюсь не отвечать или у батюшек переспрашиваю. И людей стараюсь не гонять. Я на своем опыте знаю, как неприятно, когда с тобой грубо общаются. Если и вижу бездомных, то не прогоняю. Только пьяными прошу в церковь не заходить.

Поэтому служба наша, конечно, ответственная.

Всю свою жизнь я явственно чувствую, как действует промысел Божий. Мне не надо доказательств, что Бог есть. Когда у меня в советские времена спрашивали, верю ли я в Бога, я отвечал: «Знаю, что Бог есть». В моей жизни Он постоянно был рядом.

Григорий Степанович

Григорий Степанович

Я это ощутил еще в детстве. Я из Украины, из Черниговской области. Родился я в маленьком селе на 100-150 дворов. Я учился тогда в первом классе. Был какой-то праздник. Уже не помню, какой. Я прибежал в класс, кинул портфель и убежал на службу.

У нас в селе не было церкви. Самая близкая церковь была за 8 километров в селе Степанивка. Надо было бежать полем, через жито, которое уже было выше меня. Я не знаю, как я не заблудился. Но я успел на службу в церквушку и назад вернулся. Разве это не промысл?

Вообще же религия была запрещена. В школе если узнают, что дома икона… В общем, вы сами понимаете. Но мой отец пришел с фронта без ноги, и два моих дяди тоже воевали, и нас потому не трогали. Да и сами люди, несмотря на запреты, все равно оставались людьми.

А в нашей начальной школе учителем была еврейка. Ее сына во время войны живым закопали в землю. Она была коммунистка и с орденом Ленина. Она знала, что я удирал в церковь. И в религиозные праздники сама втихаря каждому клала под парту кусочек халвы, а мне, поскольку я пропустил школу, вечером приносила домой.

Людей идейных всегда очень мало. Много ли кто считал комсомол прям-таки делом всей своей жизни? Мы все обыватели и думаем о более простых, земных вещах. Иногда это хорошо. Люди вступали в коммунистические организации, и, может, даже не читали устав, где написано о недопустимости религии у советского человека. Просто вступали в некую общественно-полезную организацию. А ведь многие идеи коммунизма просто заимствованы из христианства.

Просто мы об этом не задумывались. Мне повезло, потому что у меня была очень религиозная мама. Она много знала религиозных песен. Она даже когда умирала, просила, чтобы ее хоронили с песнями. Мы так и сделали.

А теперь все чаще задумываюсь: столько в жизни было разных случаев, что я вообще удивляюсь, как это все могло бы произойти без Божьего промысла.

Помню, перед выпускным вечером мы с моим другом на телеге с лошадью поехали за бочкой пива к железной дороге. Погода начала портиться, надвигалась гроза, и вдруг куда-то побежали люди, обгоняя нашу повозку. Уже потом мы увидели толпу во дворе Патюты – к ним недавно в увольнительную из армии пришел сын Миша. В тот день в него ударила молния. Некоторые уже взяли лопаты и стали его зарывать в землю. Раньше считалось, что это помогает.

Мы с Алешей, моим другом, раскидали этих бабок по сторонам, вынули Мишу из ямы и стали делать искусственное дыхание. Короче говоря, мы его спасли. Что это, если не Божий промысел? Так бы и закопали его, если б Господь нас не послал. Только уже навсегда.

Потом меня призвали в армию, в ракетные войска стратегического назначения. Обслуживал ракеты шахтного варианта. Служба была тяжелейшая. Сначала школа ШМАС (школа младших авиационных специалистов) в военном городке «Остров–3» на Псковщине.

А затем в Заполярье я участвовал в пуске ракеты. Вот это у меня армейская память (Показывает огромный шрам в области шеи). Это от проникших паров окислителя. Мне еще повезло, что он попал именно сюда. 15 человек, которым он попал в дыхательные пути, умерло сразу.

Во время службы я участвовал в испытаниях ракет на сухом топливе. Это было секретное задание, зимой. Мы перевозили 4 ракеты, кругом болотистая местность. Вот впереди река. И мостов в округе нет. А задание по марш-броску было ограничено временем. И приняли решение идти по льду.

Первый тягач прошел, второй выехал на лед и еще не успел выехать к берегу, как зашел третий. Лед не выдержал, и один из тягачей начал тонуть. Представьте: 4 ракеты, у которых определенная температура хранения, допустимая влажность и остальные строгие параметры. Все! Мы не знали что делать. Это ж расстрел! Новейшее оружие, секретная операция.

Но тягач с ракетой можно было спасти, вытянув лебедкой. Только для этого надо было зацепить тягач крюком килограммов в 30. Помню, полковник Бондаренко сказал мне только одно слово: «Сынок». Я все сразу понял.

Первый раз нырнул без крюка, чтобы нащупать, а во второй раз уже с железякой. Меня в партию приняли без прохождения кандидатского минимума и записали золотыми буквами в книгу чести воинской части. Где все посмертно, а я при жизни.

Вот икона, которую мне дала моя крестная, очень верующая. Она всегда была со мной. Когда я нырял, она была в кармане гимнастерки рядом с военным билетом. Я уверен, что мне помог Бог. Потому что нырять с 30-килограммовым крюком под лед все равно, что с жерновом на шее… Из меня, конечно, в части сделали героя, но это был не я. Мне помог Бог!

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии