«Зачем вы пришли, с вами там священники разговаривают»

|
«Вопрос был ударом под дых. Страшным и своей неожиданностью, и попаданием в самое больное. Я мужественно что-то ответила, что в храме я как раз отдыхаю, что там все свои и нас любят, и Саньку, и Господь нас не оставляет. Просто пока тяжело». Какими разными могут быть психологи, и как уберечься, общаясь со «специалистами», рассказывает Татьяна Любимова.

«Ты просто не дорабатываешь!»

Меня накрыло. Прошло полгода с того момента, как сыну поставили жуткий диагноз и выписали из больницы с напутствием : «Если мальчик переживет полтора года, значит, диагноз неправильный».

Первый год мы бились, не щадя сил, и казалось, что вот еще полежим в больнице, найдем лекарство, сделаем укол, еще курс массажа – и Санька станет такой, как все, побежит ножками, начнет лепить куличики в песочнице и говорить смешные слова.

А умные и опытные мамочки подбадривали: «Ты просто не дорабатываешь с ним! Вот мой был такой-то, мы сделали то-то и вот он какой сейчас!»

Мы с Санькой плакали, старались, целыми днями бегали с массажа и уколов в бассейн, из бассейна на ЛФК… Это я сильно потом поняла, что нам достался вот такой вот мальчик, который просто НЕ МОГ, в силу особенностей поражения головного мозга, сделать то, что от него ждали и требовали специалисты и окружающие.

Я начала избегать советчиков, круг общения сжимался, как шагреневая кожа.

До меня стало доходить и то, что наш годовой забег по больницам – это только начало, неразумный спринтерский рывок, забравший много сил, а предстоит, на самом деле, долгий, изнурительный марафон, и неизвестно, кто в нём выйдет победителем, мы с Санькой, или диагноз.

К тому же посыпались неприятности на работе у мужа, начали сказываться и хронический недосып, и физическая усталость. И поговорить было не с кем, в семье нас с сыном спасибо что не трогали, но и не очень принимали, хотя я старалась держаться как можно бодрее, муж уставал и злился, я больше всего на свете боялась его потерять, поэтому избегала разговоров о сыне, с подругами я просто не могла говорить о проблемах…

В общем, кругом, куда ни глянь, как в страшной сказке, стремительно рос дремучий и страшный лес абсолютной безнадеги.

 

«Зачем пришли, с вами там священники разговаривают»

Тут я увидела объявление в поликлинике, что открылся кабинет психолога, и если возникли житейские проблемы – вам туда.

Недолго думая, я записалась на прием. Знала же из кино, что прием у психолога – это не приговор, не диагноз, что ты псих, а все чинно-благородно, с тобой небольно поговорит человек с понимающими глазами и посоветует, как жить дальше. К тому же моя любимая учительница часто рассказывала про замечательного психолога, которая работала в их школе, и все-все понимала, и всегда давала очень ценные советы. Уговорила я маму взять отгул, посидеть с Санькой – и пошла.

Кабинет располагался очень высоко. Почти на чердаке. Я запыхалась, пока дошла. Дверь оказалась открыта. В окно было видно крыши и заснеженную верхушку нашего церковного тополя. На полках, как в кабинете у педиатра, стояли какие-то деревянные разноцветные пирамидки, головоломки. Вошла девушка в свитере, с собранными в конский хвост длинными волосами, скользнула по мне взглядом и предложила сесть, а сама села за столом напротив. Обычно так, не очень приветливо, смотрят в поликлинике врачи, когда им не дают допить чай.

Стул был жесткий, а еще мне стало страшно. Девушка достала блокнот и ручку, записала мои данные, а у меня было ощущение, что сейчас предложат раздеться и будет очень холодно. Я попыталась объяснить кратко, в чем проблема – что сын вот болеет… Болеет сын, тяжело. Тут девушка дошла до пункта «профессия», я ответила, что иконописец. Потому что училась в иконописной школе в храме, тополь во дворе которого было видно в окно. И до рождения Саньки писала иконы. Немножко продолжала писать и сейчас.

Тут девушка вскинула на меня умные серые глаза – такие бывают у отличниц и старост в институтах – и воскликнула: «Кааак?! Как? А зачем вы пришли сюда? Вас же там священники… эээ… с вами разговаривают?!»

Вот вопрос. На исповеди надо исповедоваться, это же несколько другое. Ну и потом, верующий человек – он тоже человек, и может нуждаться в помощи.

 

«Почему ваш Бог вам не помогает?»

Сталь и холод, как скальпель, и хищный, цепкий интерес сменили в глазах девушки вялое безразличие. Она начала стремительно задавать вопросы, что-то записывать, потом дала мне выбирать из бесконечных таблиц какие-то картинки, что-то вписывать и вычеркивать. Я честно выбирала, писала и вычеркивала, но все больше ощущала себя лабораторной морской свинкой, которую хладнокровно препарируют и изучают.

Изучают.

Не хотят помочь, хотя бы бросить соломинку, чтобы остаться на плаву в затягивающей воронке депрессняка, ни хотя бы выслушать, как показывают в кино. Глупая я глупая. Что мне может помочь?

– И что же, ваш Бог вам не помогает? Почему не помогает? – вдруг спросила, сгребая в папку мои труды, девушка, снова пронизывая меня, как булавкой, цепким взглядом. Я явно была в ее коллекции редким экземпляром, и ей нужно было выжать из меня все, представляющее хоть маломальскую ценность для исследования.

Но вопрос был ударом под дых. Страшным и своей неожиданностью, и попаданием в самое больное. Я мужественно что-то ответила, что в храме я как раз отдыхаю, что там все свои и нас любят, и Саньку, и Господь нас не оставляет. Просто пока тяжело. Просто по жизни тяжело.

И тут я заплакала. В душе поднялось слезами все – и бесконечный страх за сына, боязнь потерять мужа, и боль, и усталость последних полутора лет, и безнадёжность, и, чего уж там, жалость к себе.

Она посмотрела на меня, оторвавшись от перелистывания бумаг, как смотрят на жабу.

– Ну, и что Вы сейчас плачете?

Обычно взрослые после заданного таким тоном вопроса кричат: «Прекрати сейчас же! И вытри нос!»

– Не знаю. Я не могу коротко сформулировать. Мне очень плохо. Болеет сын. Тяжело.

– Ну, я не знаю, чем тут вам можно помочь. Я не хочу выписывать Вам лекарства.

Господи, да зачем мне лекарства? Хотя, если бы было такое, чтобы хоть немного дало сил и заглушило боль, я бы не отказалась, наверное.

– Но попробуйте вот эти что ли капли. Хотя, нет, вот эти, – она написала на бумажке название. – Приходите через неделю.

– А что делать сейчас?

– Ну, вам надо пить капли. В общем, нервы в порядок приводить. Спать побольше, гулять. До свидания.

 

Мы просто сидели на солнышке

Всю дорогу и весь вечер я старалась сдержать слезы, и разрешила себе разреветься, как обычно, в ванной, ночью, когда уже все спали. Разворошенная боль, которую раньше хоть как-то удавалось упорядочить и заглушить, поднималась в душе удушающим монстром, заслоняя собой все, весь свет, всю радость, за которую еще можно было держаться. Господи, где же Ты, почему не поможешь? Почему?

Больше я в тот кабинет, конечно, не пошла, капли покупать не стала, и всячески избегала встречи с какими бы то ни было специалистами по мамам особых детей. Да их и не было, таких специалистов. Кое-как утрамбовав боль и отчаяние, на полубесчувственном автомате научилась жить, уворачиваясь от ударов, оберегая самое болезненное место.

До встречи в лагере «Солнечного Мира» с двумя замечательными психологами. Причем сначала я попала на студию арттерапии, где мы, мамочки особых детей, с упоением составляли икебану, рисовали, писали эссе и стишки, хохотали и всплакивали. Только к середине смены я начала замечать, что с нами что-то такое происходит хорошее. Мы стали лучше понимать себя, принимать ситуацию, научились, как заново учатся ходить, преодолевать трудности и видеть результат. И главное – научились уважать себя, находить хорошее и в себе, и в своих детях, и в окружающих. Просто улыбаться этому солнечному миру.

Такая получилась артподготовка. А потом был большой разговор с другим психологом. Мамой уже большого, по сравнению с Санькой, мальчика с ДЦП. Мы просто сидели на солнышке на лавочке и долго-долго разговаривали обо всем, и про Саньку, и про проблемы, и про страхи. А у меня было ощущение, что страхи от того, что их видят и называют, скукоживаются и исчезают, как дым, как морок. А на зияющую рану в душе чуткие, добрые руки накладывают целительный пластырь.

И однажды утром я проснулась до восхода солнца, выскользнула из нашей комнатки в лес, полный серебристого света и птичьего пения, и такая охватила пронзительная радость, что я – часть этого предутреннего сияния, этих звуков, этой всеобщей звонкой радости, и что Господь любит меня, как я люблю Саньку – ни за что, и просто такой, какая я есть. И Саньку любит. И весь этот мир, с его дымкой и мокрым предутренним лесом – он нам, и наш. И все будет хорошо, и жизнь жительствует.

И эту радость никто, никто у нас не отнимет.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Власти реорганизуют службу психологов после псковской трагедии

Даны поручения для проработки всей психологической службы, которая существует в поддержку школьников

Психолог: «Дети, которых били, утрачивают веру в любовь»

В большинстве случаев детям тяжело, стыдно обсуждать тему насилия в семье

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!