Беслан. Жизнь после смерти

|
«Я не боюсь смерти. Можно умереть в любой момент буквально от чего угодно. Люди спотыкаются, падают или тромб оторвался – много всего. Я не боюсь умирать. Совсем. Я думаю, как бы сделать что-нибудь крутое, кому-то пользу принести, оставить след после себя. А что о смерти думать? Придет и придет. Я спокойна. Я уже один раз умирала, и у меня получилось остаться живой. Теперь мне не страшно». Выжившая в Беслане Ирина Гуриева – о своей жизни после теракта.

Жизнь после теракта

После теракта меня сразу отвезли во Владикавказ, в детскую больницу, я там была одна и не знала, где все мои родные. У меня было шоковое состояние, я не понимала, что произошло. Потом меня навестили дядя и тетя, принесли мне одежду, потому что в школе с нас всё сняли, мы голые были.

А 7 сентября ко мне пришла просто толпа наших родственников, человек 20, наверное. И зашла мама, вся в черном, я испугалась, не понимала, что случилось, почему она так ходит – вся согнувшись и в черном. Я спросила: «Где Боря?» Так как знала, что сестра умерла еще в школе, я это видела. Мама говорит: «Его нет».

6 сентября похоронили и сестру, и брата. Тогда я очень обиделась на родственников за то, что мне не дали попрощаться с ними. И до сих пор я в обиде на маму и родственников.

Они хотели меня защитить, я понимаю, но лучше бы я попрощалась, потому что теперь это со мной на всю жизнь.

Первые месяц-полтора я ни с кем не разговаривала, почти ничего не ела, была угрюмая, равнодушная. Потом очень вовремя пришли психологи, которые стали заниматься со мной и с мамой и как-то растормошили меня. Мы поехали в санаторий в Сочи, где нас лечили, а когда мы вернулись, я сказала маме: «Пошли в школу». Мне хотелось учиться. И, видимо, я не до конца осознала, что произошло. Я даже не понимала, что брата с сестрой уже нет, что их похоронили. Как-то абстрагировалась от всего.

Только со временем, взрослея, я с каждым годом начинала осознавать, что произошло, что рядом нет близких и с каждым годом становится всё тяжелее и тяжелее. Я очень плохо помню время до теракта, первый класс, например, как-то всё это ушло из памяти. Моя жизнь разделилась на жизнь до и после. Даже, когда мы сидим в компании, рассказываем истории, делимся воспоминаниями, мы говорим: это было до теракта, а вот это после теракта. Это как черта. Некоторые даже отмечают новый день рождения.

Боря, Вера и родители

В ночь с 31 августа на 1 сентября 2004 года мне приснился сон. Мой дедушка умер 1 сентября 2002 года, а 3 сентября его хоронили. И вот мне снится, что нам позвонила тетя и сказала: «Дедушка очень сильно заболел, приходите к нам». Мы пришли к ним в дом, а дедушка почему-то лежит на лоджии в большом-большом гробу, но живой. Ему холодно, он шапочку на себя натягивает, дрожит весь и говорит моему брату и сестре: «Боря и Вера, подойдите ко мне, обнимите меня, мне холодно, согрейте». Они подошли и легли к нему в гроб. А я осталась стоять, мне было страшно. Вот такой сон, вещий. Потом я уже после теракта через некоторое время рассказала его маме.

Теперь мне не снятся ни брат, ни сестра, не тревожат, что ли, хотя иногда хочется их увидеть. Я начала забывать их голоса. Иногда смотрю старые записи, где они маленькие, чтобы вспомнить.

Ирина Гуриева. Фото: Антон Подгайко / ТАСС

Ирина Гуриева. Фото: Антон Подгайко / ТАСС

У родителей, конечно, жизнь поменялась совершенно – они потеряли своих детей. Папа начал сильно пить. Он всё время говорил: «У меня горе, у меня горе», – и постоянно пил. Он умер от цирроза печени почти четыре года назад.

А мама… честно, я даже не могу сказать, что у нее внутри происходило после теракта, что она чувствовала. Мама говорила, что если бы я не осталась в живых, она бы умерла.

Она нашла спасение в работе – мама учитель истории у нас в школе, до сих пор работает, и после теракта она создала музей, где есть разные залы, посвященные истории школы, теракту, погибшим спецназовцам. Мне кажется, если она не будет этим заниматься, мысли, что она жива, а дети – нет, начнут сгрызать ее изнутри.

Мы, конечно, ходим к ним на могилу. Брат с сестрой похоронены в Городе ангелов, а недалеко от них папа лежит. Даже в Москве, если мне плохо, или я чувствую, что мне их не хватает, я иду к памятнику на Солянке и про себя разговариваю с ними, рассказываю о том, что меня тревожит, о том, что я не могу сказать никому, только им.

Мама, Надежда Цалоева-Гуриева. Фото: Антон Подгайко / ТАСС

Мама, Надежда Цалоева-Гуриева. Фото: Антон Подгайко / ТАСС

“Думала, нас опять захватят”

В школе после взрыва стоял такой специфический запах чего-то горелого. Когда варят сваркой – вот такой. Этот запах постоянно у меня в голове. Если я где-то прохожу, вижу сварочные работы и чувствую его, сразу перед глазами возникает тот спортзал. Конечно, я уже взрослый человек и понимаю, что сейчас всё в порядке, меня не взорвут, но всё равно очень тяжело.

В 2004 году мы с мамой были на передаче в Германии – кажется, «Событие года» или «Люди года». Мы зашли в огромный павильон, где должны были происходить съемки, и там везде по потолку и стенам висели провода и стоял специфический запах места, в котором много людей – пота, духоты. Я зашла и сказала: «Мама, пошли отсюда, здесь, как в школе, я не могу».

Одно время снилась школа, что опять идет захват. А когда я в институт поступила, однажды мне приснилось, что институт захватили. И я помню, как решила – подойду к террористам, скажу, что я уже была в заложниках, отпустите меня. А теперь уже школа не снится, но часто снится погоня, что меня хотят убить.

Мне очень страшно видеть мужчин-мусульман, с бородой, в шапочках, в темной одежде. Идешь по улице, видишь такого – и в голове, как щелчок… очень страшно.

Тем более, теперь в Беслане есть мечеть, и очень много ребят стали мусульманами. Или женщины в хиджабах с закрытыми лицами – только глаза видно, – и сразу перед глазами эти шахидки, которые были в школе.

Страшно видеть людей с оружием. Недавно мы ездили на свадьбу к родственникам в Дагестан через Чечню – как раз в то время, когда наши российские военные схватили какую-то банду. Мы ехали по дороге, вокруг леса, и нас остановили для проверки документов. И вдруг из леса выходят камуфлированные люди с кучей оружия, и на них никаких опознавательных знаков нет – наши, не наши? Когда я их увидела, то так испугалась, что у меня на нервной почве вылез опоясывающий лишай. Я думала, что опять нас захватят. Но оказалось – это наши.

Ирина Гуриева

Ирина Гуриева

Я не боюсь умирать

Я не боюсь смерти. Можно умереть в любой момент буквально от чего угодно. Люди спотыкаются, падают или тромб оторвался – много всего. Я не боюсь умирать. Совсем. Я думаю, как бы сделать что-нибудь крутое, кому-то пользу принести, оставить след после себя. А что о смерти думать? Придет и придет. Я спокойна. Я уже один раз умирала, и у меня получилось остаться живой. Теперь мне не страшно.

Психологи говорят, что нам, детям, которые попали в теракт, нужна время от времени хорошая встряска. Например, мне нравится высота. Я прыгала недавно на тарзанке с вышки и вообще не боялась. Когда я прыгнула, я как будто освободилась, мне стало хорошо. Мне очень хочется прыгнуть с парашютом, прыгнуть с высокого здания в таком специальном костюме, как птица. Может быть, я разобьюсь, упаду, но мне хочется. Мне очень нравится быстрая езда.

Я часто гуляю поздно по Москве, и мне не страшно, даже если вижу, что там нехорошая компания стоит. Чувство самосохранения не работает.

Конечно, я видела смерть и могу сказать, что это очень страшно. Тогда я была маленькая, я не понимала, идя по залу, что иду по мертвым людям, хотя видела кровь, растерзанные тела… Но в сознательном возрасте я видела, как умирает папа, он очень мучился. А главное, я ничем не могла помочь – вот что страшно.

Однажды в Москве мужчине стало плохо с сердцем, и я тоже ничем не могла помочь – голову подержала, а что я еще могу? Он умер до приезда скорой. Я сначала в медицинский поступала, мне хотелось спасать тех, кто меня спасал когда-то. И очень много ребят из бывших заложников идут в военные или становятся врачами. Просто мы понимаем, каково это – ждать помощи. Что-то меняется в голове, хочется жизни спасать.

Мне безумно хочется жить. Успеть что-то сделать в жизни. Я не знаю, сколько мне отведено, но очень хочется заниматься каждый день какой-то деятельностью, чтобы успеть как можно больше. Не то что у меня есть ощущение, что скоро-скоро придет конец моей жизни, а просто хочется всё успеть-успеть-успеть.

Я очень дорожу жизнью. И я очень дорожу жизнью своих близких, очень за них переживаю. Мне важно, чтобы не только у меня всё было хорошо, но и у них. Для меня очень важна семья, семейные ценности, семейное благополучие. И мне самой хочется иметь дружную большую семью. Конечно, мне тоже хочется чего-то добиться в жизни – построить карьеру, бизнес. Но семья – это самое главное, это на первом месте всегда и везде.

IMG_1098

“После теракта ты сразу взрослый человек”

После теракта мы знакомились с людьми из самых разных стран и городов. И я могу сказать, что добрых людей очень много. Несмотря на то, что повод для знакомства у нас был печальный, со многими мы до сих пор дружим. Я верю, что все люди на свете добрые, просто в какой-то момент у некоторых из них происходят какие-то сдвиги, и они становятся неадекватными, начинают совершать неадекватные поступки. Но в конечном итоге добро победит зло. Я в это верю.

Может быть, если бы после теракта люди относились к нам с каким-то негативом, я бы обозлилась на мир. Но с нами рядом всегда были добрые и отзывчивые люди. Даже на улице обнимали, говорили какие-то слова поддержки.

Что такое любовь, я пока не знаю. Бабушка говорила, что любовь – это когда внутри арфа играет. Я пока такого не чувствовала. Наверное, любовь – это уважение, теплые чувства к человеку. А дружба – это святое чувство. После теракта мне очень сложно довериться человеку. Я не могу сказать, что у меня есть лучший друг или лучшая подруга. У меня есть знакомые – ребята, с которыми я хорошо общаюсь, но назвать кого-то другом я не могу.

Я очень закрытый человек и стараюсь никого не пускать в свою душу. Это плохо, потому что я коплю в себе какие-то чувства и не выпускаю их, но я не могу довериться человеку.

Как бы хорошо я с кем-то ни общалась, как бы ни делилась секретами, всё равно на 50-70% я закрыта.

Мне комфортно, когда я одна, намного комфортнее, чем с кем-то. Мне всегда хорошо. Я всегда найду, чем заняться, я никогда не скучаю. Нас раньше было трое в семье, а потом резко – раз, и я одна. Наверное, я привыкла. Даже в поездках я предпочитаю сидеть одна в автобусе.

С одноклассниками, которые тоже были в той школе, мне легче, потому что у нас поменялись ценности в жизни. Мы по-другому думаем, у нас другие цели в жизни, нежели у ребят, которые там не были. Когда мне было еще только 10-11 лет, я уже думала, что буду в жизни делать, где работать. Меня не интересовали куколки, игрушки. После теракта, сразу – хоп, и ты взрослый человек. Вот сейчас мне 19, а я не чувствую себя на этот возраст. У меня все друзья намного старше меня – в среднем, 30 лет. А с ровесниками мне тяжело найти общий язык, потому что их совсем другое интересует – потусить, поразвлекаться, шмоточки и так далее.

Москва и Осетия

Когда я переехала жить в Москву, сразу стала ходить в театры, кино, музеи. Здесь столько всего интересного происходит каждый день, я стараюсь развивать себя. Многое, конечно, было странным. У нас в республике очень сильны традиции уважения к старшим. Старший входит в комнату, молодежь встает и не садится, пока старший не сядет, уважение у нас заложено в генах.

В Москве, например, мне безумно не нравится, когда преподаватели обращаются к студентам на «вы». У нас в Осетии нет в языке «вы». Поэтому после нашей такой домашней школы прийти в институт, где тебя называют на «вы», да еще и с такими ужасно серьезными лицами – очень тяжело.

Еще поражало отношение молодежи к старшим в метро, в общественном транспорте, в магазинах. Я понимаю, настроение у тебя плохое, тебе надоели старики, но всё равно потерпи, они же старики, и мы тоже будем старые, и с нами тоже так будут обращаться.

IMG_0023

Выйти замуж за военного

У меня есть мечта – выйти замуж за военного. Понимаете, военного есть за что уважать – он спасает других людей, он спасает меня, моих детей, наше будущее. У меня дедушка военный, мне очень нравится форма, военная выправка. Когда я еду в метро и в вагоне военные, я прямо счастлива.

Мы очень тесно дружим с семьями погибших спецназовцев. Они потрясающие. У них ведь были свои дети, свои семьи, но они об этом не думали, они просто спасали наши жизни. Они боги, наверное, это что-то нереальное – отдать жизнь за незнакомого тебе человека. Вот за такого замуж идти можно смело. В спецназ ведь попадают не просто ради денег, случайных людей там нет. Понятно, что у них опасная работа, что они каждый день рискуют своей жизнью, зато какие это люди!

Сегодня я стараюсь не думать о теракте. Я учусь в МПГУ на дефектологическом факультете. Занимаюсь волонтерством в благотворительной организации «Дети Марии» – провожу занятия для детей-сирот. Мы очень дружим, ездим летом в лагеря, и мне нравится отдавать себя. У меня интересная профессия, крутые преподаватели, много новых знакомых, я живу в столице России.

Я просто – живу. У меня есть крыша над головой, у меня есть ноги, руки, и я могу говорить, читать, писать – это уже круто, как можно не радоваться?!

Смысл жизни для меня в том, чтобы сделать что-то очень важное и полезное для людей, и чтобы после моей смерти мои наследники это продолжали. Мы живем для того, чтобы совершенствовать этот мир.


Читайте также:

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Главное чудо я видел в Беслане

Казанский митрополит о трех днях, изменивших его жизнь

Беслан. 10 героев спецназа

«Меня зацепило, выносите» - как спецназовцы отдали свои жизни за детей

Беслан. Помним

Выросшие дети Беслана о теракте и о том, как он повлиял на их жизнь