101 балл Валерии Денежкиной. Абсолютный победитель ВсОШ остается в Казани, чтобы преподавать

«Случайно стала призером»

— Как ты поняла, что литература — это твое? 

— Не сразу. У меня мама филолог, и, наверное, корни проблемы идут отсюда (смех). Читать я любила всегда, в школе у меня было хорошо с литературой, но олимпиадами по литературе до десятого класса я не занималась вообще: думала, их, как и ЕГЭ по литературе, взять невозможно. Но я довольно успешно участвовала в олимпиадах по МХК, стабильно брала для школы «регионы». 

— Давай сделаем ремарку, что это была за школа? С каким-то уклоном? 

— Я живу в месте, которое называется Дербышки, это волшебная непонятная субстанция на окраине Казани. Училась я в лучшей школе Дербышек, то есть в обычной, среднестатистической школе. С десятого класса у нас появилось разделение по профилям, поэтому я, что совершенно логично, выбрала физмат. 

Как раз тогда меня занесло в литературу: нам случайно прилетело приглашение на смену в олимпиадный лагерь, и я решила, что надо попробовать, тем более я туда могу буквально доехать на велосипеде. Так я стала литератором. 

Когда ты смотришь на круг тем в любом предмете, создается впечатление, что их невозможно понять и объять. А здесь мне наконец объяснили и показали, чего от меня ждут. Я нашла комьюнити, и оно перевернуло мой мир: мне никогда еще не было так комфортно с людьми, я никогда настолько не чувствовала себя на своем месте. И когда есть возможность видеться чаще — на сборах и на турах, — конечно, хочется олимпиадить.

С десятого класса я начала планомерно читать авторов, которых мне порекомендовали бывалые олимпиадники: Игорь Сухих, всякие Лотманы, Бахтины и прочие страшные имена… По сути, всю программную художку я прочитала летом, а потом уже занималась только теорией, что-то писала, приносила на проверку школьным учителям. 

Не ожидала, что в десятом классе пройду на региональный этап, но у меня получилось. Там на творческом туре нам достался Некрасов, нужно было придумать экскурсию: дали фотографии, к каждой попросили подобрать по два-три стихотворения. Меня, видимо, спасло, что никто больше не знал наизусть пятнадцать стихотворений Некрасова. А я лирик. Почему-то стиховедение считают более сложным, но, на мой взгляд, оно куда логичнее и понятнее. В общем, я прошла. У нас была отличная сборная, мы скатались на заключительный этап, я случайно стала призером. 

— Вот так без подготовки?

— Конечно, после «региона» я занималась в одной онлайн-школе, в другой онлайн-школе по олимпиадной литературе, но там давали абстрактные материи, а не умение действовать в полигонных условиях и понимание того, чего от нас хочет жюри. 

— Тогда где это взять? 

— Сложный вопрос. Возможно, это какая-то из моих суперспособностей: я быстро подстраиваюсь под обстоятельства, мне легко работать в конкретных рамках. Но в олимпиадной литературе рамок практически нет, просто нужно понимать, по каким уровням строится анализ произведения. Все, больше ничего не хотят, кроме, пожалуй, истории литературы, но это опционально. 

Секреты самобота

— А как же историко-культурный контекст?

— Это моя любимая часть. В десятом классе я, скорее всего, вывезла только на анализе текста, потому что к творческим турам при подготовке особо не подступалась. Но перед одиннадцатым классом подумала, что нужно сделать больше и взять выше. Все равно же хочется выступить лучше, чем в прошлом году, чтобы у самого себя не возникало ощущения, что ты деградировал. 

Я поняла, что мне как раз не хватает историко-литературного, историко-культурного контекста. Весь одиннадцатый класс я занималась практически только этим. Анализов писала мало, раз в неделю-две. Мне казалось, я уже умею их писать.

— Здесь обычно нужен взгляд со стороны. Кто-то проверял эти анализы или ты сама себе режиссер?

— Мне опять повезло. Летом перед одиннадцатым классом меня нашел один из преподавателей Казанского федерального университета. Совершенно потрясающий человек, с некоторыми олимпиадниками он занимается бесплатно — видимо, ему это интересно. Лучший преподаватель в моей жизни! Я писала ему анализы, а уже ближе к заключительному этапу начала писать и задания творческого тура. Параллельно с этим училась в онлайн-школах, но снова не скажу, что они мне много дали. 

Большая часть подготовки, примерно 95%, — это самобот. Я просто штудировала всю историю литературы, историю культуры, постоянно слушала разные подкасты вроде «Арзамаса», «Правого полушария Интроверта», читала гигантские книги и статьи от «Полки», слушала их подкасты — у меня прослушано все.

К тому же мне помогла моя школа: мне сразу дали свободное посещение, поэтому появилось много времени. Я уверена, что, если школа такой свободы не дает, олимпиадников у нее не будет. Я бы, например, не смогла совместить учебу в школе, учебу в двух онлайн-школах, занятия с университетским преподавателем и жизнь. 

— Как ты выстроила свое расписание, была ли у тебя какая-то программа того, что надо пройти?

— У меня был план, и до сих пор он висит на стене. Там довольно случайный набор — набор того, чего, как казалось, мне не хватало: программа одиннадцатого класса, углубленный Пушкин, углубленный Чехов, очень-очень-очень много лирики, особенно XX века и современной: «Московское время», «смогисты», лианозовцы и так далее. Это не универсальный набор, но на олимпиаде любят давать «Московское время» и связанных с ним поэтов. 

Я повесила себе календарь на несколько месяцев и разбила по дням, какие произведения в какие дни перечитываю. Старалась, чтобы у меня каждый день была и проза, и лирика. Прозу просто перечитывала, читала какие-то анализы, если они есть. Лирику тоже перечитывала, старалась прочитать у каждого автора довольно большой массив произведений, отобрать из них штук пять-шесть, которые мне понравились или которые могли бы хорошо встать в контекст какой-нибудь литературной традиции, из них несколько штук выучивала каждый день. И слушала подкасты, если где-то что-то по этой теме находила (например, «Между строк»), делала домашки для онлайн-школ. 

Если проза не очень большая, не перечитка «Мастера и Маргариты» за два дня, она у меня занимала часа три-четыре, а лирика — часа четыре, иногда пять, плюс еще часа полтора занятий в онлайн-школе. Получался полноценный рабочий день. Я успевала отдохнуть, а если мне не хотелось что-то делать, я могла пойти гулять с друзьями. Правда, друзья у меня все литераторы, и с ними мы тоже неизбежно говорили о литературе. 

— Ты уделяла время и прозе, и лирике. Есть ребята, которые, допустим, анализируют только лирику или только прозу, чтобы не распыляться. Почему ты пошла другим путем? 

— Если занимаешься только лирикой, в творческом задании вполне может попасться проза, и наоборот. Чаще всего так и бывает. В прозе я делала акцент на тех, кто мне очень не нравится, и на тех, кто мне очень нравится.

— Любопытно.

— В этом году мой самый нелюбимый Бунин и мой самый любимый Булгаков оказались на творческом туре. Конечно, это везение. Но чтобы такое везение с вами произошло, нужно разобрать вообще все. 

Чего еще не делал ни один литературовед

— Что еще было в этом году на заключительном туре? Задания пока не опубликовали, а тем, кто будет участвовать в следующем году, интересно.

— Я иду неправильным путем и на аналитическом туре, если мне нравится лирика, прозу не читаю вообще. Прозу этого года я прочитала только на следующий день, это был рассказ Довлатова «Хочу быть сильным». 

Моя стандартная схема работы с лирикой такова. Я читаю ее один раз, ничего не понимаю и думаю: «Какой кошмар». Читаю второй раз, понимаю на каком-то чувственном уровне и начинаю уже раскладывать по уровням текста: считать строфы, считать размер, искать странности. По методу Гаспарова, если совсем непонятно, выписываю части речи, делю на группы и так далее. 

В этом году нам дали довольно приятное, понятное стихотворение Когана с эпиграфом из «Жирафа» Гумилева, полностью построенное на работе с биографией и творческим наследием Гумилева. Я больше всего боялась, что попадется претекст, который я не считаю, но в этом стихотворении все было настолько прозрачно, что мне даже стало обидно. Зачем я выучивала столько стихотворений Гумилева, чтобы мне попался «Жираф», которого знает каждый пятиклассник? 

Опираясь на знание биографии Гумилева, его поэтики, анализировать было легко: нужно было, с одной стороны, привести много гумилевского контекста, а с другой — в него не уйти и не забыть, что ты не произведение Гумилева анализируешь и не байопик пишешь. Было сразу ясно, что мой анализ, может быть, не прямо хороший, но как минимум нормальный. 

На творческом было страшнее. Татьяна Геннадьевна Кучина (Председатель центральной предметно-методической комиссии ВсОШ по литературе. — Прим. ред.) сказала нам, что «творч» в этом году будет зубодробительным и нам придется делать то, чего никогда не делал ни один литературовед. Естественно, мы в ужасе пришли на тур. 

Формат заданий оказался вполне посильным. Под тем, чего «никогда не делал ни один литературовед», понималось, видимо, написание промта для искусственного интеллекта. Я не уверена, что этого никогда не делал ни один литературовед, но в целом было несложно. Промпт — для видео про взаимодействие реального и потустороннего в каком-нибудь произведении Булгакова. Я хотела взять «Дьяволиаду», но решила, что выпендреж может быть наказуем, и все-таки взяла «Мастера и Маргариту». Наверное, не зря: за это задание у меня максимум баллов, хотя я была уверена, что написала не лучшим образом. После «творча» плакали практически все. После разбора анализов — вообще все. 

— А ты? 

— Из-за анализа нет, а вот творческий тур меня немножко вывел из равновесия. Его первая часть была по Бунину, так называемый литературный пасьянс. Нас попросили придумать три карточки с приемами, характерными для поэтики какого-то автора. Нам достался Бунин, десятиклассникам — Достоевский, девятиклассникам — Гоголь. К этим приемам предлагалось придумать ассоциативные иллюстрации. 

В разборах разных классов одни и те же вещи то называли приемами, то нет. Мне казалось, что ни одна из тех вещей, которые я обозвала приемом, приемом считаться не будет и я получу ноль баллов. Кроме того, у меня получилось четыре страницы только первой части… Если бы там был формальный критерий карточковости, мне бы точно поставили ноль, потому что столько текста на карточку не поместится. А приемы все-таки засчитали. 

— Расскажи, что ты написала на четырех страницах…

— Честно, уже не помню, у меня память отключилась, когда я вышла из аудитории. Помню, я решила сделать вид, что я умная, и задавить всех количеством контекстов Бунина, которые знаю. Я привела абсолютно всё, лирику в том числе. 

С одной стороны, не очень правильно вот так заявлять жюри: посмотрите, какой я умный, сколько всего я прочитал. С другой стороны, я же понимаю, что Бунин не тот автор, которого много читают, а я разбирала его прицельно. У меня был практически максимум за этот творческий тур, 40 из 45. 

Дальше был устный тур, и после него было плохо всем, кроме меня. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что если на творческом не было лирики, то лирика будет на устном. У нас в сборной из девяти человек один лирик и восемь прозаиков. В такие моменты ощущаешь себя дискомфортно: как будто ты испытываешь стыд за то, что тебе нормально, а всем остальным нет.

И ты не можешь не испытывать эмпатии к этим людям, особенно когда знаешь, что они умные. Они страдают, а ты же не можешь ходить и радоваться, что попался хороший «устник», ты должен за компанию немножко пострадать.

— Чем порадовал «устник»?

— У нас было впервые в истории олимпиады по литературе на выбор два задания, и оба по лирике. Я взяла первое, в нем — график частоты использования слов «конь» и «лошадь» в поэзии XIX—XX века. И нам надо было придумать, с творчеством каких поэтов можно соотнести пики использования слов «конь» и «лошадь», рассказать, привести примеры. 

Во втором задании был список слов, характерных для какого-то поэта. Надо было определить, что за поэт. Большинство людей взяло второе: даже если ты неверно атрибутировал, но убедительно рассказал и привел много примеров, тебе все равно поставят баллы. Поэт, которого ты знаешь хорошо и которого можно притянуть за уши, есть, пожалуй, у всех. А вот если ты не знаешь стихов, где использованы слова «конь» и «лошадь», то выкрутиться не выйдет. 

Мне помогло, что в пылу подготовки к лирике я сделала большую таблицу, в которой приводила по три стихотворения на какой-то образ, и образ лошади в том числе там оказался. Конечно, не коня и лошади, но хотя бы только лошади.

Я взяла первое задание, в течение часа повспоминала лошадей: у Пушкина, Лермонтова, Брюсова, Маяковского, Введенского. Успела рассказать вовремя все, что подготовила. Устный тур у меня принимала Илона Витаутасовна Мотеюнайте (председатель жюри ВсОШ по литературе в 2026 году. — Прим. ред.). Мне задали пять вопросов — это много, но мне было в удовольствие отвечать, хотя с прошлого года я страдала комплексом: всегда думала, что умею разговаривать, но в десятом классе за «устник» получила шесть баллов из пятнадцати — практически самый низкий балл в сборной. Это научило меня, что нежелательно спорить с жюри, потому что они все-таки опытнее тебя (смех). В этом году я гештальт закрыла и взяла 17 баллов из 18. Один балл, видимо, потеряла на брюсовском стихотворении «Конь блед»: говорила про демонические образы, но меня поправили — не демонические, а апокалиптические.

«Не осознаю свою победу»

— Вспомни день, когда вы узнали результаты. 

— Я увидела свой 101 балл из 113 и поняла, что выросла относительно своего результата в прошлом году. Обрадовалась, посмотрела, сколько у меня баллов за каждое задание, и вышла из аудитории первой. 

— Почему решила не подавать апелляцию? Иногда от одного балла зависит, победитель ты или призер, победитель или абсолют, а рейтинговой таблицы у вас на момент объявления результатов нет.

— Я не настолько неблагодарный человек (смех). Из нашей сборной подавали трое ребят, двоим подняли по три балла. Но это, увы, не исправило положения. Зато мы всей командой одиннадцать часов просидели в актовом зале, ожидая апелляцию, что принесло мне еще одну интересную историю. 

Одна из наших девочек оказалась последней апеллирующей, и мы сидели до конца, когда уже никого не осталось. Нас выгнали из актового зала, потому что пора было его закрывать. Мы стояли в коридоре как бедные родственники, ждали. И тут из другой аудитории вышла Татьяна Геннадьевна Кучина. Она с нами немного поговорила, мы раскрыли свои баллы. «Завтра вы будете очень довольны», — сказала она мне. Трудно было более приятные слова представить в этот момент. Я старалась не думать в ту сторону, потому что, когда остальные недовольны, быть довольным неправильно. 

Мы разошлись, стали гадать, и на следующее утро я действительно оказалась очень довольной. Даже смогла сфотографироваться с Татьяной Геннадьевной. Она прекрасная. Надеюсь, когда-нибудь дорасту до нее в научном плане.

— Что ты испытала, узнав, что ты абсолютный победитель? 

— До сих пор не принимаю это на свой счет. И деньги мне уже пришли, и техники с книгами я уже накупила, и лекции по олимпиадной литературе в этом учебном году я буду читать. Но я не осознаю свою победу. Возможно, это связано с одним личным моментом. Наверное, расскажу, потому что иначе картина будет неполной.

Летом перед десятым классом, как раз в лагере, я познакомилась с молодым человеком. Он чуть-чуть старше меня, бывший олимпиадник по литературе, ныне студент-филолог. Очень приятный, красивый. Мы с ним вместе играли на гитарах, потом сдружились, начали близко общаться. Конечно, он мне нравился и нравится сегодня, но у меня нет никаких шансов, к сожалению, потому что я не в его вкусе. 

Совру, если скажу, что эти активные, доходящие до мазохизма занятия литературой не были хотя бы отчасти вызваны желанием понравиться. Любовь не заработать, я это знаю, но есть внутреннее иррациональное ощущение, что вот сейчас я возьму диплом — и, может быть, он мной заинтересуется. И вот ты становишься победителем, даже абсолютом, а человек не знает об этом, и, в общем-то, это не меняет его отношение к тебе. Это немного обесценивает мою победу, потому что она не была так уж мне нужна, я все равно поступаю по первому диплому. Но зато теперь у меня есть фото с Татьяной Кучиной.

— Фактически с десятого класса ты ушла в свободное плавание. Что говорила семья по этому поводу?

— Родители никогда не лезли в мою учебу, они давали мне абсолютную свободу. Соответственно, я рано научилась нести ответственность за мои учебные дела, и это мне помогло в средней и старшей школе. 

— Ты сказала, что мама у тебя филолог. Она преподает? А папа?

— Мама занимается дошкольной педагогикой. Не понимаю, как у нее хватает нервов и терпения, но очень уважаю. Отец не читает вообще и очень гордится тем, что он за свою жизнь не прочитал ни одной книги, хотя это ложь. Я знаю, что он читал. Он руководит небольшим охранным предприятием, любит рыбалку, часто берет меня с собой. 

После того как я получила диплом призера, у родителей вопросов не осталось: уже было понятно, что поступать по ЕГЭ я не буду в любом случае.

— Когда не школа, не родители, а ты сама задаешь себе вектор и полностью отвечаешь за свой выбор — как тебе в этом состоянии? 

— Это же замечательно. Мне кажется, всем подросткам, по крайней мере всем из моего окружения, хочется чувствовать себя серьезными, взрослыми и ответственными. Когда ты несешь стопроцентную ответственность хотя бы за одну сферу своей жизни, приходит это ощущение взрослости. И как-то проще себя уважать в таком случае, это важно. 

Мне, конечно, легко говорить, потому что в десятом классе у меня уже был диплом. Если бы я поехала только в одиннадцатом, я бы стрессовала куда больше, разрываясь между подготовкой к олимпиадам и ЕГЭ. 

Если ты выбираешь готовиться к олимпиадам, то во время заключительного этапа ставишь на карту все. А так я изначально ехала с пониманием, что проигрыш мою жизнь не обрушит. Да, неприятно чувствовать, что ты деградировал, что в тебя верили, а ты всех разочаровал, но я ехала со спокойной душой и стремлением в первую очередь поддержать других ребят, потому что им это нужнее: мало кто у нас ехал за вторым или третьим дипломом.

Вопрос чести

— Да, мы совсем забыли про ЕГЭ и твою школу, которая тебя так здорово поддержала. Как ты ее оканчиваешь? 

— С золотой медалью. Здесь действует правило: сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация работает на тебя. До десятого класса я была показательным учеником и не приносила школе почти никаких проблем, постоянно брала для нее дипломы «регионов», каких-то сторонних конкурсов. 

Когда я в десятом классе на несколько месяцев пропала, тоже особо никто не возражал. В тот момент у меня за первые полгода уже были сделаны хорошие оценки, кроме химии, но педагог пошла мне навстречу. А в одиннадцатом классе я, признаться, ничего уже практически не делала. Наша школа с пониманием относится к выпускникам: все заняты на других фронтах. 

— Как у тебя прошли ЕГЭ? Сдавала ли ты что-то, кроме русского и базмата?

— Я сдавала литературу, получила свои законные 78 баллов (смеется). Мне нужно было подтвердить медаль, набрав больше 70. К счастью, получила. 

В итоге, наверное, лучше бы я подтверждала базматом. По русскому, я уверена, будет высокий балл, все-таки русоведческая жилка у меня есть, «регионы» Всероса по русскому я тоже брала каждый год вплоть до одиннадцатого класса. А вот с литературой, конечно, интересно…

— На ЕГЭ по литературе одна из самых несправедливых разбалловок.

— Да, четыре ошибки — и у тебя уже 78 баллов.

— Пробовала ли ты готовиться?

— Ни в коем случае. У меня уже был диплом, а готовиться к формату ЕГЭ я не видела смысла. Теоретических знаний мне вполне хватило, чтобы назвать фамилии героев «Ионыча» и соотнести их с репликами. Но вот в сочинении мое незнание формата сыграло не на руку. Я не знала, например, что на ЕГЭ есть определенный список терминов, которые составители не считают терминами. Скажем, термин «неоромантизм» проверяющие не хотят видеть в моем финальном сочинении.

Надеюсь, что 78 баллов — это показатель не моих реальных знаний по литературе, а того, что я передушнила. Поступаю я все равно по диплому, но вот вузовский педагог недоволен и ждет сканы моих работ. Скорее всего, он посоветует подавать апелляцию. Это человек, который меня всегда очень поддерживает.

— Зачем тебе нужна апелляция, если эти баллы ни на что не влияют?

— Эго же ранено. Подростки все… ладно, не могу обобщать, но многие подростки эгоцентричны. Наверное, это логичный этап в становлении нашей личности, нам нужно выстроить границы с миром. Я с этим борюсь, чтобы не слишком зацикливаться на себе, но все-таки такие баллы кажутся оскорблением чести. 

— Поступаешь ты все-таки у себя в Казани, в КФУ. Почему не в Москве или Питере? 

— Много думала об этом и в прошлом году, и даже в этом. Бакалавриат я точно буду оканчивать в Казани, а на магистратуру, наверное, все-таки уеду.

Пока остаюсь в Казани, потому что не хочу выпасть из олимпиадной движухи. В Татарстане заинтересованных преподавателей по олимпиадной литературе мало: недостаточно платят, нужно мотаться в лагерь, никому это не нравится. Состояние олимпиадного движения по нашему предмету, к сожалению, стало хуже: нам даже не смогли купить билеты на заключительный этап, мы покупали их сами. 

Заниматься преподаванием, на мой взгляд, должны молодые, активные, еще не разочаровавшиеся в жизни люди, которые готовы работать за идею. И сейчас я такой человек, вторая наша одиннадцатиклассница такой человек. 

Если я на четыре года уеду учиться в другой город, то выпаду и перестану понимать детей, перестану понимать, что им нужно. Все-таки это движение очень требовательное, порог входа высок. Поэтому мы остаемся, будем готовить ребят к заключительному этапу. А то что все дипломы Москва забирает (смех)? 

— Согласна с тобой, тем более что ребята из регионов часто переезжают в Москву, потому что у себя дома подготовиться к ВсОШ просто не могут, не только с литературой так. 

— Вот, мы не можем оставить нашу мелочь, нужно ее поддерживать.

— А у себя в КФУ ты идешь на какую специальность? 

— На прикладную отечественную филологию. Долго выбирала между медиакоммуникациями в Вышке и журналистикой в КФУ, но поняла, что хочу себе фундаментальное теоретическое образование. Мне давно хочется понимать, что происходит вокруг, и чувствовать себя полноценным, развитым человеком. Если я получу сейчас какое-то более прикладное образование, то потом, скорее всего, буду себя винить. Ну и я знаю, что не заставлю себя прочитать столько текстов, сколько заставит прочитать филфак. 

— Где потом планируешь применять отечественную филологию? 

— Хотела бы защитить диссертацию, но это пока мечты. Посмотрим, как будут развиваться события в бакалавриате. А пока еще свежи мои впечатления от олимпиад, я хотела бы остаться в олимпиадном движении как педагог. У нас есть Республиканский олимпиадный центр, где я в любом случае пригожусь, есть олимпиадная онлайн-школа «Факультет Ундервуд», которую делают несколько преподавателей КФУ. Пока это маленькая школа, но я была у них на всех курсах без исключения как ученик, теперь буду с ними как куратор.

Насчет магистратуры пока мыслей нет. Магистратура КФУ мне не очень нравится, потому что она по литературному мастерству. То есть, по сути, там учат писать. Я не верю, что человека можно и нужно научить писать. Склоняюсь к тому, что людей — или, по крайней мере, меня — нужно учить читать. 

В поисках героя

— Читать ты уже умеешь. А что еще любишь делать помимо? 

— Меня в разные области заносило и заносит. Я люблю музыку, окончила музыкалку по классу флейты, потом долго играла в оркестре на саксофоне и параллельно с этим на гитаре. Люблю кататься на велосипеде, люблю бегать: на это лето у меня больше беговых планов, чем планов по чтению. 

Еще обожаю посткроссинг. Есть специальный сайт, ты на нем регистрируешься, отправляешь первую открытку случайному человеку, потом другой случайный человек отправляет тебе. У меня накопилось уже около 300 открыток из более чем 26 стран. Плодить макулатуру неправильно, но я безумно радуюсь, когда мне приходят симпатично оформленные открытки. Коллекционирую по нескольким темам: собаки, олени, литература, искусство, история, религия — я неверующий человек, но мне нравится религиозное искусство, и я в целом интересуюсь другими мировоззрениями. 

— Кстати, у тебя не возникало желания самой писать стихи, прозу?

— Когда ты много читаешь и видишь, как круто писали другие авторы, тебе кажется, что все уже придумано, все гениальное написано и ты сам ничего хорошего не напишешь. 

До олимпиад по литературе я писала больше, сейчас не пишу практически ничего. У меня были стихи. Конечно, они были плохими, как и стихи любого молодого человека. Те, которые я сейчас иногда пишу, тоже плохие. Наверное, если тебя тянет писать, нужно писать, со временем навык наработается. Но пока чувствовать осуждение со стороны взирающих на тебя поэтов-предшественников не хочется. 

— Как будто они строго за тобой присматривают.

— Конечно, у меня на стене прямо сейчас Бродский и Ахматова. 

— Они твои любимые? 

— Ахматову люблю в меньшей степени, Бродский мне кажется последним сильным поэтом. Но мне нравятся и многие другие. Я обожаю Георгия Ива́нова, Бахыта Кенжеева. 

— Есть идеи, кто станет персонажем твоей ВКР и потом, может быть, диссертации? Понятно, что все приходит в процессе, но представь, что выбираешь тему сейчас. 

— Разброс моих научных интересов большой. Писать по Бродскому, наверное, дело неблагодарное, по нему явно много всего написано, во-первых, а во-вторых, он объективно слишком умный. Пока я не прочитаю весь тот список литературы, который Бродский составил, чтобы с собеседником было интересно разговаривать, я не рискну по Бродскому что-то писать. 

Меня интересует рэп-поэзия. Рок-поэзия уже давно признана, а вот к рэпу многие относятся пренебрежительно. У этого есть основания, но там тоже есть в чем покопаться. Я бы покопалась в каком-нибудь Pyrokinesis и иже с ним.

Скорее всего, мои работы будут связаны со стиховедением. Вполне возможно, что я возьмусь и за Георгия Иванова. Меня может занести во все что угодно, я не слишком сопротивляюсь тому, чтобы жизнь меня несла сама. 

— Что любишь из Иванова? 

— Очень люблю стихотворение «Россия счастие. Россия свет. А, может быть, России вовсе нет». 

— У него довольно трагическое мироощущение, а ты выглядишь человеком оптимистичным.

— Действительно, это для меня до сих пор тайна, покрытая мраком. Я не понимаю, что меня в нем так привлекает. Наверное, мелодичность его стихов. Вроде бы никаких изощрений формы он не придумал, но его стихи звучат, у него есть авторская интонация. Если услышишь его стихи, сразу поймешь, кто их написал.

Но трагическое мировосприятие мне не очень близко. Я скорее оптимист, это правда. Мне нравится жизнь, я люблю людей, я еще не успела разочароваться в них и в мире. Но все равно что-то меня к нему тянет. И если трагичность Лермонтова или даже Бродского иногда вызывает легкую насмешку, то к Георгию Иванову у меня вообще нет вопросов.

Познакомилась я с ним благодаря рэпу, между прочим. У Pyrokinesis, уже упомянутого, есть песня «Я верю только в неизбежность зла», где он цитирует стихотворение Иванова «Зеркала». Это было мое первое взаимодействие, потом я сама стала читать — еще до всякой олимпиады. 

Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья.
Я верю не в непобедимость зла,
А только в неизбежность пораженья.

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,
А в пепел, что остался от сожженья.

— А во что веришь ты? 

— В любовь, в людей. Люди стоят того, чтобы их любить. Любовь стоит того, чтобы любить и потом страдать.

Фото: из личного архива Валерии Денежкиной