«16 восходов в сутки, но ты не можешь разглядеть весь Млечный Путь». Космонавт Александр Мисуркин

3 Фев

Подписывайтесь на наш подкаст:

«Рутинной деятельности в космосе гораздо больше, чем захватывающих испытаний»

— Вам 48 лет, и у вас было три полета в космос. Будeт ли еще? 

— Никогда не говори «никогда». На сегодняшний день я уже не вхожу в отряд космонавтов Роскосмоса, но сам для себя я эту дверь — или даже эту мечту — не закрываю и поэтому не говорю про космический полет, что он был последним. 

— От чего зависит, сколько раз человек полетит в космос?

— Во-первых, от здоровья. У нас нет ограничения по возрасту, поэтому пока здоровье позволяет, ты можешь выполнять полет. Во-вторых, от специфики текущей космической программы. Когда погиб шаттл «Колумбия» (1 февраля 2003 года шаттл «Колумбия» разрушился при входе в атмосферу Земли, возвращаясь из своего 28-го полета. — Примеч. ред.) и вся логистика МКС легла на российские «Союзы», было введено правило, что как минимум двое из троих членов экипажа должны иметь опыт. А поскольку мы возили с собой еще и международных партнеров, это практически перекрыло дорогу молодым. Сейчас, наоборот, ветеранов почти не осталось, и молодежь начала интенсивно летать. 

Я бы сказал, что среднестатистический российский космонавт осуществляет примерно три полета. 

— То есть, дорогу молодым?

— Мне не раз приходилось это слышать, но я не согласен с таким подходом. Государство вложило немалые средства в твою подготовку, так отработай их по максимуму. Это же не карусель «покатался — уступи другому».

Но уже после первого полета я задался вопросом: сейчас тебе назначат новый полет, а зачем он лично тебе? Вроде даже неудобно, что такие мысли приходят в голову. А с другой стороны, это же не просто экскурсия, и хочется, чтобы от тебя был толк.  

Мой первый полет — помимо того, что от эмоций дух захватывало — имел важную цель: отработать новую схему полетов к международной космической станции. Раньше они занимали двое суток, а мы должны были стать первыми, кто достигнет МКС за шесть часов. При этом в программе было целых три выхода в открытый космос, а они далеко не у каждого бывают. Мой стартовый опыт оказался чрезвычайно насыщенным, но во втором уже ничего такого не просматривалось. Честно говоря, рутинной деятельности в космосе гораздо больше, чем захватывающих исследований и испытаний. 

Поэтому я как мог старался повлиять на формирование программы своего третьего полета. 

— Каким образом?

— Планировалась экспедиция на МКС с двумя туристами и одним профессионалом в экипаже, чего раньше не случалось. До сих пор туристов на борту было не больше одного. По этому случаю в СМИ даже появлялись пренебрежительные комментарии, что, дескать, мы становимся космическими извозчиками.

Надо сказать, что и многим моим коллегам краткосрочные полеты не представляются интересным занятием. Ты ждал-ждал своей очереди, слетал на какие-то 12 дней, и опять оказался внизу списка. Но у меня был дальний прицел. Я хотел оказаться в первом экипаже перспективного транспортного корабля (ПТК), запуск которого планировался на 2025 год. Специфика системы управления на нем такова, что в экипаж будут в первую очередь набирать людей, имеющих опыт одиночного управления «Союзом», и у меня был бы приоритет. Я сказал руководству, что, если мне доверят, я готов свозить японцев на МКС. Мне дали добро. Но в 2021 году стало ясно, что нового пилотируемого корабля к 2025 году не будет. Других же космических задач, которые меня бы зажигали и драйвили, я для себя не видел, поэтому решил заняться другими делами.  

Но, если новый корабль появится на горизонте, а я еще буду в форме и нужен системе, я обязательно вернусь.  

— Что же это были за японские туристы?

— Юсаку Маэзава, предприниматель из Японии, неординарный человек. Все свои деньги заработал сам, с 16 лет руководя собственными бизнесами. Он из той же плеяды людей, что и Ричард Брэнсон. Мне было любопытно узнать, как он мыслит, как набирает людей в команду, какими интересами живет.

Первоначально он договаривался с Илоном Маском на облет Луны, но ему надоело ждать испытаний Starship, и он решил лететь на МКС. Ну а поскольку кто-то должен был его фотографировать и выкладывать фото в соцсети, он взял с собой помощника. 

— Какие научные исследования в космосе по-настоящему драйвят?

— Начну с того, как нас готовят. Сначала тебя принимают на должность кандидата в космонавты, а после прохождения базовой подготовки и сдачи госэкзамена назначают на должность космонавта-испытателя. То есть ты только-только космическую школу окончил — и уже испытатель. Ощущаешь некий диссонанс между тем, кто ты по статусу, и кто на самом деле. Поэтому, когда я узнал, что мы будем реально испытывать новую схему полета, я был страшно счастлив. Не зря, выходит, по утрам ходил в столовую, молоко там пил и яйца ел. (смеется)

Что касается научных исследований, то мы — удаленные руки тех, кто остался на Земле, и выполняем научную программу, которую подготовило космическое агентство. 

По образованию я — пилот. Мне ближе инженерные профессии и работа испытателя, поэтому не могу похвастаться глубиной понимания проводимых лично мною экспериментов. Ну, перемешиваю я какие-то бактерии по утрам, подхожу к делу ответственно, потому что это часть моей работы, однако личного драйва здесь нет. А вот выход в открытый космос — другое дело. 

«На дневной стороне орбиты видишь только черноту»

— Что представляет собой выход в открытый космос? 

— Ты закрываешь внутренний люк шлюзовой камеры, входишь в скафандр, несколько раз проверяешь герметичность, открываешь люк «на улицу» — и пошел. 

— И как там, на улице?

— У тебя должно быть две точки фиксации к поручням, идущим по внешней поверхности станции, поэтому 99% времени ты находишься от нее на расстоянии согнутых рук и ползаешь, как муравей. Угол обзора очень незначительный, видишь только участок, с которым работаешь.  

Правда, есть манипуляторы — роботизированные руки, к которым фиксируется скафандр и которые переносят тебя в какую-либо труднодоступную точку. Пока тебя транспортируют, открывается совсем другая перспектива, можно посмотреть по сторонам и, если угодно, предаться философским мыслям о безбрежности космического пространства. Но за четыре выхода в открытый космос у меня лишь минут на пять была возможность оглядеться.  

— Что вы увидели? 

— Честно говоря, все то же самое, что из иллюминаторов станции. Дело в том, что станция может сделать 16 витков вокруг Земли, и у тебя, соответственно, будет 16 восходов и 16 закатов в сутки. Чтобы биоритмы не сбились, ученые о нас позаботились и предусмотрели ограниченное количество иллюминаторов. Поэтому возможности такого панорамного обзора, чтобы разглядеть весь Млечный путь, к сожалению, нет. «Купол» — обзорный модуль на американском сегменте — обращен к Земле, поэтому даже из него смотришь на небольшой «фрагмент» космоса.  

Тем не менее, если ты на ночной стороне орбиты, то невооруженным глазом видишь в два раза больше звезд, чем на Земле, потому что не мешает атмосфера. Если Луна подсвечивает Землю, то Земля удивительно хорошо видна, но зато звезд как будто становится меньше. 

На дневной же стороне орбиты отраженный свет от Земли настолько яркий, что видишь только черноту и никаких звезд.

— Стресс там бывает?

— Один из видов моей сегодняшней деятельности — мотивационные бизнес-лекции в корпоративной среде, и о стрессе спрашивают довольно часто. Когда я ретроспективно анализировал свои ощущения, то пришел к выводу, что в космосе есть два вида стресса — один сильный, но краткосрочный, а другой слабый, но длительный. Однажды на лекции мы пересеклись с известным нейрофизиологом, профессором Вячеславом Дубыниным, и он сказал мне, что мои наблюдения верны, но только у специалистов первый вид стресса называется острым, а второй — хроническим.

Острый стресс связан с риском нештатных ситуаций — тем же выходом в открытый космос. А хронический — это постоянное чувство ответственности. Ты осознаешь, сколько людей вложилось в твою подготовку, многие из них ставили юридические подписи, ручаясь, что именно ты готов выполнить задачу. Возможно, острый стресс в момент выхода в открытый космос — это все то же осознание ответственности, только максимально сконцентрированное. Жизнь внутри станции, конечно, имеет свои особенности, которые также могут быть факторами постоянного, накапливающегося стресса. Например, однотипная еда или рутинная деятельность, которая тебя не вовлекает лично. Тем не менее, внутри ты уже адаптировался, всегда можешь посоветоваться с коллегами или связаться с ЦУПом. Снаружи такой возможности нет, как нет права на ошибку. 

Кроме того, когда открываешь люк и понимаешь, что нужно сделать шаг из безопасного пространства наружу, ты до конца не знаешь, как сработает твоя голова. Мой друг Крис Кэссиди (Кристофер Джон Кэссиди, астронавт НАСА, совершил три космических полета и 10 выходов в открытый космос — Примеч. ред.) спросил меня перед первым моим выходом в открытый космос: «Ну что, Саша, готов завтра люк открывать?» Я ответил, что никогда в жизни ни к чему так не готовился, но не могу предсказать, как поведет себя моя психика, и это напрягает. Тут он, видимо, решил меня подбодрить: «Помню свой первый выход. Пока было темно, я работал, а как вышло Солнце, и я увидел, что где-то далеко внизу вращается Земля, руки так вцепились в поручень, что я едва сумел их разжать».

Крис — спецназовец ВМС США с опытом боевых действий. Это сильный, спокойный, уверенный в себе человек, настоящий мужчина и офицер, образец во всем. Я даже подумал про себя: «Ну и зачем ты мне сейчас это рассказываешь?»

«У американцев аммиак течет» 

— У вас были нештатные ситуации? 

— Ничего критического, но однажды была замороченная ситуация — то, что по-английски называется tricky. На обратном пути при входе в атмосферу пропала индикация системы управления спуском. Что делать? Если отказала сама система, что маловероятно, то значит, спускаемый аппарат не управляется, и его может так размотать и раскрутить, что никакой парашют не понадобится. Тогда надо срочно включить резервный прибор, под управлением которого ты полетишь с большими перегрузками и приземлишься не там, где тебя ждут. Но что, если система работает нормально, а просто индикации нет? Тогда ты войдешь в историю как балбес, который на самом ответственном этапе своими руками создал аварийную ситуацию, выключив систему управления спуском.

Я сидел у иллюминатора и как бортинженер мог оценить положение спускаемого аппарата относительно линии горизонта. Оно было стабильно, мы не вращались туда-сюда, а значит управление, скорее всего, в порядке. Я доложил командиру, и мы не стали ничего выключать. Это оказалось правильным решением.  

А еще была забавная ситуация с моим командиром Павлом Виноградовым. В разгар рабочего дня, когда все по часам расписано, он вдруг прилип к окну моей каюты и что-то там начал высматривать. «Павел Владимирович, что случилось?» — «Да вон у американцев аммиак течет».  

Аммиак — это теплоноситель. Не будет его — не будет терморегулирования. Не будет терморегулирования — через несколько часов не будет и станции. Но как может течь аммиак, когда за системой следят сенсоры, датчики, телеметрия, компьютерные алгоритмы и сотрудники ЦУПа? Все бы уже давно были в бубен, а тут тишина, и только Павел Владимирович задумчиво смотрит в окно. Я ему говорю: «Да с чего вы вообще это решили?» — «А вон видишь от американского радиатора летит одна снежинка, другая».

В итоге мы с ним слетали на американский сегмент и сообщили о своих наблюдениях командиру экспедиции, Крису Хэдфилду. Он тоже не поверил: «Да ладно, если бы была авария, ЦУП уже давно бы на ушах стоял». 

Примерно через час ЦУП вышел на связь с сообщением, что течет аммиак. Коллеги экстренно, за сутки, подготовились к выходу в открытый космос и заменили неисправный блок. 

— А ЦУП у вас общий? И он на территории России или на территории Америки? 

— Их несколько, но основные — в Хьюстоне и в Королеве. Они работают в связке. В общей сложности МКС состоит из 16 обитаемых модулей, объединенных в единую конструкцию общей массой более 400 тонн. По размаху солнечных батарей, это более 100 метров, как футбольное поле. Организационно и технически вся эта общая конструкция разделена на российский и американские сегменты, при этом в американский сегмент интегрированы европейский и японский модули. 

«Я захотел стать космонавтом в 14 лет» 

— Вы — герой России. За что получили? 

— Не за что-то конкретное, а по совокупности работ в опасных условиях. На церемонии награждения президент вручал две звезды. И в моем понимании, звезда Героя, которая получена мною, не идет ни в какое сравнение с той, которую вручили родителям Магомеда Нурбагандова. (10 июля 2016 года боевики убили в Дагестане лейтенанта Магомеда Нурбагандова. Перед убийством они снимали его на камеру и хотели, чтобы он призвал своих коллег-полицейских уйти со службы. Вместо этого Нурбагандов сказал: «Работайте, братья». Магомед Нурбагандов посмертно награждён званием Героя России и медалью «Золотая Звезда». — Примеч. ред.) 

— Чем занимаетесь на земле?

— Проектной работой. Когда реализуешь проекты, ты ими живешь. По определению Льва Николаевича Толстого, счастье — это не все время делать, что хочется, а все время хотеть того, что делаешь. В этом смысле я — счастливый человек, потому что всегда занимался тем, чем хотел заниматься. И хотя моя профессиональная жизнь всегда складывалась интуитивно, оглядываясь назад, я вижу в ней некую систему. 

Недавно я создал некоммерческую организацию, чтобы через интерес к космонавтике передавать свой опыт подросткам. Они на встречи со мной приходят с мыслью, что сейчас им поведают что-нибудь про космические корабли, бороздящие просторы Вселенной. Про корабли, конечно, мы тоже говорим, но главное — я стараюсь сделать так, чтобы мой опыт помог им сориентироваться в собственном выборе профессии. Если начинаешь в 12–14 лет думать, какие шаги предпринять в будущем, то шансов найти себя гораздо больше. Было бы здорово, если бы после наших встреч подростки рассуждали так: «Ага, он рассказывал про сильную линию, про образ будущего, который человек в состоянии себе построить. А есть ли у меня образ будущего? Какова моя сильная линия? Как я смогу самореализоваться лет через 10?» 

Чем раньше человек станет успешным и закроет свои базовые потребности, тем скорее он начнет помогать другим и что-то созидать. Если таких людей будет много, у нашей цивилизации появится шанс преодолеть любой глобальный кризис. 

— В чем была ваша сильная линия? 

— Я захотел стать космонавтом лет в 14. Это желание сложилось из трех вещей. Первое — детские мечты, связанные с научно-популярной фантастикой. Второе — потребность в высоковариативной деятельности. Мы с классом однажды пошли на экскурсию на радиоламповый завод, где 10 сотрудниц в течение 8 часов производили одну и ту же монотонную операцию. Я четко понял, что для меня это путь в психбольницу. И третий момент, я хотел побывать в редких местах, где до меня никто не бывал.  

Оканчивая школу и проделав определенный путь по летному профессиональному треку (подготовка в аэроклубе, дополнительные курсы в летном училище), я еще раз задумался: а мое ли это? Альтернативный путь в космос — инженерная специальность и МГТУ им. Баумана. Третий резерв — Рязанское десантное училище и военная карьера. Но все же летная деятельность интуитивно была мне ближе всего. 

Даже будучи летчиком 1-го класса, я задавал себе вопрос, полностью ли эта профессия отвечает моим внутренним настройкам. Каждый летчик хотел бы, чтобы его считали летчиком от Бога, но я понимал, что это не на 100% про меня. И лишь выполнив более одного полета в космос, я обрел уверенность, что в этой профессии я на своем месте. 

А сам термин «сильная линия» я заимствовал у одного психолога из Центра подготовки космонавтов. Она сказала мне: «Запомни, ты в жизни будешь гарантированно успешней, если будешь двигаться по своей сильной линии».

— То есть, это вектор, интуиция, которая подсказывает профессиональный выбор? 

— Я бы сказал, что это твои самые яркие психологические качества и способности, под которые ты стараешься подобрать то или иное образование, а затем соответствующий род деятельности. Надо найти такую точку приложения своих сил, где эти качества будут наиболее востребованы.

— Какую роль в этом сыграла школа?

— Я помню многих своих педагогов: полковника Деева, который вел аэродинамику в училище, Алексея Тимофеевича Митина, преподававшего в Центре подготовки космонавтов сложнейшую дисциплину — космическую навигацию, и многих других. Но в первую очередь я с благодарностью вспоминаю школьных учителей, особенно Наталью Владимировну Афанасьеву — учителя технологии. Именно у нее на уроках я впервые осознал, что хочу стать космонавтом, и она поддержала меня. Обычно люди мыслят стереотипами, и сколько бы я ни говорил, кем хочу быть, они либо изумлялись, либо начинали шутить: «На Марс полетишь — яблок привези». А Наталья Владимировна нисколько не удивилась, она просто секунд 10 молча глядела на меня, придумывая, как бы мне осуществить задуманное, и составила план. Ее роль в моем профессиональном становлении очень велика. 

«Страшно до потери сознания»

— Как вы поступали в летное училище?  

— Сначала через военкоматы выяснял, какие вообще летные училища существуют, а потом по почте занимался на подготовительных курсах. Почта России выполняла функцию интернета, за что я ей благодарен. Я жил в Орле, а решенные задания отправлял в Волгоград, в Качинское училище летчиков. Оттуда получал проверенные работы и новые задания. Это мне сильно помогло на вступительных экзаменах по математике и по физике. Кроме того, в Орле я занимался в аэроклубе.

— Прыгали с парашютом? 

— А как без этого? Коллеги шутят, что каждый летчик ежегодно обязан выполнить два геройских прыжка. Почему ежегодно? Потому, что это такой же навык, как и навык выполнения действий при катапультировании, которые необходимо регулярно поддерживать, ведь пригодится они могут в любой момент. А почему геройских? Потому что, мягко говоря, страшно. Сколько есть шуток, про то, что пилот по своей воле из нормально работающего самолета не выйдет. За два прыжка в год этот страх не преодолеть, в лучшем случае его можно пережить (смеется). 

В российском отряде космонавтов есть специальная парашютная подготовка. Перед первыми сборами я спросил у более опытного товарища: «Толя, когда ты перестал бояться?» Он ответил: «Ну, прыжку, наверное, к сотому». 

И вот, помню, на вторых сборах был момент, когда можно было больше не прыгать. Но я все равно взял парашют, сел в вертолет, мы взлетели. На горизонте солнышко всходит, и я вдруг понимаю, что волнение, которое все равно полностью не уходит, сочетается с каким-то внутренним удовольствием. Стал вспоминать, сколько совершил прыжков, и понял, что где-то 93 или 96. Толя-то все точно сказал!  

— Что страшнее — прыгать или взлетать, когда ступени отделяются? 

— Прыжок с парашютом — более адреналиновая штука, чем старт. Все прыжки фиксируются видеооператором, и когда после пятилетнего перерыва я начал восстанавливать навык, то решил сравнить свое лицо в начале подготовки и потом, во вторую-третью смену. Как будто два разных человека, хотя адаптация наступила довольно быстро.

Бытует мнение, что космонавты — это люди, которые вообще ничего в жизни не боятся. Мне кажется, ничего не боятся только люди, у которых есть некий психиатрический диагноз. Но за что я отдельно благодарен своей профессии — так это за то, что меня научили работать даже под воздействием стресса. И специальная парашютная подготовка — одна из моих любимых.

Однажды я выступал в деревне перед своими односельчанами, и кто-то из соседей спросил: «Ладно, теперь честно: в ракете страшно было?» Я отвечаю совершенно искренне: «Нет, не было». А соседка такая: «Ай да ладно, все равно было». 

Я потом задумался — действительно, почему нет страха? И понял, что у меня сформировался безусловный комплекс доверия. Я полностью уверен в конструкторах, которые эту штуку разработали, в инженерах, которые ее собрали. Я доверяю своему экипажу и тем, кто нас готовил. И если уж совсем плохой день, то я полагаюсь на систему аварийного спасения. Доверие — это когда все мысленные ресурсы ты можешь направить на задачу, не тратя часть из них на то, чтобы бороться с переживаниями.

— Почему, когда прыгаешь с парашютом, доверия нет, а когда летишь в машине, где миллион сложных устройств и что угодно может пойти не так, доверие есть? 

— Чему больше доверять — сотням тонн керосина или десяткам квадратных метров нейлона? Хороший вопрос. Наверное, ощущение опасности в момент прыжка с парашютом выше, потому что ты ничем не защищен и как будто голый. Не ощущаешь никакого барьера безопасности. 

— Некоторые любители летают на суперлегких самолетах, когда между человеком и воздушной стихией нет ничего, кроме тряпочки и картонки. Вам знакомо это ощущение?

— Пожалуй, нет. Наверное, здорово было бы просто летать по выходным, но где взять время. Тем не менее, в Центре подготовки космонавтов мы летали на учебном реактивном Л-39 и на вертолете, что тоже очень интересно. Для меня это еще один любимый вид подготовки, что, наверное, сложно понять коллегам, которые не имеют летного образования. Когда ты летишь, а у тебя в задней кабине сидит космонавт, который сам летать не умеет, то, во-первых, осознаешь уровень доверия системы тебе, во-вторых, уровень доверия этого парня, а в-третьих – такие полеты настолько сближают, что сложно придумать какой-то лучший способ сплачивания.

Экипаж МКС-35/36

На день рождения я себе сделал подарок — мы съездили на Вязьму, где базируется пилотажная группа «Русь», и с одним из пилотов мне удалось полетать на знакомом мне Л-39. Он дал мне возможность «вспомнить все», и я почувствовал бездонную пропасть между своим и его уровнем пилотирования. Нет слов, чтобы описать его мастерство. Ведь тут малейшая ошибка – и, как говорят, полный рот земли. 

Спрашиваю его: «Какую же влетанность надо иметь, чтобы выполнять такой пилотаж?» А он отвечает: «Так я же с поршней начинал, и мастера выполнил еще тогда» (т.е. в юности занимался в авиационным спортом и выполнял пилотаж на поршневых самолетах).

Базовая спортивная подготовка, полученная в юности, работает на человека всю жизнь.  

«Брат, все равно я люблю тебя»

— Как складываются отношения между людьми в полете, часто ли возникают конфликты? 

— Конечно, возникают, ничто человеческое нам не чуждо. Очень важно с самого начала взять конфликт под контроль, пока он не стал взрывным и неуправляемым. Все должно начинаться с максимальной открытости. Нужно уметь выслушивать даже неприятные для себя вещи, понимать, где начинается чужая зона ответственности и человек сам решает, как ему поступать. Но главное — никогда не переходить на личности. Уважать или не уважать оппонента — твой выбор. Но уважительно общаться с ним — это твое воспитание. 

Мне очень понравился пример, который мне подал мой друг, астронавт Марк Ванде Хай. В пятницу вечером экипаж собирается на очередной ужин. Мы подлетаем и видим, что стол накрыт, все собрались, а у Марка идет какое-то объяснение с коллегой — явно непростое, но без крика, нервной жестикуляции и пены у рта. Каждый высказывает свою позицию, другой, не перебивая, выслушивает, но при этом видно, что коса нашла на камень и к согласию прийти не удается. Марк закончил этот разговор словами: «Brother, I still love you», то есть «Брат, я все равно тебя люблю». Кто-то может подумать, что это сантименты, но я-то знаю Марка, это техасский рейнджер и человек-скала. Такое искреннее завершение диалога позволило, несмотря на несогласие в каком-то локальном вопросе, оставаться членами единого экипажа и слаженно работать дальше.

Это идеальный пример управления конфликтом. Мне кажется, что начинающим космонавтам надо читать курс на эту тему. Может быть, сейчас это уже делают, но в мое время такого не существовало. 

— Как с вами работают психологи?  

— Они пропускают нас через мелкое сито на отборе, а потом наблюдают со стороны наиболее тяжелые тренировки, во время которых человек может устать, сорваться, сбросить социальную маску. Все подобные ситуации потом прорабатываются индивидуально.

Меня часто спрашивают, какие качества важны в профессии космонавта. Я выделил три. Во-первых, умение работать в команде. С помощью соответствующих тестов на входе проверяют, входит ли в твою сильную линию работа с людьми, а дальше помогают совершенствовать эти навыки.

— Второе — наверняка стрессоустойчивость. А третье?

— А третье — готовность к обучению. Ты приходишь со своим узким профессиональным опытом, а работать приходится в широком спектре. Я на станции и гайки кручу, и программное обеспечение устанавливаю, и биологические эксперименты выполняю. При этом необходимо иметь минимальное понимание того, что и зачем ты делаешь, иначе сильно осложнишь задачу другим. Да и самому интереснее работать, когда ты понимаешь, в чем цель.

Фото: Анна Селина и из личного архива Александра Мисуркина