«300 баллов ЕГЭ — и ты не поступаешь на бюджет». Михаил Павловец — о вступительной кампании-2026

▶

Что не так с приемной кампанией-2026

— Вступительная кампания 2026 года: 300 баллов — и ты не поступаешь на бюджет. Это катастрофическая ситуация или никакой трагедии, поскольку есть вузы, в которые поступить сложно, но в другие возможно? Как вы оцениваете то, что случилось? 

— Уже в  2025 году было понятно, что с поступлением возникнут проблемы. Это связано с целым рядом факторов.

Во-первых, государство не понимает, зачем ему столько людей с высшим образованием в то время, когда не хватает профессионалов со среднеспециальным образованием. И у него нет иных инструментов, кроме как ограничить поступление в высшую школу. 

Во-вторых, растет число льготников. Мы понимаем, что сейчас все больше тех, кто имеет возможность поступить, не набрав достаточного количества баллов. И они занимают места тех, кто мог бы поступить благодаря учебным достижениям. Это тоже проблема. 

Кроме того, мы видим, что количество пристойных вузов сокращается. Репутации некоторых вузов страдают, качество преподавания падает. Это связано с общим кризисом высшего образования: все больше сомнений в его необходимости для успешной карьеры. Схожие проблемы есть и в американской системе образования, и в европейской. Мы много об этом слышим, говорим и читаем.

С другой стороны, есть факторы внутривузовские. Стареет преподавательский состав, само преподавание перестает быть престижной профессией, зарплаты не растут по-настоящему или деньги идут только в определенные сферы. Если раньше экономические вузы были в фаворе, то сейчас это технические и военные вузы.

Там другие зарплаты, финансирование, активное строительство корпусов и лабораторий, создаются все нужные условия для работы преподавателей. Кстати, туда перебираются и некоторые гуманитарии, которые умеют работать с подобными аудиториями. А вузы, дающие гуманитарное или социально-гуманитарное образование, тихо блекнут на этом фоне. 

Михаил Павловец

— То есть случившееся — закономерная ситуация. 

— У нее есть конкретные причины. Те, кто видел эти процессы, для них ничего странного не произошло. 

Еще один фактор — устройство нашего государства. У нас все «в Москву, в Москву», как писал Чехов. Есть представление, что настоящее образование дается не в Томске, где прекрасный университет, не в Калининграде, где он тоже хороший, а в Москве или в Петербурге. 

— Можно же вывести немосковские вузы в топ мирового рейтинга. Чтобы Новосибирский, Томский или Калининградский университет оказались на 15-й строчке рейтинга мировых университетов. 

— Конечно. Но для этого надо, чтобы преподаватели этих вузов не переезжали в Москву и в Петербург, не уезжали за границу, а работали у себя. И получали деньги, сравнимые с теми, которые им могут платить в Москве, Петербурге или тем более где-нибудь в Америке. 

Есть и объективные причины. Это падение значения высшего образования. У нас почему-то считается, если ты приходишь в вуз, то получаешь там все необходимое для дальнейшей работы, жизни, реализации. Но это не так.

Вуз сейчас дает корочку, престижную или малопрестижную, интересную работодателю или не очень.  Знания выпускник получает благодаря своим усилиям. Сейчас можно получать необходимую информацию, навыки и компетенции вне вузовских стен. 

Если она чем-то и ценна, то средовыми решениями. Когда ты знаешь, что отдаешь туда ребенка, а его там не побьют и не оскорбят по национальному признаку. А все остальное ты получаешь от репетиторов, кружков,  олимпиадных сборов, просмотра Youtube-каналов, чтения книг — их сейчас море, сиди и читай. Тоже самое в вузе. 

Мы знаем, что многие серьезные IT-компании вообще не смотрят, есть у тебя высшее образование или нет. Тебя сажают за компьютер, говорят «сделай», смотрят, что ты умеешь, смотрят твое CV — и принимают решение, нужен ты им или нет. А закончил ты Принстон или Высшую школу экономики, интересует все меньше. <…>

Олимпиада как стратегия поступления

— Хочешь, чтобы у ребенка было высшее образование — готовься к олимпиадам? 

— Есть такая стратегия. Если ты принимаешь решение, что твой ребенок будет получать образование только в России, при этом он склонен к систематическому труду по натаскиванию на определенные задания олимпиадного формата. 

Хотя в данном случае я больше говорю про гуманитарную сферу. Математики меня убеждают, что натаскать на математические задачи повышенной сложности невозможно. Там, мол, все равно нужны серьезные данные от природы.

Родители могут вкладываться в поездки, в олимпиадные сборы, в занятия в центрах вроде Сириуса, в хороших репетиторов. Ребенку еще и среда нужна соответствующая. Победа в олимпиаде для будущего историка или филолога предполагает в качестве предварительного условия бесконечные путешествия, походы по музеям, по библиотекам, встречи с интересными и умными людьми. 

Одних занятий недостаточно. Механическое приобретение все новых и новых знаний не даст необходимых способностей и компетенций для того, чтобы действительно победить в олимпиаде, если все там будет по-честному. <…>

На олимпиаде можно списать?

— Буквально на днях был большой репортаж про конторы, которые гарантируют покупки победы в олимпиадах, в том числе с определенными ценами на это. Соцсети пестрят клипами выпускников, которые рассказывают, как они просто списали и на ЕГЭ, и на Олимпиаде. 

— ЕГЭ давно уже превратилась в инфраструктуру, заточенную на обеспечение безопасности, чтобы комар носа не подточил и муха не пролетела. Раздевают детей на входе, камеры, рентгены, церберы в туалетах. И действительно — на ЕГЭ очень сложно списать. 

Таких возможностей нет у площадок, которые проводят олимпиады. Там не обыскивают детей и не создают нервозную атмосферу. Это противоречит самому духу олимпиады. 

Есть и другая проблема: «ЕГЭизация» олимпиад. Большое количество олимпиад, несменяемость команд. Становится труднее апеллировать — отстаивать правильность заданий, оценки. Это приводит к тому, что олимпиады все больше напоминают формат ЕГЭ. 

Я с этим столкнулся еще 15 лет назад. Тогда я был в команде Всероссийской олимпиады по русскому языку. Помню, как коллеги придумывали феноменальное задание. У нас глаза загорались, волосы начинали дымиться. Нам так хотелось дать это задание, а потом тут же кто-то спрашивал: «Коллеги, а как мы это будем “апеллировать”?» Иначе говоря, каковы будут критерии проверки этого задания? И мы понимали, что чем более неформатно, нестандартно, ярко, интересно, глубоко задание, тем сложнее сказать, правильно оно или неправильно сделано.

Поэтому: «Ну хорошо, это мы оставим для турнира, это мы оставим для тренировочных работ, а для самой Олимпиады отберем задания попроще, форматнее, предсказуемее». 

Это не сразу опять же произошло. Год от года — я смотрю, какие задания появляются. И они меня все менее удивляют. А хочется, чтобы олимпиадные задания приятно удивляли. В какой-то момент олимпиада от ЕГЭ начинает отличаться в основном тем, как они проводятся. А вовсе не тем, какие задания приходится делать. И это очень плохо. 

— Еще есть ДВИ — дополнительные вступительные испытания.

— Мне показали тему сочинения в одном из вузов в рамках дополнительного вступительного испытания: «Традиции Салтыкова-Щедрина в творчестве Владимира Маяковского». И я, человек, который занимался Маяковским, специализируется на авангарде, вдруг понимаю, что не могу сесть и за полтора часа это сочинение написать! Что это можно сделать только тогда, когда проведено серьезное научное исследование или же передо мной лежит текст научной статьи, которую я прочитал, заучил, а потом изложил своими словами. Зачем такие темы давать? 

Я не утверждаю ничего, не хочу подозрения высказывать. Но у меня есть гипотеза: справиться с таким сочинением может только тот, кто прочитал именно эту статью. Представляете, как ему повезло! А все остальные, кто эту статью не прочитал, напишут на троечку и не пройдут. И это плохо. 

У нас есть два инструмента подрыва ЕГЭ, в котором много плохого, но еще больше хорошего. 

С одной стороны, ЕГЭ подрывается засильем олимпиадников. Ты получаешь 300 баллов и не поступаешь туда, куда ты хотел на бесплатное отделение. А на платное — твои родители просто не в состоянии столько платить. 

С другой стороны, на какие-то факультеты и направления есть ДВИ. И на ДВИ ты тоже оказываешься в неравном положении с остальными, потому что как бы ни были блистательны твои мозги и умение размышлять, мыслить, писать, если ты не прочитал правильную статью, то ты не справишься с этим сочинением. 

«Мы оказались в ситуации катастрофической несправедливости»

— Насколько ЕГЭ стал шансом для равных условий? Сегодня он сохранил эту идею? 

— Отчасти да, отчасти да. И в этом плюс ЕГЭ. 

ЕГЭ — окошко, через которое в хорошие, в том числе и столичные вузы, могут пройти ребята из провинции, из регионов, те, у кого нет возможности платить за образование большие деньги. В этом смысле ЕГЭ смысл сохранил до последнего времени.

Сейчас мы видим, что ЕГЭ как будто специально разрушают, беря победителей по остаточному принципу. 

300 баллов — это эксцесс. Лотерея чистой воды. В моем классе как-то из семи девочек, которые сдавали ЕГЭ по литературе, шесть получили 100 баллов, а седьмая — 91 балл. Но ученица с 91-м баллом ничуть не хуже, не слабее и не глупее остальных! Так получилось — она допустила две мельчайших ошибки, за каждую из которых с нее сняли 4 и 5 баллов. 

Вполне возможно, что она и не допустила ошибок. Просто у нее так устроены мозги, — а мозги там великолепные, — что ее ответ показался неправильным, когда он был гораздо глубже, чем на это рассчитывали те, кто разрабатывал критерии проверки. Скорее всего, произошло именно это. Я, к сожалению, не видел этих заданий, но я могу предположить, потому что я знаю эту девочку, помню ее сочинения. Между 100 баллами или 97 баллами нет никакой разницы, как и 94, и 91. Это люди с одинаковыми способностями. И получается, что выигрывает в этой ситуации только тот, кто получил 300 баллов. 

Три человека! Там 10 льготников, три 300-балльника и остальные олимпиадники. Но это несправедливо.

Все-таки ЕГЭ имеет смысл как противовес олимпиаде. Они комплементарны, то есть взаимодополнительны. Они не должны бороться, вступать в конфликт. Это ужасно, если честно. 

— Должно быть равное количество мест для тех и для других. 

— Конечно. Раньше некоторые вузы, та же Высшая школа экономики, могли получить дополнительные бюджетные места для таких ребят. Государство понимало, что именно в Вышку или МГУ идет в десятки раз больше олимпиадников и 300-балльников, чем в региональный вуз. Это было правильно, на это выделялись деньги или места. 

Более того, некоторые состоятельные вузы могли за свой счет брать этих ребят, прекрасно понимая, что они будут отлично учиться, составят славу университету, по их стопам придут другие замечательные студенты. Как, например, серьезные западные университеты выплачивают стипендии, беря с других сотни тысяч долларов за поступление и учебу. Их можно понять. 

Но когда эта практика заканчивается, то мы оказываемся в ситуации катастрофической несправедливости. Несправедливости именно для тех, кто изначально не имеет преимуществ перед другими. 

Что изменить в школьной программе

— Школьное обучение теперь заточено на проверочные работы. Не знаю, как бы училась я, потому что я из тех людей, которые тесты пишут плохо. Вместо того чтобы читать литературу и учиться грамотно писать, мы занимаемся натаскиванием на нужный ответ. 

— А много вы в жизни потом тестов решаете? Тест — это абсолютно бессмысленно. На занятиях нужно делать то, что приходится делать в жизни. И проверять то, что ты выносишь из школы, нужно на новом материале, которого в школе не было. 

И в этом большая проблема уже ЕГЭ. Потому что он предлагает проверять то, что ты уже делал в школе — повтори. 

Фото: magnific.com

А надо не так: чтобы ты приходил на ЕГЭ и решал задачку, которой у тебя еще не было. И ты, опираясь на то, что получил в школе, показываешь умение действовать в новых для тебя обстоятельствах. Прочитать рассказ, который ты еще никогда не читал, — читаешь и о нем говоришь. Решить задачку, в которой от тебя требуется новый, нестандартный ход, который ты еще никогда не применял. И если ты это делаешь, тогда получаешь 100 баллов. <…>

— Как бы вы организовали систему поступления в вузы?

— В середине десятых годов мы разрабатывали примерные программы под новые образовательные стандарты в рамках рабочей группы при Министерстве образования. И параллельно я был задействован в разных олимпиадах: сначала в олимпиаде по русскому языку, потом перебрался в олимпиаду по литературе. 

Во-первых, сама по себе система «олимпиада versus ЕГЭ» разумна. Есть треки, по которым ребята с разными способностями могут поступать.

Причем я раньше исповедовал убеждение, что, мол, ЕГЭ больше для исполнительных ребят, трудолюбивых и старательных, а олимпиады — для гениев, интуитов, которые могут что-то не знать, но умеют размышлять. 

— Кажется, что так и есть. 

— Да. Но все зависит от того, как сделаны ЕГЭ и олимпиады. Мы же говорим про «ЕГЭизацию» олимпиад. Она приводит к тому, что на олимпиадах нечего делать ребятам-интуитам. То же самое с ЕГЭ. Вполне можно было предложить ЕГЭ совершенно другой модели. И мы разработали ее, предложили новые программы. 

Более того, я тогда вернулся в школу после 15-летнего перерыва, чтобы апробировать эти программы, доказать себе и другим, что они работают, дают результат. И это был совершенно другой подход. 

На новом материале покажите, что вы умеете. В школе читаешь одни тексты, а на ЕГЭ тебе дают совершенно другие, которые ты не читал. И ты читаешь эти тексты или фрагменты, и показываешь, как ты умеешь читать, размышлять, писать, выставлять оценки, высказывать эстетические суждения. 

И тогда из школы выходит читатель. Человек, умеющий читать, размышлять, давать оценки, рекомендовать и писать — выражать свою оценку в устной и в письменной форме.

Почему ЕГЭ не усложнят 

— А что мы проверяем? Мы проверяем знание содержания. Когда ты знаешь, что должен рассказать о произведении, то тебе не надо его читать. 

Чтобы прочесть «Войну и мир», нужно больше месяца, в лучшем случае. Но тогда ты так и не будешь знать, а что ты должен знать про это произведение. Поэтому еще нужно прочитать учебник, послушать учительские лекции, заглянуть в дополнительные материалы. А главное, ты должен зазубрить! Ты должен знать, кто такой князь Василий Курагин и что его сына зовут Анатолий. У тебя от зубов должно отскакивать. 

А кто такой Ипполит Курагин? Должен ученик знать или нет? Кто помнит из нас, кто это такой? 

— Не помню. 

— Вот! ЕГЭ предполагает список обязательных произведений. В нем есть «Война и мир» — ее нужно знать. Вопрос, а что именно я должен знать? Какие сюжетные линии, имена каких героев, какие  упомянутые места? Что я могу знать, а что нет? В идеале, я должен «Войну и мир» выучить наизусть. Получается, мы оказываемся в зоне легкого мошенничества.

Один учебник дает одни знания, другой — другие, а на ЕГЭ какие будут спрашивать? Почему сейчас потребовался единый учебник? Чиновники совершенно здраво рассудили. Разные учебники рассказывают о произведениях разное. У одних Татьяна Ларина отказала Онегину, потому что была глубоко религиозным человеком. У других — потому что не верит ему. А правильно как? Что нам хотел сказать автор? Значит, нам нужен единый учебник, который дает единственно правильные знания о конкретных произведениях. 

Время останется — прочту краткое содержание на сайте Брифли.ру, у которого 5 миллионов посещений в месяц. Самый читаемый портал по литературе — это Брифли.ру, краткий пересказ. Причем читают не только школьники, но и учителя, сами признаются в этом. 

Я прочел краткий пересказ и учебник — и знаю все. Я прошел литературу. Но вышел ли я из школы читателем литературы? Научился ли я читать сложные тексты?  Захочу ли я после школы открыть Толстого? А с чего? Все, галочка стоит, пройдено. 

Сейчас предмет литературы — это изучение учебника литературы. А не предмет, который дает шанс человеку стать читателем и воспитывает в нем естественную потребность человека время от времени открывать книжки. 

— Грустно. Когда я спросила у репетитора дочки, как можно подготовиться к ЕГЭ по истории, она сказала: «Спокойно, теперь есть единый учебник, и на ЕГЭ не может быть заданий не из него». Только учебник надо знать.

— У этого есть один плюс. Когда заговорили о том, что ЕГЭ нужно усложнять, тут же прозвучало: подождите, а как усложнять? Значит, и учебники нужно усложнять. Значит, и программу нужно усложнять. Мы не можем на ЕГЭ спрашивать то, чего нет в учебнике, нет в программе и кодификаторе содержания ЕГЭ. 

Фото: magnific.com

— В 2025 году была безумная дискуссия вокруг экзамена по математике. Основная претензия звучала так: «А где эта задача разбирается?» И кто-то говорил: «В учебнике таком-то». Но откуда мы должны были знать, что именно этот учебник нужно штудировать? 

— Такая модель образования. Что ты в школе учил, то и должен повторить. Это начетнический подход, и с ним мы проигрываем. Хотя бы потому, что жизнь настолько стремительно меняется, что пока ты изучаешь дисциплину в школе или вузе, ее данные устаревают. Нужно учиться в рамках дисциплины работать с новым материалом, искать эту новую информацию, обрабатывать ее, быть готовым вообще воспринять новое. 

Во время сегодняшней безумной гонки выигрывает та страна, которая выпускает вчерашних школьников и студентов, умеющих реагировать на новое, готовых читать книжки, которые еще не написаны, решать задачки, которые еще не сформулированы.

Тот, кто сегодня стоит, тот падает. Сегодня стоит только тот, кто идет, кто бесконечно развивается, движется. А нам хотят написать один учебник на века, в котором дать единственно правильную точку зрения, заставить ее зазубрить, а после этого забыть. Для того, чтобы опять в университете говорили: все, чему вас учили в школе, забудьте, начинаем с нуля. 

Чему стоит научиться на уроках русского языка

— У меня много вопросов по поводу ЕГЭ по русскому языку. Когда я смотрю на варианты, то, будучи кандидатом филологических наук, не всегда знаю, где правильно поставить ударение, хотя «мизЕрный» и «альпакА» мы уже выучили. Но при этом я вижу, что падение грамотности стремительно. Кажется, что наша задача не натаскать на редчайшие ударения и грамматические формы, а научить писать грамотно разные типы текстов. 

— Не только писать. Русский язык отвечает не только за письмо, но и за чтение. Причем не только художественных текстов, за которые отвечает литература. А кто нас будет учить читать тексты научные, деловые, инструкции, законы? Мне, филологу, гораздо тяжелее читать законы, чем самую сложную современную поэзию. 

— Да просто научить читать пункт со звездочкой, написанный мелким шрифтом. И когда тебе пишут мошенники, понимать стилистическую разницу. 

— Именно. Еще важно писать, говорить, речь развивать. Есть такое понятие — уроки развития речи. 

— У нас их практически нет. 

— Да. И что-то такое пытаются сейчас сделать в девятом классе — собеседование по русскому языку перед ОГЭ, где дети смотрят картинки, читают тексты, пересказывают их. Но этого недостаточно. 

Русский язык — это инструмент. Мы его изучаем с формальной стороны, зазубриваем правила, которые никому не нужны, понятия, которые потребуются только будущим лингвистам. Но профессия лингвиста крайне редкая. А научить инженера, сантехника, политика связной и чистой речи, умение объяснять свои мысли разным категориям людей — огромная и важная задача. 

С разными категориями граждан нужно говорить по-разному. И понимать, что любое высказывание имеет не только отправителя, у которого есть свои интересы, но и адресата. И что со своей бабушкой ты будешь говорить не так, как со своим младшим братом, родителями, учителем.

Понимание разных модусов говорения, разных способов, адресации — это то, что можно вырабатывать на уроках русского языка и отчасти литературы. <…>

Это полезно, когда ты встаешь на позицию, например, Мармеладова. И пробуешь с его точки зрения описать то, что он пережил. Это не значит, что ты должен разделить его ценности. Но понять не значит принять, понять — это объяснить логику, изнутри увидеть причины, почему человек так думает, так говорит, так действует. 

То же самое можно делать на истории. Встань на позицию Николая II или председателя Верховного суда. Это другая речь, другой тип мышления, другие задачи. Они отличаются от твоих. 

Почувствуй дистанцию между собой и другим человеком. Научись понимать другого человека. А значит, сначала научись понимать себя и то, чем твоя позиция отличается от позиции остальных людей. 

— Это значит, что всю программу русского языка надо бы переписать. 

— Мы этим пытались заниматься через чемпионат сочинений «Своими словами» на протяжении пяти лет. Дети писали сочинения по темам, которые сами придумывали. Они получали конкретную задачу, которую нужно решить и при этом создать текст. Сами должны были этот текст придумать, озаглавить, найти важный поворот. 

Кто я? Зачем я пишу этот текст? Кому я его адресую? Какие цели я преследую? Чего я хочу добиться, написав этот текст? <…>

У нас писали сочинения по биологии, информатике, программированию, физике. Всем нужно писать. 

Одна моя знакомая — американская писательница, которая преподает creative writing (творческое письмо) в университете Нью-Йорка. Она говорила, что 70% ее слушателей — студенты инженерных специальностей. Американские инженеры из университета Нью-Йорка понимают, что им нужно уметь писать. Причем они пишут не только эссе, но и рассказы, пьесы. Студенты понимают, что умение писать важно и для самореализации, для качества жизни, для самоощущения, кроме того, пригодится им в карьере.  

Нужна ли в России еще одна реформа орфографии

— Что же делать с русским языком в школе? Может, нам реформу орфографии стоит провести? Такая мысль возникает, когда видишь, что люди с высшим образованием делают базовые ошибки в орфографии.

— У великого антрополога Клода Леви-Стросса есть концепция двух типов культуры — холодной и горячей. Горячая культура стремится к постоянному обновлению. Она хочет меняться, расширяться, двигаться вперед, искать и обнаруживать все более и более новое. Холодная культура ориентирована на заморозку, сохранение, сбережение, отказ от любых изменений. 

И особенность нашей российской культуры в том, что она культура полярностей. Нас то жар, то в холод бросает. Может быть, с климатом это связано. Мы то хотим Россию подморозить, то в огонь ее бросаем. 

Когда-то мы с одним коллегой сформулировали правило. Что нужно, чтобы что-то менялось, но при этом ничего не разрушалось? У автомобиля есть две педали: газа и тормоза. Обе важны. Без тормоза ты разобьешься. Без газа не тронешься. Но если ты хочешь двигаться вперед, ты должен все-таки газовать, притормаживая. А не тормозить, пригазовывая. 

Так вот, сейчас, видимо, мы вступили в стадию когда мы жмем по тормозам со всей силы, но при этом еще и пригазовываем. Наверное, рано или поздно, по закону маятника или зебры, мы из этой полосы попадем в другую, противоположную. И мы отпустим педаль тормоза, но сохраним контроль над ней, что важно для любого водителя, и все-таки тронемся вперед. Пока мы в стадии заморозки, сохранения, сбережения, исконных традиций, скреп. Мы боимся что-то поменять, хотим стоять. А когда на велосипеде останавливаешься, то падаешь. Мне кажется, к сожалению, именно это происходит в системе образования. 

— Жареный одно «н», жареный на углях — два. 

— Да, но это же формализм, буквоедство. 

Знаете, я переписывался с разными ректорами и крупными учеными. Поверьте, никто из них не обладает стопроцентной грамотностью. У меня грамотность близка к идеальной, она врожденная, поэтому я филолог. И то могу ляпнуть что-нибудь, особенно когда не пишу рукой, а на компьютере набираю. Но наши выдающиеся руководители, наши замечательные умы иногда пропускают запятые, путают «тся» и «ться». Это плохо. Но это не мешает им быть руководителями или большими учеными!

— Мне кажется, что базовая задача школы — научить «тся» и «ться», правописанию основных слов, которые мы используем. Сколько? Три-пять-десять тысяч слов. 

— Нужно понять, какие правила стоит сохранить, потому что они смыслоразличительные. Мы не раз уже жертвовали этим, ничего страшного не происходило. 

— Конечно, у нас уже была ни одна реформа орфографии. 

— У нас почему-то есть убеждение, что за орфографию отвечает правительство или какой-то большой начальник. Как он скажет, так и есть. 

Но Институт русского языка всего лишь фиксирует изменения. Мы можем сколько угодно биться за то, что кофе мужского рода. Институт русского языка с огорчением разводит руками: «Ну простите нас, но мы фиксируем, что кофе среднего рода стало второй нормой». У русского народа-языкотворца так. <…>

Или аргумент, который меня всегда приводил в грустное изумление. Если человек не умеет  правильно ставить запятые, с ним не о чем говорить. То есть ты возражаешь человеку, например, задаешь ему вопрос…

— Расставьте запятые. 

— Я не буду отвечать на ваш вопрос. Сначала расставьте запятые правильно! Причем в этой ситуации ты спрашиваешь, а какие запятые неправильно расставлены? И выясняется, что у тебя как раз все в порядке.

— Мне кажется, что человек, который умеет правильно ставить запятые, так никогда не скажет. 

— Это человек холодной культуры. Человек, который за буквы держится, а не за дух. 

Зачем читать книги

— Зачем читать книги? Как бы вы объяснили это подростку, который нас сейчас смотрит? 

— А какие книги? Это вопрос слишком широкий. Понимаете, у нас почему-то под вопросом «зачем мне читать» понимают «зачем мне читать Толстого». 

Но художественная литература — это только часть чтения. Мы бьемся за то, чтобы школьники читали Льва Николаевича Толстого. А почему мы не бьемся за то, чтобы школьники читали этолога Ричарда Докинза или антрополога Станислава Дробышевского, или Олега Воскобойникова, специалиста по итальянскому Возрождению? Почему  Толстого должны читать все, а популярные книги по биологии — нет? У нас считается, что читать нужно именно Толстого. 

Это стереотип, который пришел к нам из советского времени, когда литература наделялась сверхценностью. Если вы вспомните типовое здание советской школы по проекту архитектора Лидии Степановой, то любого школьника на входе встречают четыре профиля: Пушкин, Толстой, Горький и Маяковский. То есть в школе нет ни химии, ни физики, ни математики! В школе одна только литература. Она отвечает за образование в целом. Потому что литература — это не только знание, это еще и воспитание, кроме того, идеологическая индоктринация — ее использовали как инструмент формирования коммунистического мировоззрения. 

Такая инерция мышления сохранилась до сих пор. 

Мы говорим про чтение и предполагаем: «Я хочу, чтобы мой ребенок читал Толстого или Достоевского». А почему вы не хотите, чтобы он читал Докинза? Почему бы детям не почитать книги, открывающие перед ним огромный, многообразный мир с точки зрения науки и путешествий?

Мы хотим, чтобы дети читали художественную литературу, потому что она связана не только с информацией, но и с эмоциональным миром. И когда ты читаешь художественное произведение, то присваиваешь его. Оказываешься в том мире, который возникает в книге, видишь себя среди персонажей. Более того, ты себя узнаешь в них! 

Любая нормальная девочка в Печорине видит себя, хотя Печорин — это мальчик. Когда мои ученицы читали «Героя нашего времени», они действительно свои черты узнавали не в Белле, не в Мэри, а именно в Печорине. Так устроена литература. 

Но такое чтение, когда, как Пушкин говорил, «над вымыслом слезами обольюсь», вовсе не требует классики. 

Обратите внимание, вышел фильм «Одиссея”, чего больше всего ждала просвещенная публика? Появления циклопа. Это нормально. 

Развлекательная, авантюрно-приключенческая, массовая, популярная литература куда больше подходит, если мы хотим, чтобы ребенок был потрясен, увлечен, читал с огромным удовольствием, слезы проливал над книжкой. Ему плакать над судьбой Добби гораздо легче, чем проливать слезы над Обломовым. Это правда. 

Но родители хотят, чтобы он не только слезы проливал, но и видел, что перед ним произведение искусства. Это уже более сложный уровень, когда ты одновременно читаешь, сочувствуешь героям, как будто они живые люди, но при этом находишься над историей, понимая, что это вымысел, героя придумал автор, он не настоящий. 

Так же и в театре. Вы идете на спектакль, одни следят только за тем, что происходит на сцене, а другие, следя за происходящим на сцене, восхищаются игрой актера, поражаются задумке режиссера, отмечают работу художника. Это раздвоение личности в хорошем смысле слова. Ты и внутри, и снаружи находишься.

К сожалению, это гораздо сложнее. Этому отдельно нужно учить, но этого не делает наша школа. У нас в школе обычно обсуждают, почему Татьяна Ларина отказала Онегину, потому что посплетничать можно. А вот зачем Пушкину нужно было, чтобы она отказала? Как это связано с композицией произведения? Это для тех, кому интересно устройство искусства, кто хочет его профессионально постигать. 

А есть еще и третий уровень. Когда ты следишь не только за происходящим на сцене или в книжке, не только за тем, как это сделано, но и за самим собой. Что с тобой происходит? Почему у тебя слезы на глазах? Почему ты плачешь? Почему ты смеешься? Что такое тебе в этом задевает? 

Прежде всего литература говорит о читателе. Прежде всего читатель в книге ищет себя. Свой опыт, описанный на примере другого человека, тот опыт, который  он бы хотел получить, но пока его нет. Как Татьяна Ларина опыт любви искала в персонажах книг и думала, что именно такой опыт будет и у нее. 

Фото: magnific.com

— «Татьяна, он не Грандисон…» 

— На это наплевать и академическим ученым в университете, и тем более учителям в школе. Они говорят: «Сначала научитесь пересказывать мысли великих людей, а потом уже можете высказать свою точку зрения». Мы открываем ЕГЭ, в формулировках написано: «Изложите авторскую точку зрения, авторскую позицию, стараясь не искажать ее. При необходимости выскажите свою точку зрения». 

Но если я знаю авторскую позицию, зачем я, ничтожная козявка, буду излагать свою точку зрения? Ты что, с Достоевским не согласен? 

Вообще-то чтение, как любой другой вид искусства — живопись, кино, театр — прежде всего про человека, адресованы ему, его потребностям, интересам, эмоциям. А им говорят: «Нет. Книга выше, чем человек. Книга дороже. Ты сначала должен постичь книгу, а потом, благодаря этой книге, ты постигнешь себя». Все ровно наоборот. 

И если уж менять что-то в гуманитарном образовании, нужно прежде всего переворачивать эту пирамиду. 

В Британии ребята изучают Шекспира и тоже пишут сочинения. Знаете, какие сочинения по «Гамлету»? «Представьте, что Гамлет оказался среди ваших одноклассников. Как он будет вести себя?» Чтобы написать это сочинение, недостаточно краткого пересказа. Придется прочитать «Гамлета» и поговорить, обсудить. И дальше ты начинаешь его присваивать, представляешь, что Гамлет из тех далеких времен оказался в нашем, и ты должен  выстроить с ним отношения. Здесь ты узнаешь себя, свое время и время Шекспира.

— А не происходит ли такой ситуации, что дети читают произведения, которые им не просто понять? «Анна Каренина», «Война и мир». Читают плохо, бегло, с огромной скоростью, когда все надо проглотить. А хорошо было бы читать, в 20, в 30, в 40 лет. Но в этом возрасте люди говорят: «Да мы уже читали в школе…» И встречи не происходит.

— Один из ключевых парадоксов нашей системы образования в том, что, с одной стороны, школа считается подготовкой к жизни, а не жизнью. Тогда как вообще-то дети живые, они уже живут. 

И с другой — если дети что-то в школе не прочтут, то потом к этому они уже не вернутся. Их сейчас надо заставить прочитать Толстого, потому что потом якобы будет не до него. Тогда как на самом деле все это нужно опять перевернуть. 

Ребенок живет лучшую часть своей жизни в школе. И из школы лучше выпустить человека с голодом к чтению, а не с галочкой, поставленной напротив обязательного списка литературы. 

Пусть он не прочтет «Войну и мир», но пусть он, выйдя из школы, знает:

а) читать клево, здорово, интересно, 

б) Толстой хороший писатель, его интересно читать,

в) надо его еще почитать, вроде бы «Война и мир» самое лучшее, надо прочитать. 

И пусть он прочтет в 20 лет или 30 лет. В этом возрасте жизнь тоже не заканчивается. И в этом возрасте прочитанная книга откроется совершенно с другой стороны, нежели в 16 лет. 

Например, мой опыт показывает, что девчонки в 16 лет прекрасно понимают Наташу Ростову, которая хочет сбежать с Курагиным. Потому что Курагин краш, душка, вообще красавчик. Лучше, чем зануда Пьер Безухов. А Сонька, которая сдала ее — дрянь, предательница, и няньку зачем-то туда впутала. 

В 30 лет человек, читая «Войну и мир», в общем-то понимает, что бы ждало Наташу Ростову, если бы она действительно сбежала из дома с Курагиным. И понимает, почему права Соня, почему прав Пьер Безухов. <…>

Подросток не хочет читать — что делать родителям

— Представим ситуацию: мой ребенок-пятиклассник читает только по принуждению, желательно — в кратком пересказе. С чего начать?

— Отпустить ситуацию. Перестать считать, что ваш ребенок отстающий, проблемный из-за того, что он не хочет читать. Наверняка у этого есть какие-то причины — и объективные, и субъективные. 

В семье вокруг чтения ни в коем случае не должно быть нервозной атмосферы. Такое бывает, когда родители очень читающие. Или еще хуже: родители сами уже не читают, но им хочется, чтобы читал ребенок. Часто это исходит не от родителей, а от дедушек и бабушек. Поэтому нужно убрать невротизацию, то, что приводит ребенка в состояние стресса. 

Чтение — это совершенно обычное занятие. «Пойдем погуляем» — «пойдем», «давай телевизор посмотрим» — «давай», в компьютерную будем играть, пойдем в музей… Как интересно, между прогулкой и компьютерной игрой вдруг возникает музей. И он не должен восприниматься как наказание: мол, будешь себя плохо вести, пойдем в музей. Нет. Мы пойдем в музей и будем говорить о том, что видим. Как тебе эта картина? Ты думаешь, что ничего, а что тебе нравится в ней? Понимаете? Возникает коммуникация и доверие между родителями и детьми. У них появляется общий опыт. 

Слушай, а давай на выходные сядем в машину, махнем в Серпухов. Знаешь такой город, Серпухов? Хотя бы узнаем, почему он так называется. Серпухов — это тоже книга. Ходишь, листаешь страницы этого города, что-то про него узнаешь.

И между делом вдруг возникает какая-то книжка. Она может быть любой. Она может быть развлекательной. Она может быть скандальной. Она может быть провокационной: «А ты знаешь, какую книжку от меня прятали мои родители?» 

Но важно, чтобы эту книжку вы читали вместе. Наперегонки или вообще вместе — садишься и читаешь. И обязательно разговаривали о ней. Страницу прочел и поговорили, оценку выставили. «Вот это нудно, можно выбросить, а эту главу я бы оставил. А ты не помнишь, у тебя в жизни такая же ситуация была?» 

У кого-то чтение будет среди пяти жизненных приоритетов. У кого-то, как у меня, кто профессионально этим занимается, в тройку войдет. А у кого-то в десятку, на девятом месте. И это не страшно. Но для человека чтение — это будет то, из чего состоит его жизнь. Наряду с горными лыжами, общением с друзьями, карьерой и прочим. 

Потом нужно найти свои книги. А для этого нужен разный опыт. В том числе и неудачный, обязательно. Это мне нравится, это мне не нравится. И постарайся объяснить, а что тебе не понравилось, скажи своими словами. 

Хорошо, если чтение чуть сложнее комфортного для тебя уровня. Но одно дело, когда планка на один сантиметр выше, а другое — выше головы. Когда ты читаешь и вообще не понимаешь, о чем это. 

А мы заставляем школьников в пятом классе читать стихи, написанные два века назад. Вы сами-то понимаете, о чем это стихотворение? Хотите испытать то же, что ваш пятиклассник? Откройте «Слово о полку Игореве» без перевода, одну страничку прочтите и перескажите. Вы сейчас в позиции своего ребенка. Он так сейчас читает «Евгения Онегина». Вам его не жалко? 

Еще лучше — «Недоросль», написанный в XVIII веке.

— Да, я читала дочери вслух, каждое второе слово нужно было объяснять.

—  Да, нужен перевод. И это нормально. Особенно, если любимый, близкий человек, посмеиваясь, шутя, или слезы проливая вместе с тобой, обеспечивает этот перевод. 

Что еще нужно помнить? Всю вашу домашнюю библиотеку таким образом не перечитать. Это будет несколько книг, но книг хороших. 

— Книг, рассказов. 

— Рассказов, стихотворений. Почему нет? То, что вам нравится.

Но чтение — это не то, что делается после слов «тогда пойдем гулять». Не в качестве условия или тем более наказания.: «Все, сегодня ты два часа читаешь Толстого». Это педагогически неправильно. 

— Есть такое убеждение и у родителей, и у некоторых педагогов, что человеку важно иметь привычку к чтению. Если ты не читаешь 30-40 минут в день, то это как зарядку не делаешь. 

— А что читаешь-то? Соцсети годятся? Или обязательно нужно Толстого читать? А можно не Толстого, а Роулинг? Или не Роулинг, а Докинза? Это опять некое абстрактное некое чтение. 

Чтение разное бывает. Бывает тяжелая и легкая литература, бывает художественная, фикшен и нон-фикшен. Бывает чтение плохих текстов. Может быть, есть текст, который не надо читать. А есть мастрид, что поделать. И здорово, если твой ребенок его прочитал. Но даже если не прочитал, не лишайте его субъектности. Если вы сформировали саму привычку к чтению, ребенок без вас прочтет. Не сегодня, а завтра. 

— С привычкой как раз сложно. 

— Да. Но мы же сами отбиваем эту привычку. Не ставим такой задачи в школе. 

У нас 11 лет изучается литература. Из этих 11 лет каждый год — с 1 по 9 класс — изучается Пушкин. Дает ли это больше любви к Пушкину? Лучше ли Пушкина знают из-за того, что он в программе? Нет. Значит, что-то мы не так делаем. Причем мы так делали 100 лет назад, мы так делали 70 лет назад, 50, 30, — ничего не меняется. Но давайте подумаем, что мы делаем не так. Давайте обратимся к мировому опыту. Почему в западных странах, где эти проблемы нарастают, количество книжных магазинов на душу населения в разы, а то и в десятки раз больше, чем в наших? <…>

Значит, что-то можно делать, чтобы читать начали. Более того, у меня не все читают. Есть те, кто не читает, а есть те, кто начинает читать. 

— Можно сдать экзамен, если не очень читаешь? 

— Можно, но вряд ли на очень высокий балл. Поэтому у меня главная цель, чтобы от меня вышел человек, имеющий опыт чтения. Я хочу дать человеку шанс получить самостоятельный опыт чтения сложного текста.

Более того, получив этот опыт, он его со мной и ребятами обсуждает. То есть все это происходит в социуме. 

Помните, как в одной песне поется: «Она читает в метро Набокова»? (Строчка из песни «Доказано» Земфиры (признана Минюстом иностранным агентом). — Примеч. ред.). Что, нет лучшего места для чтения Набокова? Это определенный месседж окружающим людям про то, что это за девушка. 

Чтение — это социальная практика. Поэтому нужно задействовать социальные механизмы. Чтение должно быть социально одобряемым. Читать круто, читать здорово, повсюду книжки. Куда ни пойдешь, там есть книжка. Делать нечего — открыл, полистал. Открыл смартфон — там тоже книжка, хотя не лезет из всех щелей. Книга сама тебя находит, дает тебе возможность сделать выбор — да или нет. В какой-то момент ты скажешь: «Попробую». Шанс есть, что ты увлечешься, начнешь читать.

Есть люди, которым школа будто на всю жизнь отбила желание читать. А потом в 35-40 лет они вдруг открывают книгу и говорят: «Боже мой, сколько же потеряно, какого удовольствия я лишился…» Иногда удается у студентов эту болезнь лечить. И я счастлив, когда получается, и грущу, когда не получается. Это поле человеческой субъектности, человеческой свободы, здесь нет ничего предопределенного. 

Какую книгу посоветовать, чтобы точно понравилась

— Было такое, что вы ученику посоветовали книгу, и он пришел и сказал: «Спасибо!»

— Много раз, конечно. В этом моя профессия заключается. 

— Расскажите, а что советовали? Что почитать подросткам?

— Это самый сложный вопрос, понимаете? Все равно, что врачу сказать: «Доктор, какую таблетку мне выпить?» И что скажет доктор?

Фото: magnific.com

— На что жалуетесь? 

— То же самое с книжкой. Нет единственной книги, которая… Это проблема тех, кто составляет общие обязательные списки — эту обязательно надо прочитать, а эту нет. 

У каждого своя книжка, которую он должен прочитать. Но мы не знаем, что это за книжка. Это знает только он сам. Когда он ее найдет…

— А если человек не читает, как он будет искать?

— Ответственность общества, культуры, системы образования в том, чтобы за человеком бегали его книжки. Пошел, посмотрел фильм «Одиссея» и сказал: «Круто, а мне нравится. А о чем это? А чем закончится-то?» Ему говорят: ну ты прочти Гомера, хотя бы краткий пересказ — «Илиада», «Одиссея».  И человек говорит: «Интересно, в фильме-то не так, как в книге». Книги на полках в кафе, дома, в гостях. Книги обсуждают среди друзей. Ты пришел, а они говорят о том, что все прочитали. Тебе интересно, о чем идет речь.

Одна коллега преподает в финском университете. Она рассказала, что в первые годы ей было страшно тяжело. Она привыкла к тому, что ты приходишь в студенческую аудиторию и есть некий набор книг, которые все знают, о которых можно говорить. Почему Татьяна Ларина отказала Онегину? У каждого есть точка зрения. 

И вдруг она оказалась в студенческой аудитории, где нет ни одной книги, которую бы прочитали все. Есть та, которая объединяет несколько человек, а вот чтобы всех — нет. И она нашла форму работы. Сегодня одни ребята рассказывают нам про прочитанную книгу: о чем она, почему им понравилась, спорят между собой. Остальные  задают вопросы. Важно, чтобы все участвовали.

Одни рассказывают другим о том, что они прочитали. И так возникает поле культурного обмена. Ты от других узнаешь, что читают они, им рассказываешь про то, что читаешь ты. Это и контакт, и коммуникация.

Благодаря чужим рекомендациям ты узнаешь о книге, которую стоит прочитать. Поэтому важно, чтобы школа учила говорить о книге и рекомендовать или не рекомендовать ее. 

— Я знаю, что подросткам иногда нравятся рассказы Камю. Можно вслух почитать. 

— А еще звезда студенческого и школьного чтения — Ремарк. Кто бы мог подумать? И роман «Мартин Иден» Джека Лондона. Не повести про золотую лихорадку, которыми я зачитывался в детстве, не «Белый Клык», а «Мартин Иден». Я сам «Мартина Идена» прочитал только на филфаке. А сейчас его читают очень многие. Интересно, почему именно в Мартине Идене сегодняшние читатели узнают себя? Хотя роман написан более чем 100 лет назад. 

Можно ли достучаться до студентов в эпоху нейросетей

— Вы не чувствуете, что нам все сложнее становится преподавать в ситуации развития искусственного интеллекта? Он может написать любое эссе любым стилем…

— Да, это большая проблема, и труднорешаемая. 

— Бывает, что вам сдают эссе, написанные нейросетью? 

— Да. 

У нас с коллегой есть курс по современной литературе, ребята должны прочесть только вышедшую книгу и написать на нее рецензию — не профессиональную, но по определенным критериям, которые мы задаем. 

И у меня есть серьезное подозрение, что в этом году я не все рецензии смог распознать как сгенерированные при помощи искусственного интеллекта или хотя бы написанные при его помощи.

— Тем более, если потом отредактировать…

— Да, если отредактировать или использовать ответ нейросети лишь отчасти, например. 

Иногда студенты сами пишут текст, а потом искусственный интеллект вычищает ошибки. Так проверяют дипломные, курсовые работы, переводы. Это уже не так страшно. В таком случае искусственный интеллект твой инструмент, а не заместитель, который за тебя делает домашнюю работу.

Если студент обращается к нейросетям, это определенный вызов и для меня. Моя задача — создавать на занятиях такую атмосферу, которая пробуждает в моих студентах желание высказаться, выразить себя. Не доверить это искусственному интеллекту, а самим прочитать и обругать или похвалить. Рассказать другим, насколько это круто, потому что я прочитал и мне ужасно понравилось.

Невозможно, чтобы у 100% аудитории возник такой азарт. К этому надо спокойно относиться. Но можно сделать так, чтобы значительное количество студентов написала работы самостоятельно, особенно те, у кого есть внутренний ресурс на выполнение таких работ. Пока они наглые, амбициозные, не измученные и не разочаровавшиеся.

— В чем смысл нашего преподавания, если практически все из истории, литературы, гуманитарных всех предметов есть в открытых источниках?

— Я тоже над этим много думал. И понял, что я как источник информации проигрываю сегодняшнему интернету, YouTube, книжкам. Меня память подводит. Я могу что-то не знать. Я могу что-то неубедительно интерпретировать.

Но что я могу предложить? Общение, разговор человеческий, коммуникацию. Мне интересно, что вы думаете. Это то, что больше всего располагает к преподавателю и школьника, и студента. Когда они вдруг видят, что их мнение интересно кому-то. 

Неслучайно уже есть программы, которые куда более эффективно проверяют задания ЕГЭ, чем люди. Эффективность проверки экзамена по истории или по английскому языку уже выше 100%. Ни один эксперт не проверит так, как искусственный интеллект. 

Но, извините, мне не интересно, что думает искусственный интеллект по поводу написанного мной. Потому что я понимаю, что он ничего не думает. Это алгоритм. А вот что думает живой человек, особенно человек, к которому у меня есть доверие.. Это мне интересно. 

Если человек вызвал во мне доверие, я готов с ним вступить в коммуникацию, для него сделать исключение и написать ему от себя. Более того, выслушать его критику, потому что мне интересно, на что я сам способен. Мне кажется, что этот преподаватель лгать не будет.

Но вы понимаете, какая это тяжелая работа? Более того, этой работе во многом противоречит сама формат нашего образования. И школьное, и вузовское образование заточено на оценку. Оно баллоцентрично. 

Даже в нашем университете проходит кампания по борьбе с инфляцией оценок, когда преподаватель не может ставить большое количество «отлично». Их должно быть не более 15%. Считается, что надо отметить лучших из лучших, потому что только в них заинтересован работодатель, а все остальные должны понимать свою разницу с теми, кто действительно отмечен. 

— При этом у преподавателя есть система рейтинга, и если ты ставишь плохие отметки, то тебе тоже не поставят хорошие. 

— И это тоже, от этого зависит зарплата, понимаете? То есть вместо атмосферы доверия и интеллектуального диалога в образовательной системе возникает атмосфера соперничества, противоборства, конкуренции, бесконечного рейтингования. 

Если я в тебе вижу врага, я никогда тебе не скажу о том, что думаю. Я никогда тебе не продемонстрирую свои способности мышления. Я постараюсь оттарабанить перед тобой то, что ты от меня ждешь. Я же достаточно умный, взрослый человек, студент. Я понимаю, какой ответ ты от меня ждешь, ты его от меня получишь. Доволен? Отвали. 

К сожалению, трудно бывает объяснить это, особенно не человеку, а административной системе. Поэтому приходится быть белой вороной в этой стае, искать компромиссные формы. Выходить на некоторое внеаудиторное общение со студентами. 

— А если студенты говорят: «Я не знаю, как ответить на этот вопрос». 

— Почему? Что ты не знаешь? 

Здесь нет универсального рецепта. Это живой человек. К каждому человеку своя отмычка. <…>

Что общего у преподавателя литературы и пилота авиалайнера

— Что вы делаете, если читаете лекцию и видите, что у вас часть аудитории сидит в телефоне?

— Бывает. Опять же, зависит от лекции, зависит от задачи. Иногда видишь, что человек полез в телефон, и говоришь: «О, отлично, я забыл этот факт, вы же сейчас как раз в телефоне, будьте добры, зайдите на Википедию, посмотрите, в каком году родился». Я считаю, что смартфон нельзя убирать из аудитории, нужно с ним работать. Это инструмент. Сегодня ребенок рождается со смартфоном в руках — это часть жизни. 

— Получается, что вы должны каждую минуту лекции думать, как вы сейчас включите телефон в руках у человека, с которым он не расстается…

— Как работает пилот авиалайнера? У него точек контроля гораздо больше, чем у меня. 

— У него есть автопилот. 

— У меня тоже. За 30 лет работы у меня появились какие-то вещи, которые я могу на автопилоте запустить. Например, я могу лекцию читать, не включая мозги. А вместо этого буду следить за тем, как работают ребята. Профессиональное, это трудно объяснить. Но у каждого у нас есть свои пластинки, наработанные форматы. Это плохо, от этого надо избавляться. Но иногда приходится одной частью сознания запускать лекцию, а другой больше внимания обращать на то, как идет работа. <…>

Студент — свободный человек. Он может сделать выбор не брать то, что вы ему даете. Его право. Ваше право ему об этом сообщить. Поэтому важна коммуникация. Вы даете обратную связь: как он работает, каковы его достижения, что он мог бы сделать лучше. А дальше он делает выбор, нужно ему это или нет. И опять же, он воспримет ваши слова тогда, когда есть доверие к вам. 

— Как вы думаете, не обесценятся ли все наши гуманитарные навыки в ближайшие несколько лет? 

— Их цена будет пересмотрена. Что-то будет цениться куда дороже, чем сейчас. В частности живое человеческое общение. Я уверен, что его акции на этой бирже будут только расти.

Информация обесценится. Профессор как носитель какой-то эксклюзивной информации будет персонаж литературный, я думаю так.

Что не значит, что мы должны забыть про информацию, знания, их проверку и исключительно быть душевными людьми, способными расположить к себе. Но просто это то, что будет хуже продаваться, чем умение выстроить коммуникацию, заработать доверие, помочь адресно каждому или большинству из тех, у кого есть запрос. А у кого нет запроса — помочь его сформулировать. Это требует от нас повышения квалификации, работы над собой, бесконечной профессиональной рефлексии. 

У нас очень тяжелый труд. Но все-таки, мне кажется, не такой тяжелый, как у пилота авиалайнера. 

Самое главное, чему мы должны научить детей

— Чему сегодня в первую очередь учить детей? Что самое важное нужно им дать?

— Самое важное для человека XXI века — умение слышать другого. То есть понимать чужую позицию, вставать на нее, не разделять, а именно принимать ее. Такое возможно, если проводишь четкую грань. Это я не приму никогда, это никогда не будет моей позицией, но я понимаю, что она есть, и почему она возникает. 

Отчасти это  врачебный подход. Особенно для человека мыслящего, думающего, работающего интеллектуально. Врач не должен обижаться на пациента за то, что он болен. Врач должен понимать, каковы причины болезни, где здесь зона ответственности самого пациента, а где он просто жертва обстоятельств. И стараться помочь человеку, а не бранить его за то, что он заболел. Это важное умение. 

Агрессия, особенно в наше время, когда мы слишком легко можем друг друга уничтожить, это опасная вещь. <…> Все наше общество должно работать на то, чтобы снижать градус недоверия и агрессии. И этому можно учить детей. По крайней мере, помогать им не бояться людей, понимать их, открывая для себя этот мир. Мы стараемся для своих детей это делать, и в себе воспитываем эти способности. Не всегда получается. Но без этого у нас ничего ничего другого не получится, правда. 

Фото: Сергей Щедрин