«400 баллов ЕГЭ, красный диплом Вышки — все разрушило одно ДТП». История Анастасии Анпилоговой
«Мы попали в аварию, мама и сестра погибли»
Я хорошо сдала ЕГЭ, участвовала в олимпиадах по истории российского предпринимательства, по английскому. Это были не всероссийские олимпиады, но на уровне Курска я занимала первые места.
В итоге поступила в ВШЭ именно по ЕГЭ, на бюджет, практически на проходном максимуме. У меня было почти 400 баллов. Это была моя большая цель — выбраться из Курска и построить жизнь, в которой у меня все будет хорошо. Я шла к красному диплому. В 2018 году я училась на третьем курсе факультета бизнеса и менеджмента ВШЭ: строила свое будущее, старалась закрепиться в Москве, получить стипендии, развиваться.
Летом мы семьей поехали в Крым на машине. Я специально сдала все экстерном, чтобы пораньше освободиться и больше времени провести с родителями.
Мы попали в аварию на обратном пути: врезались в фуру. Мама и сестра погибли, а папа получил травму руки. О маме и сестре мне до сих пор тяжело говорить.
Не помню момент аварии — я спала на заднем сиденье. Потом было много версий: кто-то говорил, что папа заснул, кто-то — что на дорогу выбежало животное. Но, если честно, это уже не имеет значения.
«Родственникам советовали отправить меня в интернат»
Меня привезли в реанимацию в Курске. Там врачи мне зашили печень, но с позвоночником не знали, что делать. Как мне потом рассказывали, мои друзья из Высшей школы экономики подключили все возможные связи, и в итоге за мной прилетел вертолет. Это меня и спасло, потому что на месте просто не понимали, как работать с такой травмой.
Дальше меня перевезли в НИИ Склифосовского. Я помню этот период урывками. Были проблемы с легкими, общее состояние нестабильное, поэтому операцию долго не делали. Хотя, по идее, такие операции нужно проводить в первые часы или максимум в течение суток, чтобы был шанс восстановить спинной мозг. Мне же операцию сделали только 21 сентября — почти через месяц после аварии.
Потом я долго восстанавливалась. Никто толком не говорил, что делать. Я почти полностью потеряла контроль над телом. Родственникам советовали отправить меня в интернат.
Я никого не слушала. Как только из меня вынули трубки — а их было очень много, изо рта, из носа — я сразу начала включаться в процесс, пытаться все контролировать, узнавать, что со мной происходит и что можно делать.
«После аварии мы продали почти все»
Врачи не особо верили в восстановление и направили меня в обычный реабилитационный центр по ОМС. Уже через пару недель я начала понимать, что что-то не так. Меня окружали в основном пожилые люди после инсультов, и не было пациентов с похожими травмами и хорошими результатами.
Мы пробыли там около десяти дней бесплатно, потом еще пару месяцев — уже за деньги, но по сути это было бесполезно. Когда я окончательно поняла, что это не работает, я сказала, что мы прекращаем. Мы вернулись в Курск, и я начала заниматься дома, параллельно искать нормальные реабилитационные центры и фонды.
К тому времени у меня уже были пролежни на пятках. В реанимации родственникам говорили, что это последствия травмы, но на самом деле это просто из-за того, что меня не переворачивали.
Мы уехали в Курск, и у меня появилось время спокойно разобраться, поискать информацию, выстроить свою стратегию. И, по сути, это было очень правильное решение.
Примерно через семь месяцев после аварии я попала в более профильный центр — РЦ «Преодоление». Там я начала видеть какую-то систему, перенимать подходы, анализировать. После аварии мы продали почти все. Папа занимался недвижимостью, и все, что было, ушло на лечение и реабилитацию. Один курс стоил минимум 300 тысяч рублей.
При этом еще до аварии мы купили однокомнатную квартиру в Москве, в Марьино. Нам даже в реанимации советовали ее продать, говорили, что сейчас понадобятся деньги. Но я тогда приняла решение — не продавать. И это оказалось очень правильным шагом.
Эта квартира дала нам московскую прописку, а значит — доступ ко всем московским льготам. Когда мы немного пришли в себя и оформили инвалидность, это дало огромные плюсы: прикрепление к московской поликлинике, оформление документов в Москве, а не в Курске, доступ ко многим больницам.
Честно скажу, я была не самым удобным пациентом. Я требовательная, и я понимала цену этим занятиям. Причем не только в смысле денег фондов — я знала, как эти деньги достаются.
И когда кто-то пытался сказать, что, мол, «вы же по фонду», я прямо отвечала, что это такие же деньги, и за ними стоит огромный труд и жертвы. А с другой стороны — у инструкторов фиксированная зарплата, они просто отрабатывают часы. И вот на этом фоне я сразу обозначила границы: со мной нельзя опаздывать, нельзя сидеть в телефоне, нельзя делать «как-нибудь». Мне нужно качественное персональное занятие. Может быть, меня за это не любили, обсуждали, но зато занимались.
При этом я не искала никакую «волшебную таблетку». Мне довольно быстро стало понятно, что такого не будет: что я не лягу куда-то, надо мной месяц поколдуют — и я встану и пойду. Я понимала, что основной прогресс — это ЛФК и занятия с инструктором.
Я часто общаюсь с людьми с похожими травмами, и многие ищут какой-то простой ответ: «Скажи, что делать». Но такого ответа нет. Единственное, что действительно работает — это ежедневная, монотонная работа над собой.
«Попала в программу “Квартирный вопрос”»
После аварии было долгое разбирательство, примерно год или полтора. В результате папу признали виновным в аварии. Он сам купил билет на поезд и поехал сдаваться в Курск, чтобы быстрее все это пройти. В итоге он отсидел около года в колонии-поселении.
В это же время я решила жить одна в Москве. Мне хотелось реализовать все, что я планировала еще до травмы — в том числе самостоятельную жизнь.
С бытом я особо не заморачивалась. У меня фокус был на проектах. Квартира была с голыми стенами, папы рядом не было. И у меня не было ни партнера, ни какого-то ресурса, чтобы самой тянуть ремонт.
Тогда я пошла нестандартным путем: у меня уже был блог, медийность, и я решила попасть в программу «Квартирный вопрос». Я изучила форумы, собрала информацию и, по сути, немного схитрила: сказала, что у меня больше метраж, что это как будто двушка, потому что за квартиры меньше 50 квадратных метров там не брались. Когда они приехали и увидели меня, им понравилась моя история.
А потом я уже честно сказала, что там 33 метра — это с коридором, и «две комнаты» — это кухня и комната. Конечно, не все были в восторге, но в итоге все получилось. Выпуск стал самым рейтинговым за год.
Ремонт сделали классный: светлая, комфортная квартира, даже с какими-то дизайнерскими фишками вроде неоновой надписи. Но с точки зрения доступной среды сейчас я бы сделала лучше. Например, высоту унитаза, доступ к кухне можно было продумать лучше. Просто я тогда чуть отпустила контроль, и сделали так, как сделали.
«Могу одновременно монтировать ролик, отвечать клиентам и что-то дописывать»
С недоступной средой я столкнулась сразу после травмы. Даже элементарный выход в поликлинику превращался в проблему, потому что все вокруг было перекопано, не было нормальных подъездов, а привычные маршруты оказывались просто невозможными. В первые два года моими «ногами» фактически были папа и бабушка. Я занималась тем, что могла делать сама — планировала, собирала и готовила документы, продумывала шаги, а они ездили по инстанциям, решали вопросы, стояли в очередях и закрывали все организационные задачи.
С работой все получилось довольно неожиданно. Я ее не искала, меня нашли сами. Уже после травмы, примерно через полгода, когда я немного пришла в себя, мне предложили попробовать себя в роли онлайн-ассистента в SMM. Сначала это были довольно простые задачи, но постепенно я брала на себя все больше ответственности, разбиралась в процессах, училась на практике. В итоге за три года я выросла до руководителя маркетинга.
Важно, что с самого начала это была удаленная работа. Я занималась ей прямо из реабилитационных центров, буквально из больничной койки. Мой день был устроен так, что я почти постоянно оставалась на связи. Полностью выпадала из работы только в те моменты, когда это было физически невозможно, например, во время процедур с электродами или на индивидуальных занятиях ЛФК. Все остальное время, даже когда это были массажи или какие-то пассивные процедуры, я использовала для работы. Лежала с ноутбуком, отвечала на сообщения, писала тексты, решала задачи. И, что удивительно, это не выматывало, а наоборот, давало ощущение включенности в жизнь.
Со временем я стала замечать, что мне комфортен такой режим, когда все происходит параллельно. Я могу одновременно монтировать ролик, отвечать клиентам и что-то дописывать, и мне от этого даже легче, чем если бы я делала все по очереди.
Параллельно с основной работой у меня появилась возможность стажироваться в международной компании Mars. Это была моя давняя мечта, потому что меня всегда привлекала сфера FMCG (Fast Moving Consumer Goods — сфера товаров повседневного спроса, характеризующаяся высокой скоростью продаж, невысокой ценой, коротким сроком хранения и массовым потреблением. — Примеч. ред.) и такие компании, как Mars или Unilever. Интересно, что до травмы меня туда не брали, говорили, что слишком рано, что не справлюсь. А после травмы они сами начали выходить на меня с предложениями.
Сначала я отказывалась, потому что в тот момент у меня была активная реабилитация, бытовые сложности, связанные с ремонтом и переустройством жизни. Казалось, что брать на себя еще что-то просто невозможно. Но меня уговаривали хотя бы на несколько часов в неделю, предлагали гибкий формат. В итоге я решила попробовать и согласилась.
Во время отбора одним из ключевых вопросов был, собираюсь ли я поступать в магистратуру. Я автоматически ответила «да», хотя на тот момент даже не думала об этом всерьез. Это был скорее рефлекс, чем осознанное решение. Но после этого я поняла, что отступать уже странно, и если я сказала «да», значит, нужно поступать.
Я решила, что если уж иду в магистратуру не потому, что у меня есть четкий план, а скорее потому, что так сложилось, то выберу направление, которое мне действительно интересно. В итоге я поступила на журфак МГУ. К этому моменту у меня уже был двухлетний академический отпуск после травмы, и бакалавриат Вышки я окончила в 2020 году с красным дипломом, как и планировала до травмы. При этом работать я начала раньше, примерно через полгода после аварии, просто совмещала это с восстановлением.
Нашла секцию картинга для людей на колясках
Учебу в магистратуре я, если честно, почти не заметила. Она пришлась на период ковида, все было дистанционно, и для меня это оказалось удобным форматом. Я уже привыкла к удаленной работе и гибкому графику, поэтому обучение легко встроилось в мою жизнь.
Я написала диплом по собственному проекту. Его идея выросла из личного опыта. После двух или трех лет, проведенных почти полностью в реабилитации, я поняла, что жизнь не заканчивается и нужно двигаться дальше. Я решила вернуться домой, выстроить режим амбулаторных тренировок и параллельно задумалась о простых вещах: сходить в кафе, в кино, куда-то выбраться. Но оказалось, что я не понимаю, как это сделать.
Я начала искать информацию сначала через знакомых из реабилитационных центров, потом через интернет. Так я нашла секцию картинга для людей на колясках. Это была моя первая такая вылазка после травмы, и она произвела на меня огромное впечатление. Причем не столько сам картинг был важен, сколько весь опыт в целом. Сам факт, что я могу куда-то поехать, по дороге взять кофе, оказаться в городской среде, взаимодействовать с пространством, как раньше. Это было ощущение возвращения к жизни.
После этого я постепенно узнала, что существует огромное количество адаптированных активностей. Это и вейкборд, и скалолазание, и даже прыжки с парашютом. Я начала все это пробовать и параллельно задаваться вопросом, а есть ли кто-то, кто системно об этом рассказывает и собирает такую информацию. И оказалось, что нет.
Главная проблема заключалась не в том, что этих активностей не существует, а в том, что о них очень сложно узнать. Если человек без инвалидности хочет попробовать что-то новое, он просто заходит на сайт и покупает слот. В моем случае это превращалось в целый квест. Нужно было найти, где это вообще есть, понять, доступно ли это для людей на коляске, узнать расписание, связаться с организаторами, уточнить детали и только потом записаться.
При этом адаптации на самом деле существуют почти везде. В картинге есть специальные машины с ручным управлением. В вейкборде используются сидячие конструкции вместо стандартной стойки. В скалолазании есть фиксация ног, и основной упор делается на работу руками. То есть технически это возможно, но информация об этом разрозненная и практически недоступная.
В какой-то момент меня очень зацепила мысль о том, что где-то может быть девочка в маленьком городе, которая просто не знает, что все это вообще возможно. И из-за этого она даже не пытается. Мне захотелось это изменить.
Мы начали обсуждать эту идею с подругой Милой, которая тоже передвигается на коляске. Мы как раз в тот период учились социальному проектированию и решили попробовать оформить эту идею в полноценный проект. Я назвала его «Инвазорро». Сейчас мы с командой создаем проект «Точка доступа». Это приложение, в котором на карте показаны места с учетом особенностей и потребностей людей на колясках.
В каждой точке — не просто галочки, а фото и видео входов, туалетов, пространства внутри заведения, а также отметки о наличии лифтов, пандусов, парковок и другого. Инвалидность у всех разная — не существует даже двух одинаковых травм, все индивидуально. Поэтому мы стараемся дать максимально объективную картину, чтобы каждый смог понять для себя, подходит ему или не подходит это место. Наша цель — масштабироваться через волонтеров и партнерства и со временем заполнить карту по всей России.
Для нас было важно не просто собирать информацию, но и продвигать идею инклюзии. Очень часто активности организуются отдельно для людей с инвалидностью, и это, с одной стороны, удобно, но, с другой стороны, создает ощущение изоляции. Нам хотелось, чтобы люди могли участвовать вместе со всеми, без разделения.
Например, когда нам удалось найти открытую картинговую трассу, где можно кататься вместе с друзьями, это было совершенно другое ощущение. Это не про отдельное пространство «для своих», а про общую среду, где ты просто один из участников.
Выстраиваю ту жизнь, которую хотела еще до травмы
После первых лет восстановления я вообще начала активно включаться в разные активности. Участвовала в творческих и спортивных конкурсах, ездила в поездки по России, пробовала себя в разных проектах. Это стало для меня своего рода новым социальным лифтом. Если раньше таким лифтом было поступление через ЕГЭ, то теперь это были проекты, которые давали возможность путешествовать, знакомиться с людьми и расширять горизонт.
Я ездила по разным городам России, участвовала в творческих и спортивных конкурсах, и это дало мне очень важное понимание контекста. Я увидела, насколько много людей живут с похожими ограничениями и насколько при этом они невидимы в городской среде.
До травмы я вообще не задумывалась об инвалидности. Это казалось чем-то далеким и не имеющим ко мне отношения. После все изменилось. Мы начали ходить на концерты, мероприятия, и я стала замечать, что места для людей на колясках остаются пустыми. Дело не в том, что людей нет, а в том, что есть барьеры. Информационные, когда люди просто не знают о возможностях. Логистические, когда физически сложно добраться. И психологические, когда есть страх или ощущение, что «это не для меня».
Отдельной важной частью моей жизни стали отношения. С молодым человеком мы познакомились в реабилитационном центре на пятом году после травмы. У нас оказались похожие истории, одинаковый период травмы, схожий этап жизни, когда мы оба выстраивали самостоятельность.
Сначала мы просто общались и дружили примерно год, а потом начали встречаться. Со временем я стала все чаще бывать у него, в том числе потому, что от его квартиры было удобнее ездить на реабилитационные занятия. И в какой-то момент это просто стало естественным продолжением, он сказал «оставайся», и я осталась.
Параллельно у меня появилась еще одна важная история, связанная с театром. Мы с Милой прошли отбор в инклюзивный театральный проект при Губернском театре. Это была полноценная работа с профессиональными актерами, занятия по сценической речи, движению, регулярные репетиции.
За полгода мы поставили спектакль, который потом шел в репертуаре около полутора лет. Этот опыт сильно на меня повлиял. Он дал уверенность, новые навыки и понимание того, как можно работать с аудиторией. Сейчас мы активно используем эти актерские навыки в своих проектах.
Сегодня у меня есть молодой человек, продолжаю развивать «Инвазорро» и другие проекты и в целом выстраиваю ту жизнь, которую хотела еще до травмы. Просто теперь она выглядит немного иначе, но по сути остается той же, с целями, интересами и ощущением движения вперед.
Фото: Юлия Иванова