Главная Культура
“Белая мама”: имея шесть темнокожих детей, она усыновила еще одного “проблемного”
 “Белая мама” Алина Макарова стала героиней документального фильма про усыновление еще мальчика Дани. Фильм получил множество наград, а режиссер Зося Родкевич рассказала “Правмиру” почему Первый канал не стал рассказывать про эту историю, как она ссорилась с Александром Расторгуевым, погибшим в ЦАР, и из-за чего она рыдала на съемках.

“Белая мама”: имея шесть темнокожих детей, она усыновила еще одного “проблемного”

“Слишком реалистичная история”, которую не взял Первый канал
Кадр из фильма "Белая мама"
 “Белая мама” Алина Макарова стала героиней документального фильма про усыновление еще мальчика Дани. Фильм получил множество наград, а режиссер Зося Родкевич рассказала “Правмиру” почему Первый канал не стал рассказывать про эту историю, как она ссорилась с Александром Расторгуевым, погибшим в ЦАР, и из-за чего она рыдала на съемках.

Алина Макарова — кровная мама пятерых темнокожих детей от первого мужа-эфиопа и приемная мама еще одного — Доминика. Проглядывая фотографии на сайте детей без родителей, Алина видит фотографию девятилетнего Дани и сразу же решает его усыновить. Семья от этого решения не в восторге, но через несколько месяцев новый ребенок появляется дома. По этой истории был снят документальный фильм “Белая мама”, который получил на кинофестивале “Послание к человеку” наибольшее количество наград: лучший полнометражный фильм, приз международной кинопрессы (ФИПРЕССИ) и награду телеканала «Культура». После премьеры корреспондент “Правмира” Настя Дмитриева поговорила с Зосей Родкевич, одним из двух режиссеров фильма.

“Это слишком реалистичная история”

Как вы нашли эту историю? Или история вас нашла?

– Там было так. Наш друг Андрей Киселев, тоже режиссер, снимал в православном лагере Лию, старшую дочку Алины, когда ей было 19. И принес материал Расторгуеву в проект “Реальность”. В этом проекте можно было все, что хочешь, снимать, если это интересно. Но почему-то ничего не получилось с этой историей.

А потом Саша делал проект, сериал для Первого канала, где женщины сами себя снимали с небольшой помощью оператора. Я там была режиссером-оператором. Искали женщин, вспомнили про Лию, подумали, может быть, ее мама снимется. Позвали маму на кастинг. Она пришла на кастинг и говорит: “А мы, кстати, собираемся скоро белого мальчика усыновлять”. Мы сказали: “О, давайте мы вас будем снимать!”, и Саша меня прикрепил в эту семью. Стали снимать.

Зося Родкевич. Фото: Катерина Феленюк / moviegram.com.ua

В итоге Первый канал отказался. Они сказали: “Это слишком реалистичная история для нашего реалити-шоу”. И слава Богу. Саша настаивал, что надо продолжать снимать, что это кино. Мы снимали до конца, и вот получился фильм.

У меня изначально был график, по которому я должна была шесть дней в неделю обязательно там быть.

Понятно, что это стремно, и людей напрягает, а они тоже должны отдыхать хоть чуть-чуть. Потом это сократилось до трех-четырех дней в неделю. Я не то, чтобы считала: “Вот, обязательно, четыре дня!”. Если там много важных событий было запланировано — поход куда-нибудь с Даником или еще что-то, то тогда можно и чаще. Но, в принципе, не реже, чем четыре дня в неделю я там находилась.

Как вы понимали, когда закончить съемки?

– Мы снимали семь месяцев. Начали снимать за два месяца до того, как Даня появился, и закончили в марте, через семь месяцев. У нас был план, что мы закончим, когда помирятся Доминик и Даня, станут друзьями, перестанут ссориться.

Но понятно, что это жизнь, и показушного примирения не произошло. Поэтому у нас просто был такой типа контракт, что мы снимаем до марта, а в марте должны закончить. Но поскольку мы подружились, и мне было сложно от них оторваться, я все равно раз в месяц, может быть, приезжала. Или иногда Алина говорила, что что-то важное происходит, я тоже приезжала, снимала. Но это все не вошло в фильм в итоге. С Расторгуевым мы безумно ссорились. Ему казалось, что я должна все снимать в их жизни, и то, что у меня какие-то свои планы и работы, его бесило. Когда старшая дочка Алины родила дочку, я должна была все бросить, снимать, вместе с Алиной ждать роды, неделю там с ней торчать, хотя мне было понятно, что это точно не войдет в фильм, что это уже другая история. Но Саша меня заставлял так делать.

Кадр из фильма «Белая мама»

Как вы решали конфликты? Кто обычно выигрывал?

– По-разному бывало. С этим конфликтом — да, в итоге я ехала, потому что мне было страшно, что я пропущу что-то.

“А ты не можешь мои истерики вырезать?”

Были наверняка моменты, когда Даня уже появился в семье, когда вам хотелось, может быть, вмешаться или высказать что-то. Вы, как режиссер, могли влиять на что-то?

– Алине я ничего не высказывала. Дане, поскольку мы с ним очень много времени проводили вместе, конечно. Не то, чтобы я вмешивалась, просто он у меня что-то спрашивал, я ему рассказывала. Я понимала, что если сильно вмешаюсь, то испорчу историю. Но когда мы с ним по-человечески вдвоем, я могу ему сказать, что думаю.

С другой стороны, почему Даня себя ведет так, как будто камеры нет? Потому что я его снимала с самого первого дня, как мы его из детдома забирали. Мы с ним познакомились одновременно с Алиной. Алина увидела его фотографию, занималась его историей, но лично, глаза в глаза, мы встретились одновременно. И он видел, что когда он себя отвратительно вел, я вообще ничего не говорила, просто снимала. Я никак его не оценивала, он это видел. Иначе я бы потеряла все, что происходит.

А сами внутри вы как это проживали? Там есть сцены конфликтов, когда хочется принять чью-то сторону, или мужа Алины, или Алины, или ребенка. Как вы с этим справлялись? Личные эмоции не мешали рабочему процессу?

– Я просто понимаю, что если я с личными эмоциями не разберусь, то потеряю кино. Конечно, у меня были переживания. Их даже было больше, на самом деле, когда я материал потом отсматривала. Кадры, например, когда Сергей его бьет. Это не я снимала, они, хотя я такое наблюдала тоже. И мне было чудовищно тяжело это смотреть, я там рыдала.

Иногда просмотр был тяжелее, чем съемки. Ты просто понимаешь, что сейчас происходят важные вещи, концентрируешься на этом  и не думаешь о том, что лично ты сейчас чувствуешь.

Ты можешь там и всплакнуть, и так далее. Я помню, что когда Алина Даника обнимает, он плачет: “Я не могу с дитями жить”, а я снимаю из-за двери, я тогда сама стояла плакала. Но это же вообще не важно, это просто эмоции, которые ты испытываешь. Главное — зафиксировать. Это глупо, если ты бросаешь камеру и начинаешь рыдать или что-то кому-то объяснять, потому что твоя задача – просто снимать, работать.

Кадр из фильма «Белая мама»

Кто придумал название “Белая мама”?

– Женя придумала (второй режиссер фильма, Евгения Останина, прим. авт.). Я очень долго была против, потом привыкла.

Почему против?

– Мне кажется, это такой акцент на расовых вещах, я не очень такое одобряю. Но потом меня убедили, а потом я уже Алину убедила, что есть же black mama, такая заботливая черная большая мамочка. Есть такое устойчивое выражение. И что есть white mama. Мы даже не “белая мама” воспринимали сначала, а white mama, все время говорили это по-английски. Типа, что это такая идиома, игра слов. И я с этой мыслью сжилась. Но мне долго это казалось спорным. Хотелось другого названия, но другого не придумали. (смеется)

Я правильно понимаю, что Алина первый раз фильм видела на показе на фестивале “Послание к человеку”?

– Да. На самом деле, кино очень сильно отличается — как на экране в кино оно смотрится и на компьютере или по телевизору. И, конечно, очень круто, что мы выиграли приз канала “Культура”, и что теперь можно будет всем фильм посмотреть. Жутко любопытно, как это будет смотреться в телевизорах: разные форматы, и вообще.

Алина, конечно, не так уж много смеялась, как я думала. Она много чего не помнит, в некоторых сценах она поворачивалась ко мне и шептала: “Я этого не помню”. Как она сказала на обсуждении, ей фильм понравился. Но какие-то вещи она для себя там открыла, например, эмоции Доминика. Как я понимаю, она этого не замечала, для нее это было новостью. И она увезла это чувство с собой. Но вроде все хорошо. Это был быстрый разговор, она уезжала в Москву, и мы очень быстро поговорили. Я думаю, что чтобы сильнее понять, надо встретиться еще и поговорить.

Были со стороны семьи моменты цензуры? Когда камера что-то фиксировала, но они просили: “Можно, это не войдет в фильм?”.

– Там было не то, что “не войдет”, а, скорее, меня просили не снимать. Иногда были такие скандалы, когда Даня кричит, кричит, кричит, потом видит, что камера работает и начинает еще кричать: “Снимай меня, снимай!”. И тогда Алина закрывала дверь и говорила: “Пожалуйста, не надо”. И я тоже понимала: когда естественно — одно дело. А если его провоцирует камера, это нарушает закон, при котором камера просто наблюдает. Она в этом случае является катализатором истерики, и тогда она не нужна.

И какие-то были вещи, например, сцена, где Доминик подрался с Даней и сидит. А тут выбегает Даня, и начинается самое интересное: что же будет дальше? И Алина вынесла камеру, чтобы поговорить с ребенком тет-а-тет. Постфактум цензуры никакой не было, но в съемках были моменты, когда Алина не хотела, чтобы это было снято. Но их немного, это такие вещи, которые, в принципе, повторялись, но мы не много потеряли.

С Даней, конечно, есть проблема. Не знаю вообще, как ему показывать этот фильм. А он, естественно, больше всех хочет его увидеть. И когда я приезжаю к ним в гости, а он же видел трейлер фильма, он говорит: “А ты не можешь мои истерики вырезать?”. А я говорю: “Даня, нет, уже все, не могу”.

Кадр из фильма «Белая мама»

“Саша мне всегда давал детей снимать”

До “Белой мамы” вы как-то пересекались с приемным родительством, волонтерством, с этой областью?

– Да. Я училась у Марины Разбежкиной и Михаила Угарова, и моя курсовая работа была про приемных детей, называется “Временные дети”. Фильм есть в интернете. Тоже про приемных детей, но совсем другая история. Мне было 19 лет, и первый нормальный фильм, который у меня получился, был тоже про приемных детей.

У вас есть какой-то свой интерес к этой области?

– Мне кажется, у меня неплохо получается снимать детей. Тогда просто надо было найти срочно историю и снять для диплома. Мне мама подкинула своих знакомых с приемными детьми. Они ехали в путешествие на машине, и я просто с ними поехала, потому что мне надо было что-то снимать. В итоге получилось кино. Не то, что я особенно заинтересована, просто в жизни много всего вокруг.

Но Саша мне всегда, например, давал детей снимать. Я снимала Полину — последнюю девочку-инвалида, которую разрешили удочерить американцам после принятия «закона Димы Яковлева». Я снимала, как ее увозят в Америку. Раньше об этом не думала, но когда с “Белой мамой” началась история, стала думать: “Почему так? Почему мне все время детей дают снимать?”.

История, над которой вы сейчас работаете, самостоятельная, или вы задумывали ее вместе?

– Я, в принципе, сейчас снимаю для заработка. Эти истории важные, но не всегда то, что получается — моя форма.

Истории, которые я придумывала, мы с Сашей обсуждали, не особо они ему нравились. И поэтому у меня есть такой загон, что после Разбежкиной уже все фильмы мои придумал Саша, и что я не смогу без Саши ничего сделать.

Фильм про Немцова (“Мой друг Борис Немцов”, прим. авт. ) ведь тоже благодаря Саше появился. Я его сама смонтировала и сама сняла, но если бы Саша меня не отправил, не познакомил с Немцовым, я не знаю, как бы было. И он потом сидел на монтаже, когда я смонтировала большую версию, и сокращал вместе со мной, каждую склейку смотрел. Мы сидели целыми днями, неделю где-то все это обсуждали, каждый кадр.

“Немцов” вышел в 16-м году, правильно? А в “Белой маме” дата съемки стоит 2015 год. У вас накладывалась параллельно работа над этими фильмами?

– Когда я снимала “Белую маму”, уже вышел “Немцов”, и я ездила по фестивалям иногда. Там накладывались поездки, скорее. Бывало, что я приезжаю в Химки и говорю, что завтра еду в Мюнхен. И я очень стеснялась. Пришлось мне им сказать это, потому что они-то читают про меня, узнают. Ну, чтобы не было никаких секретов. И мне было очень неудобно за то, что я, обычный человек, ем суп с ними на кухне, а при этом разъезжаю по красным дорожкам.

Сейчас, оставшись без Расторгуева, как вам? Кем он был для вас? Это учитель, наставник, тот, кто ведет?

– Я не знаю, честно говоря. Мы начали с ним работать в 12-м году, мне был 21 год, сейчас мне 27, почти 28 уже. Меня научила Разбежкина кино снимать. А потом… Громко было бы сказать, что он был моим учителем. Но, в принципе, большей части того, что я умею делать, я я обязана работой с Сашей. Он не то, что учил — садился и лекцию читал. Просто ты снимаешь, а он тебя направляет, причем очень аккуратно.

Александр Расторгуев. Фото: Митя Алешковский‎ / Facebook

Ты, например, снимаешь супер крупно, в нос залезаешь к человеку. Он подходит и говорит: “Знаешь, иногда общий план бывает гораздо выразительнее”. Просто вот такая фраза. И ты: “Вау!” Понимаешь, что сейчас все пропустишь. Вот такие вещи. Еще он постоянно говорил: “Надо думать, когда снимаешь. Самое главное – думать!”. Это действительно все очень важно. Я не могу сформулировать в какой-то такой фразе, типа: “Он был для меня тем-то”. Но мне до сих пор сложно понять, что его нет.

Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.