Главная Человек
Наталья костарнова
Город ангелов и город живых людей
Как живет Беслан спустя 15 лет после теракта
Корреспондент «Правмира» Наталья Костарнова поехала в Беслан, чтобы поговорить с людьми, которые пережили теракт в школе №1. Почему смотритель детского кладбища Касполат не бывает в городе, как возвращалась к жизни Марина, мама погибшей девочки Светы, и каким вырос бывший заложник Инал.
ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ
Касполат Рамонов, смотритель «Города ангелов»: «Боль не проходит, это неправда»
В Северной Осетии, за городом Бесланом есть «Город ангелов» – кладбище, на котором похоронены 266 из 334 заложников, погибших в школе 3 сентября 2004 года. В любой день, в любое время здесь, в небольшой сторожке, можно найти смотрителя Касполата Рамонова. В том черном сентябре он принес сюда гроб своей дочери и не смог вернуться в жизнь.
Его дети
– Два часа назад, до твоего приезда было. Семья – муж с женой и маленькие дети. Молодые, лет до 30, наверное. Мать с детьми здесь походила, а потом подходит ко мне и спрашивает: «Здесь что? Мы с Урала приехали. Что это?» – дальше Касполат молчит. Он бы, наверное, на том и закончил разговор. Для него этим вопросом сказано как будто все, что вообще можно сказать словами.

– Что вы ей ответили? – спрашиваю после густой тяжелой тишины.

– Ответил, как есть. Что здесь дети из первой школы. «Когда это было?» Я говорю: «14 лет назад». – «Да? А что, дети погибли?»

В такие моменты смотрителю «Города ангелов» Касполату Рамонову бывает не то что неприятно или обидно. Ему бывает невыносимо больно. Он хочет спросить у людей: для чего вы сюда пришли? Зачем вы здесь, среди моих детей, ходите?
– Вы их всех своими детьми называете?

– Они все мои. И для меня они более живые, чем весь остальной мир. Сверху все видно. Где «Древо скорби», если поднимешься туда, там цветник. Это могила. Там захоронены фрагменты, что остались неопознанными в лаборатории в Ростове. В одном гробу мы их похоронили.

Бывает идеальная погода, листочки не шевелятся на деревьях, а с этого места выходит ветер, как смерч раскручивается, венки, цветы, вазы – все, что есть по дороге, поднимает в воздух, доходит до границы старого кладбища, там все роняет и пропадает. Это я уже наблюдал много раз. И священников спрашивал, и местных стариков, и мусульман – не могут объяснить, что бы это значило.
Ребята, что у меня работают – кто-то убирает, охранники и так далее, ночью здесь обязательно кто-нибудь есть – так вот, они начинают работать и через день-два подходят: «Вы извините, мы не можем. Ночью слышим детские голоса».
– В детстве мы друг друга пугали: кто самый смелый, кто посмеет ночью сходить на кладбище. Конечно, все боялись. А сюда даже маленькие дети приходят. Не страшно. Здесь очень положительная энергетика, очень.
Мемориальное кладбище "Город ангелов" в Беслане © Влад Александров, ЮГА.ру
– Касполат, а как вы приняли решение остаться здесь смотрителем? Это же ваша личная инициатива.

– Честно, я не помню. Просто остался. Первое время я вообще не помню. Сейчас мне ребята рассказывают, что, бывало, меня завалит снегом, а я сижу. Я не помню всего этого.
Оттуда нельзя никому
Когда 1 сентября 2004 года во дворе бесланской школы №1 прозвучали первые выстрелы и террористы погнали заложников в спортзал, Касполат Рамонов надевал туфли в прихожей, чтобы отправиться на работу в таможенную службу – мечта любого осетина начала двухтысячных, да и, чего греха таить, наших дней.

Знаток оружия, он бы не спутал этот звук ни с каким другим, но кому пришло в голову стрелять в такой день, с утра? Выбежал на балкон – тихо. Вернулся в дом, взял лопатку для обуви – опять стрельба. Рванул на другую сторону, на лоджию – ничего. Почти успокоившись, пошел в прихожую во второй раз, и тогда уже тишину над Бесланом, над Осетией, над всем миром окончательно разорвали автоматные очереди.

Касполат побежал к школе. Как все родители, он хотел быть рядом со своими детьми, но не успел – двери спортзала уже закрыли за последним заложником – Алетой Сабановой, мамой Амины и Санеты. Она так же услышала залпы, но прибежала к школе быстрее, так как живет совсем рядом, в Школьном переулке.

– Или убейте, или пустите меня туда, там мои дети, – кричала она террористу.

– Туда можно всем, оттуда – никому, – рычал он.

Касполат стоял перед оградой школы, охваченный ужасом, как все вокруг, не понимал, куда деть себя, что делать, и не знал еще, что через пару часов его младшей дочери Диане по великому счастью удастся сбежать, что жена его Алла и сын Ирбек проведут в спортзале без еды и воды три бесконечных дня, а потом выйдут, и семья их разрушится.
Не знал он в те первые минуты и самого страшного – старшая, любимая его дочь Марианна останется в том душном спортзале навсегда.
– Я приносил домой вечерами по два пакета продуктов – назавтра ничего уже не было, – рассказывает Касполат, сидя в своей сторожке. – Марианна таскала все на улицу – детям, кошкам, собакам. Такая добрая была. Если кто-то угостит ее конфеткой, она сама не съест, пока мне не предложит и пока я не скажу, что не хочу. Такая добрая. Бывало, я поздно приходил. Она никогда не спала, меня ждала. Я прихожу, втихаря в прихожке обувь снимаю. – Пап, это ты? – Да, спи. – Через минуту она уже спит, но, главное, меня дождалась.

Как-то летом здесь кузнечик по всей территории носился-носился, а потом поселился у Марианны на цветах. Кто-то маленького котенка подбросил, котенок ходил-ходил по территории, потом к Марианне в цветник забрался, улегся там спать. Щенок пришел – около Марианны спал. Наверное, даже животное, даже кузнечик чувствует ее доброту.
Белая и черная жизнь
В сторожке Касполата Рамонова ничего лишнего: рабочий стол с компьютером, несколько стульев, бойлер, электрический чайник, набор чашек на случай гостей. К нему, бывает, даже министры заезжают, но Касполат не делит людей по должностям, регалиям, национальности и вероисповеданию. Для него есть только нормальные и ненормальные люди, и за 14 лет здесь отличать одних от других он, кажется, научился.
– Если человек мне неприятен, если я знаю, что это плохой человек, я не буду с ним даже здороваться. Он может мне руку протягивать, а я ему скажу: «Каково? Ты кто?» и не подам в ответ. У нас в Осетии это не принято, но я такой человек, – объясняет Касполат.

Через открытое настежь окно видна полоса дороги, ведущей в аэропорт и назад, в Беслан. По ней изредка проезжают машины. Вокруг так тихо, что слышно, как из шланга на газон льется вода. На стене в кабинете висит фотография 15-летней Марианны в школьной форме, а на заставке компьютера – фото «маленькой бандюганки» – четырехлетней дочки Рамонова от второго брака. Касполат говорит, что она очень похожа на Марианну, такая же добрая.

На столе в стеклянном стакане горит церковная свеча. Когда от нее останется одна только восковая клякса, смотритель поставит новую. Когда воска на дне стакана наберется слишком много, он почистит его и вернет на стол. Сколько всего таких свечек зажжено и поменяно за четырнадцать лет, не сосчитать. Практически каждый день у кого-то из 266 человек, похороненных здесь, день рождения. Тогда Касполат зажигает свечку еще и на могилке. Он не любит, когда «Город ангелов» называют кладбищем. Для него это святое место.
– Люди разные. Есть, как эта девчонка с Урала, а есть другие, – продолжает смотритель. – Приезжают со всего мира, подходят и говорят: «Мы приехали в Осетию, в Беслан не по делам, не в командировку, не отдыхать, а приехали в «Город ангелов». Кто-то ездит в Иерусалим, в Ватикан в святые места, а мы приезжаем сюда, для нас это самое святое место».

– Вы бываете в школе, в спортзале?

– Редко.

– Было достаточно споров о том, сохранять его, сносить ли, строить ли на его месте храм. У вас на этот счет какое мнение?

– Несколько лет назад стали снимать окна в школе, а я сказал рабочим: «Не трогайте». Кто-то из руководства приехал – я не помню, кто это был – говорит, это специалисты, которые консервировали концлагерь Освенцим, они разберут, потом соберут, законсервируют школу в таком виде, в каком она была после штурма. Окна сняли, и где это уже несколько лет? Куда это всё дели? Пустые глазницы.
– Для чего сохранили тот же Освенцим? Брестскую крепость? Дом Павлова и так далее? Чтобы люди видели и знали, что это было. Чтобы больше никогда такое не повторилось. А теперь эта девчонка спрашивает меня: «А что это? Что здесь было?» – неожиданно рассказ Касполата обрывается, тонет в музыке, которая в сравнении с тишиной кладбища кажется невыносимо громкой.
Если вы когда-нибудь попадете в Осетию и будете добираться до аэропорта на такси, проезжая «Город ангелов», ваш водитель, скорее всего, уберет звук почти на ноль или совсем выключит – это неписаное правило в республике знают все.
Поэтому, когда в открытое окно сторожки ворвалась зажигательная музыка, Касполат изменился в лице и надолго замолчал.

– Эта мразь не знает, где он проезжает? Вот тебе пример, насколько люди разные. Другие, нормальные, проезжают, остановятся, из машины выйдут, с опущенной головой минуту постоят и едут дальше. Жизнь белая и черная. Если бы все люди были хорошие, этих детей здесь не было бы.
Где Бетик, почему не бежит навстречу
Касполату Рамонову немного за 50. У него усталый взгляд, хриплый тихий голос, настолько тихий, что к словам его надо прислушиваться, шрам через всю шею после тяжелой операции. 14 лет назад он работал на таможне, параллельно занимался бизнесом, не умел и не любил отдыхать, потому что и 24 часов в сутки ему было мало.

Всю эту богатую делами, смыслом, любовью жизнь 1 сентября 2004 года стерли, как будто ластиком, и стала она похожа на пустой лист грязно-белого цвета, как редкий южный снег на свежем кладбище. Он принес туда свою Марианну и не смог вернуться домой, на свою улицу, в свой двор, в Беслан, в жизнь.
Как, куда возвращаться? Во дворе, где жил Касполат, две пятиэтажки – одна их, а в другой, тоже в первом подъезде, жили Адырхаевы. У них мальчик, три годика, Альберт, а по-домашнему Бетик. Такой золотой ребенок был, маленькое солнышко. Дай ему послушать песню на французском – не на английском, не на русском, не на осетинском, а именно на французском, нравился ему этот язык – Бетик повторит слово в слово, такой он был толковый. Каждое утро он ждал, когда Касполат выйдет из подъезда на работу, бежал к нему навстречу, хватал за руку, вместе они шли в гараж, на машине делали круг почета по двору, а потом Касполат давал Бетику мелочь на конфеты. В последнее такое утро, 30 августа 2004 года, Бетик бежал к маме со словами: «Смотри, сколько денежек он мне дал!», но не добежал, а свернул в сторону магазина. 1 сентября мама взяла Альберта на линейку к старшим детям.
Касполат не помнит, сколько прожил в Беслане после школы – день, год, два, три. Но все то время он выходил утром из подъезда и искал глазами маленького Бетика, где он, почему не бежит навстречу?
– Я боюсь на люди ходить. В Беслан я выезжаю только по необходимости. Как когда-то один мой коллега сказал: «Он добрый, он очень добрый, но если сказать «он очень жестокий» – это значит ничего не сказать». Я не могу смотреть на несправедливость. Просто кто-то бумажку бросил – для меня это ненормально, не говоря уже об остальном. Я вижу, кто-то бумажку бросил, я десять раз попрошу вежливо, культурно: «Пожалуйста, это нехорошо, это неправильно». Когда не понимают, могу и очень жестко поступить.

– Много сейчас несправедливости в Беслане и вообще вокруг?

– Очень. Как бы сказать… Моя хата с краю – все живут по такому принципу. Когда видят что-то нехорошее, они это место просто обходят или молчат, в этом наша беда. Никто не делает замечаний – а вдруг мне ответят грубо, зачем мне это надо? Это нас и губит.

– За 14 лет изменились люди, изменилось отношение в Осетии к трагедии?

– У некоторых да. Как бы это объяснить… После школы как будто мозги людям прокрутили, особенно в Беслане. Я родился и вырос в селе Бирагзанг, а сюда переехал лет 25 назад, потому что лучше народа не было нигде. Самый добрый, самый порядочный народ был в Беслане. После школы, после 2004 года, стало наоборот. Я не знаю, что их так изменило – деньги, эти всякие гуманитарки, льготы и так далее. Я не знаю. Но хороших людей осталось мало в Беслане.

Отношение другого населения республики к Беслану, наверное, слышали: вот, там деньги, то-сё. Да, есть это, но всех под одну гребенку стричь не надо. Про себя скажу, – Касполат берет со стола сложенную треугольником бумажную салфетку, – даже этого не взял, хотя в Беслан пришли не машины, не вагоны, а эшелоны гуманитарки. Большая часть разворована, все об этом знают. Денег пришли миллиарды. Я рубля не взял. Так называемым пострадавшим раздали квартиры – и по одной, и по две, и по три квартиры кому-то досталось. Ни одного метра, ни одного сантиметра я себе не взял.
Разные люди
У смотрителя «Города ангелов» дел не меньше, чем у таможенного служащего, столько, что работать не с утра до ночи, а 24 часа в сутки. На памятниках сломаются камни – надо поменять плитку, цветы поставят – надо вовремя все убрать и вытереть. Хомяки опять же. Не уследишь – будут рыть норы и таскать цветы. Много вреда от сорок – без конца пачкают памятники. Или вот привычка – помянуть и вылить на цветы сладкую воду. Люди не думают, что потом на том месте заводятся муравьи, а в таком количестве цветников вывести муравьев – целое дело.
Касполат знает в своем городе каждый цветочек, каждую веточку. Когда он рассказывает о ком-то конкретном – о сестрах Смирновых 15 и 16 лет, которые жили в поселке Мирном, в Чечне, потом началась война, их семью взяли в плен, чудом отпустили и они бежали в мирный Беслан; или об Анжеле Косовой: она с родителями переехала в Москву, но очень скучала по старой школе, в то лето, как обычно, была на каникулах у бабушки и попросила отпустить ее на линейку увидеться с подружками – когда Касполат рассказывает о них, он обязательно добавляет: «Налево от «Древа скорби» по первому ряду третья могила» или «Могила справа, второй ряд, в самом центре, перед дорожкой». Он знает историю каждого, кто здесь похоронен, и каждого, кто приходит сюда скорбеть. Даже если посетитель заходит с другой стороны кладбища, за 200 метров от сторожки, он по походке понимает – посторонний это человек или свой, из родителей.

Они, родители, говорит Касполат, разные, как и вообще все люди. Есть те, кто приходит сюда каждый день, кто приходит несколько раз в месяц, и таких много. Есть те, кто приходит сюда только в траурные дни. А есть и другие, кто сюда совсем не приходит. Их мало, но они есть. За могилами их детей Касполат ухаживает сам. «Они все мои», – много раз повторяет он.
Мемориальное кладбище "Город ангелов" в Беслане © Влад Александров, ЮГА.ру
– Вы говорите, редко бываете в городе, получается, вам здесь лучше, чем среди людей?

– Получается, да. Правда, и здесь меня достают каждый день, реально доводят. Какой-нибудь, извини, пожалуйста, приезжает, останавливается, заходит: «А где тут туалет?» Взрослый, при галстуке мужик. Я говорю: «Куда ты пришел?» Он говорит: «А что такого? Почему здесь туалета нет?» Я на него смотрю, говорю: «Ты куда пришел?» Он: «Чего ты со мной так разговариваешь?» Я говорю: «Сядь в машину, уезжай, пожалуйста». Он начинает: «Что тебе не нравится? Ты кто такой? С каких делов здесь туалета нет?» Как к таким людям относиться? – Касполат как будто ждет ответа, но, не дождавшись, продолжает:

– Я говорю, люди разные. Всякое бывает: и хорошее, и плохое. Раньше много людей приезжало, начиная с конвертика и кончая сумкой с деньгами: «Мы хотим помочь». Я говорю: «Я ни рубля никогда не возьму. Если рубль когда-нибудь возьму, это буду уже не я. У меня есть списки раненых детей, остались дети-инвалиды. Вот вам списки, хотите, методом тыка, хотите по фамилии, по имени выберите, вот вам адреса, езжайте и конкретно кому-то помогите, но я рубль никогда не возьму».

– Вы наверняка задавали себе вопрос, почему вы здесь. Как вы это объясните?

– Это пусть люди как-нибудь объясняют, а я не знаю.
Я никому ничего не должен, а только моим бедным детям я должен. Некоторые из них нужны только мне.
– Вот женщина, – Касполат показывает через окно на женщину в трауре. У нее умерла мать, она зашла попросить, чтобы смотритель разрешил им проехать на машине через это кладбище на старое. – У нее мальчик здесь. Как-то зимой выпал снег, это лет десять назад было, может, меньше. Соседка ее, у нее ребенок тоже здесь, звонит этой, которая зашла: «Давай съездим туда, приберем». Эта ей отвечает: «Что мне – делать больше нехрен? Каспер там, пусть он…» Меня Каспер называют, знаешь?

– Нет.

– «Каспер там, пусть он и убирает». Такие люди разные. Другие родители – выпал снег, они с раннего утра здесь, приберут.
– Что в жизни самое главное, как вы думаете?

– Для кого как, а для меня, я с гор, – жить по чести, по совести. А прожить без чести и без совести… Я в пример привожу своего отца и дядю, они жизнь прожили, про них плохо никто не скажет. А сейчас мало людей с такими понятиями, сейчас для многих бог – это финансы, деньги. Но я всегда говорю, все равно хороших людей много, больше, чем плохих.
Касполат Рамонов узнал за эти годы столько человеческих судеб, поступков, слез, боли и глупости, трусости и отваги, что мог бы написать целую книгу. Она была бы о том, что все люди разные.
Он видел мать, которая добровольно пошла в школу за своими детьми и третьего сентября вытащила их живыми; видел отца, который бросил в школе своего маленького сына, сбежал и живет, а ребенок остался там навсегда; он знал учительницу, которая встала у окна на колени, чтобы дети по ее спине выбирались из спортзала, стольких спасла, а сама погибла; знает он также другую учительницу, которая в своем резюме пишет, что регулярно убирает мемориальный комплекс, хотя Касполат за 14 лет ни разу не видел ее на кладбище; он говорил с обезумевшими от горя женщинами, отговаривал их от самоубийства, потому что это значит, что там, наверху, они никогда не встретятся со своими детьми, а для них это самое страшное; он видел, как люди доставали из багажников охапки цветов, шли плача, клали цветы на каждую могилку и так же со слезами уходили; он видел много-много слез, но не может вынести, как плачет только один человек во всем мире – Феликс Тотиев. Здесь похоронены шесть его внуков, все дети обоих его сыновей. Когда Феликс приходит на кладбище и молча, опершись на палочку, сидит перед шестью могилами, Касполат заводит синюю "ниву" и уезжает как можно дальше.

– Боль не проходит, это неправда, – говорит смотритель. – И горе не меняет людей. Не забывать бы мне это выражение. Надо записать:
горе не меняет людей.
Во Владикавказ мы возвращаемся на такси. Наш водитель, седой осетин с большими натруженными руками, жалуется, что дорогу, по которой нам ехать, ремонтируют уже три месяца, что бензин стал совсем дорогим, и еще интересуется, что мы делали в «Городе ангелов».

– Касполат? Да, он всегда там.

– А вы из Беслана? Помните те дни?

– Как не помню? Здесь все всё помнят. Я тогда работал на автобусе, мы все были там, ждали, в любой момент готовы были ехать, куда надо, везти, кого надо. Город не жил в эти дни, ждал.

– У вас был кто-нибудь в школе?

– Дочка моего двоюродного брата. Они не могли ее опознать. Все обожженное было. Девочку узнали по петличкам платья и по сережке – одна сережка у нее осталась.
История вторая
Марина Пак: «Я думала, после первого сентября мир очистится – такую жертву принес Беслан»
Марина Пак не спросила, о чем так долго молилась ее дочь Света утром первого сентября 2004 года перед тем, как уйти на линейку в школу №1, но почему-то знает: Света молилась о ней, чтобы она, мама, не отвернулась от Бога, когда в Беслан придут самые страшные времена.
Город и завод
– Марина, расскажите, как в вашей жизни появился сын, как решились на этот шаг?

– Вы знаете, я это объясняю просто: Господь так управил, по-другому не скажешь. Все решилось в течение пяти минут – и моя судьба решилась, и его судьба.

Марина Пак сидит за длинным столом в небольшой комнате, одной из трех, отведенных под офис комитета Матерей Беслана, и много плачет из-за моих вопросов. Сегодня в городе важный день: собирают подписи против строительства кремниевого завода. На листе А4 аккуратным почерком учителя труда с почти тридцатилетним стажем Марина вывела текст: «Мы, жители Беслана, против…», но сначала долго сомневалась и досадовала, что у Сусанны (руководитель комитета Матерей Беслана Сусанна Дудиева – прим. ред.) заранее не уточнила, как именно надо «оформить шапку».
Найти офис комитета просто: нужно пройти от того самого спортзала метров 300 по Школьному переулку до улицы Октябрьской, повернуть направо и идти мимо расположенного в доме магазинчика «Продукты», мимо мальчишек на трехколесных велосипедах и их бабушек в цветастых байковых халатах, пока не наткнешься на бетонную лестницу, ведущую вверх, к железной тяжелой двери. Марина специально оставила ее приоткрытой. После шести вечера в дверь один за другим – парами, семьями, группами – заходят люди. Со всеми она обменивается словами обиженного протеста, каждого просит обязательно «растолкать» соседей, которые наверняка сейчас вышли во двор, сидят вместе, возмущаются, а дойти до комитета и черкнуть подпись не могут.

– В Омске закрывают кремниевые заводы, а у нас – пожалуйста. Нашли дураков! Вообще такие предприятия строят за 100 километров от населенного пункта, – говорит пожилой мужчина.

Сразу за ним приходят две женщины: одна в возрасте, другая молодая, ее дочь.

– Второй геноцид в Беслане хотят устроить. Одного мало было, – негодует та, что моложе, имея в виду, конечно, события сентября 2004 года.

– Мам, у Насти как отчество? Дмитриевна. Да, я так и записала, – спрашивает другая посетительница в телефонную трубку.
– О чем мы говорили, Наташа? – собираясь с мыслями, обращается ко мне Марина, когда мы наконец остаемся одни. – Вы простите, что постоянно прерываюсь, дело важное.

– Вы рассказывали о сыне.

– Ах, да. Верно.
Дочкино место
На 27-й день после трагедии, когда дожди стали частыми, вечера холодными, а листья на деревьях под окнами их старой квартиры, в которую Марина сможет вернуться лишь однажды, совсем пожелтели, она нашла тело своей Светы и по всему должна была сойти с ума. Два года назад у Марины умерла сестра, 8 сентября не стало отца – все еще верили, что Света найдется живой в какой-нибудь из больниц Москвы, Петербурга, Ростова, – а он верить перестал, и в этот самый момент сердце его остановилось.

Марина же с самого начала не принимала мысль, что со Светой может случиться плохое. В свои 12 лет ее дочь была настолько воцерковленной, насколько Марина не может воцерковиться до сих пор, хотя каждый раз в храме старается встать на то самое место, где 14 лет назад стояла вместе с дочерью.
– Люди, наверное, не понимают, почему я именно это место ищу… Я смотрю сейчас, дети ее возраста по церкви носятся, капризничают. У нас так не было. Я сердцем чувствовала, что она больше меня понимает, что происходит в храме. Ей было уже лет пять тогда, мы пошли на службу, и такой град начался, прямо льдины бьют в окна! Я поворачиваюсь, смотрю, она стоит спокойно. Обычно дети пугаются, маму обнимают. Когда мы вышли, я говорю: «Светочка, ты града не испугалась?» Она говорит: «Мама, мы же с Боженькой были».

В тот день, первого сентября, Света долго стояла на коленях перед иконами, дольше, чем три раза прочитать «Отче», три «Богородице» и «Верую». О чем она молилась, Марина спросить не решилась и теперь часто себя за это корит. Она ждала Свету на кухне – дочь хотя не любила завтракать, но накануне почти клятвенно пообещала, а помолившись, заторопилась: «Мама, я уже опаздываю, позавтракаю, когда вернусь». С этим и убежала, но почти сразу вернулась: «Мама, может, ты со мной пойдешь?» «Доча, я уже не успею переодеться». Света перекрестила ее в дверях – она никогда не крестила небрежно, наотмашь – и тогда уже ушла насовсем. Марина думает: ее дочь сделала так, чтобы мама не отвернулась от Бога, когда придут страшные времена.
– Я настолько в те дни была уверена, что Господь не попустит издевательства над детьми. Вера моя в тот момент была такая сильная, что волос на мне не шелохнулся. Три дня я ходила такая уверенная, что этим детям ничего не будет.
– Во всяком случае, честно скажу, думала, что моему ребенку точно ничего не будет, потому что Господь не оставит, не отнимет ее у меня.
Света
27 сентября, в день Воздвижения Креста, Марина стояла на службе и молилась, а потом, ближе к вечеру, Свету нашли. При такой силе веры – раз, и под корень. Марина год не могла зайти в храм. Она не знает, сколько бы ей пришлось искать ответ, почему так произошло, если бы не то письмо. Еще сорока дней не прошло, когда женщина обнаружила его в Светиных вещах. Однажды ее дочь увидела, как кошка ест своего котенка, и такие ей пришли мысли, что до сих пор Марина удивляется, как они могли родиться в детской голове.

Света написала: «Кошка убивает своего ребенка не потому, что она плохая мать, а потому, что она хочет его уберечь от чего-то более страшного, потому что он родился слабый». Эта фраза расставила в сердце и в сознании Марины все по местам. Тогда она решила, что раз Господь забрал детей, Ему было виднее, зачем Он это сделал.
«Надо держаться и верить»
– В тот год впервые я не пошла на линейку к Свете и много лет задавала Богу вопрос: «Зачем Ты меня оставил живой?» – продолжает Марина. Я же просто не знала, как дальше жить. Сначала я хотела уйти в монастырь. Не знаю, какая бы при моем вспыльчивом характере из меня вышла монашка, но я хотела спрятаться от мира. Остановило то, что у меня сильно заболела мама, поэтому ни батюшка не благословил, ни я сама не решилась бы бросить ее одну. Она бы мне не простила.

Надо было жить ради мамы, а в Марине бродило столько неотданной, нерастраченной любви, что она задохнулась бы, оставь ее при себе. В 2006 году она вышла замуж за мужчину, который потерял в теракте жену. Многие в Беслане скажут, что эта скромная свадьба стала как будто началом другой жизни, когда люди подняли красные от слез глаза, сняли черные одежды, перебороли немой стыд живых перед мертвыми и попробовали пойти дальше, как Марина Пак пробовала стать мамой двум дочкам Алана Адырхаева. Они прожили вместе несколько лет, отогревались рядом, как могли. Марина до сих пор считает девочек родными, общается с ними, а вот с Аланом не получилось. Про тот период своей жизни она говорит честно:

– Меня бросило в семью Адырхаевых, потому что мой организм не хотел мириться с тем, что я перестала быть мамой.

По-настоящему вернулась к жизни Марина 7 лет назад, когда в ее жизни появился пятилетний мальчик Герка. Тогда она ясно поняла, что у нее к нему – вся любовь мира и что она снова обрела свое материнское счастье. Вспомнить о том времени, когда они привыкали друг к другу и учились жить вместе, Марина не любит. Самое важное для нее, что они друг у друга есть.

– Я так считаю: на земле плоть – это временное пристанище, плоть – это место для души, а главное – душа. Если души соприкоснулись, это и есть настоящая встреча, и есть настоящее материнство, – объясняет Марина.
– Помните, как он вас первый раз назвал мамой?

– Ой, Наташа, он называл мамами всех. Он просто даже не понимал, что это такое. Месяц страдал от того, что его брат там остался. Брат какой? С рождения был рядом Костик. Он его уже братом называл, он все время сетовал: «Мама, Костик свою маму нашел?» Они понимали, что это что-то такое, что им необходимо.
Марина работает учителем труда в новой, восьмой, школе на улице Ленина, которую построили после теракта. А до этого она вела кружок моды в Доме детского творчества, или Домике, как называют его в Беслане.

Первыми Мариниными ученицами были Света и ее одноклассницы. Девочки в тот год победили на крупном конкурсе в Москве, и Марина была уверена, что их ждет большое будущее. Но случился теракт, из пяти учениц две погибли – Маринина Света и ее подружка. Шить костюмы больше не получалось. Марина честно пробовала, у нее было еще три или четыре выпуска, сначала девочки-терактницы, как сама Марина их называет, сильно травмированные, которых надо было восстанавливать эмоционально, потом новые поколения, но вернуть кружок на первый, высокий уровень не вышло – то ли она стала другой, то ли мир раз и навсегда изменился.
– Много времени отнимал у меня комитет, потом мама тяжело заболела. Сейчас уже возраст наступает на пятки. Да и материальные трудности не позволяют выезжать за пределы республики. Получается, что мы здесь в собственном соку варимся. Но нас это не расстраивает, потому что нас все ждут каждый год с новой коллекцией. Вполсилы мы продолжаем существовать.

– Получается, вы до сих пор с девочками платья шьете?

– Да, они сами что-то придумывают, а я реализовываю, потому что, к сожалению, школу новую построили, но не оборудовали должно – стоит пустой кабинет. Подарили нам швейные машинки, они бракованные оказались. Списанные, наверное. И никак мы не смогли это оборудование раздобыть. Сейчас общими усилиями что-то находим, кто-то нам свое старое жертвует.
В последнее время в республике, как и во всей стране, нестабильно, и в минуты отчаяния Марина задумывается о том, чтобы уехать, но куда? Да и сама она уже «старое дерево», гробами своих близких, как корнями, вросшее в осетинскую землю: дочка на одном кладбище, мама на другом, а еще отец, сестра, племянник.
– Марина, как вам кажется, Беслан, его жители изменились после тех событий?

– Когда это все случилось, когда такую жертву город принес всей стране, всему миру, я в душе думала: «Господи, неужели…» Я думала, всё, с этого дня очистится весь мир, совесть у всех людей станет чистой – наркоман не сможет шприц в руки взять, женщина начнет правильно себя вести, люди станут честными. Клянусь вам, я верила в это. После такой жертвы люди обязаны очиститься душой. Я думала, все к Богу придут, все поймут, что это за наши грехи земные дети приняли на себя такой крест.

Но я видела, что годы идут, а все на своих местах, даже хуже становится. Я не знаю, что должно на Земле произойти, чтобы старшие поняли, что детям ничего мы хорошего не оставляем. Наверное, не может быть всегда плохо.
Надо держаться, надо все равно до конца идти и все равно нести любовь, свет нашим детям, чтобы у них была надежда жить. Если мы отчаемся, у наших детей не будет впереди света.
Рассказ Марины в который раз прерывает скрип открывающейся двери. На пороге появляются четыре девочки немногим старше самого теракта. Они учатся в классе у Марины Алексеевны, по ее просьбе зашли в комитет после дополнительных занятий.

– А что такого в этом заводе? – спрашивает самая смелая.

– Люди чаще будут болеть раком. Да и случись какая поломка на производстве – а вы знаете, как у нас относятся к технике безопасности – пострадает весь город, – объясняет Марина. Девочки испуганно переглядываются, потом, конечно, расписываются.

Марина благодарит их, желает удачи на выпускных экзаменах и долго смотрит им вслед. Кто знает, о чем она думает в этот момент. Может быть, она думает о кремниевом заводе, о его острых трубах, которые будут дышать на маленький Беслан черным дымом. А может, Марина думает о Свете, о том, что ей было бы сейчас 26 лет и что на ее выпускной они вместе сшили бы самое красивое платье.
История третья
Инал Кануков: «Нас избаловали, но вариантов не было»
Пока они были маленькими, люди готовы были выполнить любой их каприз, чтобы отвлечь от воспоминаний о теракте. Но выжившие дети стали выжившими взрослыми, а взрослые заботятся о себе сами. Чем живут те, кто вышел из ада, и о чем думают у его разрушенных стен четырнадцать лет спустя, «Правмиру» рассказал бывший ученик школы №1.
«Почему именно я? Почему моя школа?»
Инал Кануков сидит на бетонной плите перед тем самым спортзалом и старается смотреть не на него, а на засыпанную щебнем землю. Перед ним – пустые проемы окон первой бесланской школы, за 14 лет заросшие травой, за ним – многометровая мемориальная плита. Белыми буквами по красному мрамору на стене выведены имена всех 334 погибших.
– Скольких из этих людей ты знал?

– Многих. Канукова Анжелика – знаю. Кантемирова – знаю, это моя одноклассница. С Анжелкой, которая третья снизу, 91-го года рождения, мы за одной партой сидели.

К школе или на кладбище, где похоронены его друзья, Инал приходит не часто, только в дни траура, потому что быть здесь для них, то есть для выживших, – обязанность, да и нигде они не могут в эти дни, кроме как у стен школы. Инал, даже когда учился в Санкт-Петербурге, начало сентября старался провести в Беслане. Он не приехал всего один год, и весь тот год внутри болело и жгло, как после пожара. В любое другое время здесь, около школы, тяжело. Здесь надо думать о том, как ты живешь и почему живешь именно ты.
– Сейчас проще не так жить. Проще ни о чем не думать, работать. А там – опа – и время останавливается. Никто так не хочет…

Как-то я ехал в очередной раз на учебу в Петербург – а у меня были серьезные проблемы в университете – и мне один мой старший сказал, – Инал говорит «старший», потому что в Осетии так принято называть взрослых мужчин. – У него сын погиб в школе, он сказал мне: «Ты обязан этот университет закончить, потому что ты не только за себя учишься, ты учишься и за моего сына». Вот это меня смотивировало. Так и здесь бывает. Прихожу набраться сил, просить их у Бога, наверное.

Пока Инал подбирает правильные слова, чтобы рассказать о том, что до сих пор болит, у школы останавливается машина. Пара, скорее всего туристы, через Северную Осетию проезжающие в Грузию, идут в спортзал. Женщину выдают короткие шорты – никто из местных не посмел бы зайти сюда так, как не заходят в шортах в храм или в «святое место» – почитаемые у осетин святилища.

– Когда сюда приходят просто посмотреть, тебе каково?

– Нормально. Я бы тоже зашел, если бы мимо проезжал. Представь, весь мир об этом говорит, и ты рядом здесь, в шаге. Как не зайти?
Иногда даже не верится, представляешь? Смотришь, в твою школу заходят. В смысле, почему именно в моей школе это? Почему именно я? Такой вопрос был, но только поначалу. Типа, почему именно сюда? Не в другой город какой-нибудь.
– А потом привыкаешь?

– Ничего не делается просто так. Когда начинаешь это понимать, тогда становится проще.

– Что ты чувствуешь, когда бываешь здесь?

– В спортзале? Это ад, в прямом смысле слова. Ад на земле. Только тут ад был три дня, а там, говорят, такое вечно, не будет конца и края.

– Как тебе кажется, ты и ребята, которые через это прошли, вы отличаетесь от своих ровесников?
– Да, отличаемся. У нас жизнь поделилась на до и после, и теперь как бы человек ни хотел, как бы он ни скрывал, это уже не сотрется из памяти. Все вот здесь, – Инал стучит пальцем по виску – Когда один на один с собой остается человек, тогда понимает, что себя не обманешь. Иногда, бывает, накрывает, ты опять смотришь эти видео, начинаешь во «ВКонтакте», в ютубе документальные фильмы смотреть, может, что-то ты еще не видел. Ты уже все видел, но пытаешься все равно что-то найти.
В ту осень Инал собирался в 7-й класс, а день был такой же, как сейчас, когда ему целых 26 лет. Был хотя и сентябрь, но первое число, считай лето, в мыслях еще каникулы, кажется, только вчера играли с пацанами в футбол, а вокруг все цвело, и даже макушки деревьев шуршали совсем зелеными листьями. И ровно как сейчас, пока мы разговариваем, во дворе школы, теперь всегда пустом, мальчишки гоняют мяч, так же и Инал жил в родном Беслане без страха и мечтал стать футболистом.

– Правда, что все помнят свое место там, где сидели?

– Да, конечно. Три дня дается времени, чтобы запомнить, где ты сидел. Я каждый шаг помню, как нас загоняли. Недавно я кому-то рассказывал: «Помните, когда стрельнули, кто там был?» И кто-то мне отвечает: «Я там был, я рядом с тобой стоял». Вход в спортзал был и оттуда тоже, – Инал указывает куда-то в сторону, но я не успеваю следить за направлением руки, потому что смотрю на него, как спокойно он рассказывает и как ни один мускул на лице не выдает в нем эмоции. – Мы туда забегаем, там такое маленькое пространство, зал был закрыт, поэтому люди столпились у двери. Боевик не мог пройти к ней, чтобы дверь взломать, и начал стрелять в этом маленьком помещении, нас оглушило.

И недавно кто-то мне рассказывал: «Я рядом с тобой стоял».

А линейка вот здесь была, прямо где мы сидим. Когда террористы налетели, они нас обежали сзади, стреляли и кричали: «В спортзал все!» Те, кто был с той стороны, с краю, они успели убежать, а мы стояли в середине. Я долго не понимал, что происходит. Не понимал, кто эти люди.

Десятая годовщина трагедии в Беслане © Влад Александров, ЮГА.ру
– Родители твои, наверное, здесь были все три дня, около школы?

– Не около школы, здесь никого не было. Они нас этим и пугали, что никто не знает. Даже в туалет идешь в те классы, смотришь в окно – и никого нет в округе, и ты думаешь, блин, неужели люди об этом не знают? Они [террористы] говорили: «Вы никому не нужны, посмотрите, там никого нет». Психологически это ломало.

Как будто в натуре ты никому не нужен. Как будто даже дома никто не знает, что тут происходит. Связи же нет ни с кем. Только когда выбежали, мы поняли, насколько там все серьезно: вплоть до вертолетов все летало, и вся армия здесь была, и людей миллион человек.

– Там, внутри, что помогало, откуда силы брал терпеть?

– Я скажу по-простому, вариантов не было. Это сейчас у нас варианты в жизни: хочешь учись, хочешь торгуй, хочешь таксуй. Это я про то, когда говорят, что в Осетии работы нет. Всегда ведь что-то можно придумать, а там вариантов не было.

Нет, конечно, страх, все это было. Но человек об этом не думал, – Инал снова и снова повторяет «человек», как будто рассказывает о ком-то другом. – Он думал, что сейчас выпустят и все будет нормально. А потом настолько мучительно там стало, что человек не боялся уже даже смерти. Думал или не умирать, или умереть уже, но чтобы решение какое-то было, долго чересчур.
У меня в Санкт-Петербурге спрашивали, когда там взорвали самолет: «Как вы считаете, что это такое? Что такое теракт вообще?» Я не знал, как им объяснить, что такое теракт.
– Люди, которые там погибли, понимаете, для них это было моментально. А у нас еще время было подумать, поразмышлять. Не у нас, у взрослых. А мы, получается, теперь думаем.
«Папа Римский? Да ну, я не еду»
На линейку Инал пошел вместе с родной старшей сестрой, но все три дня не мог ее найти, даже просто встретиться с ней взглядом. Заложники были разбросаны по спортзалу, получилось так, что Инал сидел рядом с соседкой Альбиной Шотаевой и ее дочкой Зариной, Зайкой, как ласково говорят в Осетии.

– Альбина меня спасла. У нас забирали телефоны. Сказали, если найдем телефон у кого-нибудь, этого человека первого убьем и еще человек 10-20, сидящих вокруг него. Мы верили, что они это сделают, потому что они уже убили три человека. Где-то часа через четыре, когда они все телефоны сломали и были уверены, что ни у кого здесь нет связи, я нахожу под своей ногой большой Nokia, как сейчас его помню.

– Не твой, да?

– Нет, не мой, не знаю, откуда он там взялся. Я сказал про телефон Альбине. Она попросила Зайку снять рубашку и завернула в нее телефон. Нам надо было избавиться от него. Пока один боевик отвернулся, она его выкинула вперед в промежуток, где они проходили между заложниками – коридорчик такой они себе сделали. Другой это заметил. Подбежал, вывел ее, они поставили ее на колени, уже перезарядили затвор. Я думал, что Альбина сейчас из-за меня умрет. Но Зайка крикнула: «Мама!» Видимо, у него что-то сработало. Какое бы оно животное ни было, оно же изначально не животным родилось. И он ее оттолкнул, ударил прикладом, но больше не тронул.


Все три дня я был с ней, спал на правой ноге, а ее дочка на левой. Она смотрела за нами, следила. На третий день я увидел свою сестру. Мы сидели с той стороны, с правой, а сестра в центре, и она позвала меня пересесть к ней. Я не хотел, наоборот, звал ее к нам, но Альбина велела делать так, как говорит сестра. Я отошел в центр, а минут через 15 был взрыв. Все, кто сидел на том месте, и Альбина с Зайкой тоже, они погибли.

Когда я вышел, сразу стал искать Альбину, родителям говорил: «Где они, найдите их», а они меня обманывали, наверное, не хотели, чтобы было еще больнее. Но потом я сам увидел 40-дневное извещение, – по местному телевидению до сих пор дают объявления о том, что родственники и однофамильцы, которые в Осетии то же, что и родственники, приглашаются на поминание. – Я тогда вообще не разговаривал дома ни с кем. Они меня обманывали, а я думал, что Альбина с Зайкой живы. Я думал, мы еще увидимся.
Божественная литургия в стенах спортзала школы №1 © goragospodnya.ru
– Как дальше справлялся? Помогало то, что, как говорят, вместе с Бесланом был весь мир?

– Я один из первых, наверное, улетел из Беслана. 30 сентября было, еще месяца не прошло, а мы улетели в Италию. Папа Римский, тогда это был Иоанн Павел II, пригласил нас. Он хотел увидеть мальчика и девочку, двоих кого-нибудь хотя бы, потому что понимал, что группу сейчас не соберешь. Я не хотел ехать, если честно. Мне говорят: «Папа Римский». Я говорю: «Да ну, я не еду».

Потом они поняли, что я люблю футбол, а Италия славится своими футбольными командами: «Ты хочешь, чтобы тебя команда «Милан» увидела, чтобы ты встретился с «Ювентусом»?» Я говорю: «Я лечу. Если футбол, то я лечу». Майка Шевченко и мяч «Ювентуса» до сих пор у меня лежат.
– Там, в Италии, я почувствовал, что с Бесланом весь мир. В Турине шел какой-то концерт, нас пригласили, было очень много зрителей. В один момент – раз – все встали. Я понимал, что что-то творится, но не верил, что это из-за нас, а потом на больших экранах стали показывать фрагменты теракта. Когда все эти тысячи людей поднялись, вот тогда я почувствовал, что не один. Да, это помогает.

– В 12 лет ты это осознавал?

– Да, конечно. 12 мне лет было?

– Если тебе сейчас 26.

– 6 января у меня день рождения. 12 лет.

– Я не умею считать.

– Я тоже, я не математик.

– Ты экономист.

– Я не математик и не экономист. Я чудом закончил университет.

– Во всяком случае диплом у тебя есть?

– Деду показал его, и всё, свободен.

– А с ним, с мамой, с близкими ты говоришь о теракте?

– Дед умер четыре месяца назад. Он был журналистом и написал книгу «История Беслана», но мы не говорили об этом.

– А с сестрой? Она же, получается спасла тебя.

– Нет. Никогда.

– Почему?

– Такое, как сказать, интимное дело. Правильно я выразился?

– Личное, да.

– Личное. Вообще ни с кем. Это у каждого внутри живет. Есть такие люди, которые могут об этом говорить, а я, наверное, не могу. Сегодня первый раз.
– После тех событий тяжело было оставаться в городе?

– На тот момент любой наш каприз выполняли в два счета. Если бы было тяжело, я бы сказал, что хочу жить там-то, куда-нибудь ткнул пальцем, и – я почти уверен – меня бы увезли туда. Просто мы тогда жили и не задумывались. Только сейчас, во взрослой жизни, человек начинает понимать, насколько это было серьезно. Надо думать человеку, как жить правильной жизнью.

– Как?

– Верить. Надо верить в Бога.

– Помнишь, как вернулся к обычной жизни, стал опять ходить в школу?

– У нас уже не было обычной жизни. Нас постоянно туда-сюда дергали. Считай, в седьмой класс я перешел, и до 10-го мы не учились толком. Могли из одной поездки приехать и уже через неделю уехать в другую.

– Вы нуждались в этом тогда, или это было лишним?

– Мы не понимали, надо нам это или нет. Нам хорошо, нас куда-то возят, мы что-то новое смотрим. Мы же маленькие, весело нам было. Как будто отвлекали нас, такое чувство.

Как мой друг говорит, человек уже не контролировал себя, мог уйти с уроков, если захочет. С ним же уже не будут ругаться, правильно? Избаловали нас. Но вариантов не было.

– Изменился город, люди в нем изменились после тех событий?

– Да, конечно, в худшую сторону.

– То есть?

– Чтобы это понять, надо здесь жить.

– Попробуй объяснить, пожалуйста.

– Так не объяснишь.

– Я слышала, многие говорят, что Беслан испортили материальные вопросы.

– О них и речь. Человек думал, что будет по-другому. Первые два или три года думали, что будет по-другому, а потом понеслось это.

– Почему в таком случае не остался в Петербурге?

– Родина моя малая здесь, поэтому, наверное, – говорит Инал, а подумав немного, добавляет: да, на самом деле там с работой не получилось, поэтому вернулся домой. Но здесь тоже пока не получается.

– Как видишь свое будущее?

– Космонавтом хочу стать!.. Да не знаю я. Я еще себя не вижу. Мне все говорят, у меня хорошо получилось бы с туризмом. Не знаю, насколько они мне врут.
– Сейчас забывается теракт, все меньше об этом говорят и пишут.

– Ну да, забывается.

– А здесь, в Осетии?

– Конечно. Не у нас забывается, а у меня лично.

– Да?

– Да. Если бы не забывалось, я был бы идеальным человеком.


В детстве, до теракта, любимым местом Инала в городе был борцовский зал в Доме культуры, потому что мальчишек там тренировал, а вообще-то учил быть людьми хороший спортсмен и настоящий человек Тотраз Арчегов; и еще парк с большим колесом обозрения. Сейчас нет ни того зала, ни колеса обозрения. Мир готов был дать настрадавшемуся Беслану все, а оказалось, хватило только на медицинский центр, две новые школы да кладбище, и даже храм во имя новомучеников во дворе разрушенной школы никак не достроят.

На выезде из города, когда позади остались и школа, и церковь, и одноэтажные кирпичные домики с крышами, крытыми шифером, и рельсы, по которым сейчас неспешно идут, пережевывая траву, коровы, а после шести промчится поезд «Владикавказ Москва», стоит заведение «Ставки на спорт». Инал добавляет:

– Хотите еще что-то про теракт спросить? Зайдите. Половина тех, кто сейчас торчит там, были в школе.
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.