1.
Когда вы спросили у меня про дефицит, я сразу вспомнил три вещи. Во-первых, незабываемый монолог Михаила Жванецкого «Письмо победителя». Это его монолог к жителям ФРГ. «В честь праздника капитуляции прошу направить победителю: две пары туфель выходных на сорок два; пальто летнее, выходное и против дождя; стирального порошка три пакета; кофемолку, носки простые две пары на сорок два; колготки женские жене … Ваш победитель, пятьдесят четвертый размер, третий рост».
Во-вторых, я вспомнил незабываемый монолог Аркадия Райкина «С изобилием не надо торопиться». «Туваровед» достает «дефсит» — вкус «спесфиский». На этих словах Райкин мажет хлеб маслом, а сверху кладет красную икру и смотрит вам прямо в глаза.
А третье, что я вспомнил, — история про спаржу. Покойная сейчас уже, увы, Лилия Митта, жена режиссера Саши Митты, как-то позвонила моей Глаше и говорит: «Срочно садимся в вашу машину и едем в “Военторг”. Там “выбросили” спаржу». Глаша спрашивает: «А что это такое?» — «Спаржа?! Поехали!» Они там встали в очередь и простояли три часа. Накупили спаржи для себя, для друзей — на будущее, ведь она была в консервах. Когда всемогущая «Березка», магазин для иностранцев, понимал, что у специальных, «спесфиских», продуктов заканчивается срок годности, эти просроченные продукты попадали в обычные магазины. Просроченный товар выдавали по блату знакомым «тувароведам». А те звонили по городу и говорили что-нибудь вроде: «Бегите скорей, появились бананы». Это было начало 80‑х.
В Театре на Таганке никогда не было подпольных распродаж, но в 70‑е годы, в золотой век Таганки, чудесная артистка, певица Зоя Пыльнова, жена прекрасного Владимира Ильина и большая рукодельница, стала шить трусы. Такие хлопчатобумажные комплекты «неделька». Видимо, ей самой было интересно, и у нее хорошо и быстро получалось. И вот кто-то из девиц-актрис предложил ей шить на продажу. Мы, конечно, не видели, в чем там ходят актрисы, но, как правило, это все были товары дефицитные. И трусы тоже были дефицитом — у меня записано: «белье женское, белье мужское, обувь, косметика, туалетная бумага, колбаса, стиральные машины, холодильники, мебель».
Фото: фотоархив журнала «Огонек»
А летом в дефиците был сахар. Догадайтесь почему. Да, закручивали варенье.
Еще есть воспоминания о ходившем тогда горьком анекдоте. Мужику жена велела купить чего-нибудь мясного. Почти во всех гастрономах лежали суповые наборы. Это костяшки, на которых было немного мяса. Стоил набор 90 копеек — я на всю жизнь запомнил. И если купить сразу пять суповых наборов, может получиться хороший борщ. Но анекдот был в том, что этот человек, получив задание от жены, пришел в магазин, где написано «Рыба», и спросил: «Скажите, пожалуйста, у вас есть мясные изделия?» (Именно так это называлось — «мясные изделия».) На него смотрят как на идиота и говорят: «Напротив — магазин “Мясо”, это там нет мяса, а здесь магазин “Рыба” — у нас нет рыбы». Кичились отсутствием, понимаете?
2.
Я вспомнил про нашу «нечаянную заграницу», когда Таганку в 1977 году вдруг «выпустили». Мы узнали об этом от нашего большого друга Степана Татищева. Он работал в дипломатическом корпусе Франции, был атташе по культуре. Он был граф, а вместе с тем профессор восточных языков Сорбонны, мечтавший уехать на родину предков. У него был блестящий русский. Мы очень подружились. Направление его интереса было самым желанным дефицитом для КГБ: диссиденты.
Тогда Татищев приехал в Москву как турист, не как дипломат. Дело было в апреле 1977 года после премьеры «Мастера и Маргариты». Он посмотрел спектакль, пошел в кабинет Любимова, а после мы договорились поехать в гости к художнику Льву Кропивницкому. Мы сели в машину, весело разговаривали, и я не заметил, что Татищев глаз не спускает с зеркальца. Вдруг он говорит: «Веня, ничего не спрашивай, останови машину, я выйду». Я остановился. «Спасибо тебе, спектакль гениальный. До свидания». Это было недалеко от Таганки, уже на Крестьянской заставе. За нами следили, и, только когда он вышел, я понял, что дальше за мной никто не едет. Обогнул площадь, доехал к Кропивницким и рассказал им, что случилось. Их это не удивило. Это что касается идеологического дефицита.
Очередь за билетами в Театр драмы и комедии на Таганке. 1967 год. Фото: Евгений Кассин / фотоархив ТАСС
А еще дефицитными могли быть слова. Например, слово «еврей». В мои молодые годы в ранних 50‑х это чувствовалось. Я думаю, так ощущал себя и Шура Ширвиндт. В разгар сталинского государственного антисемитизма название национальности просто не произносили. Когда мне было восемь-девять лет, мы с моим двоюродным братом Яшей удивлялись, что на семейных праздниках все переходили на шепот и говорили не на русском, а на идише. Мы ничего не понимали.
3.
Государство открыто не любило Юрия Любимова. Наши спектакли проходили сложно, а некоторые, как вы, должно быть, помните, были вовсе запрещены. Когда роман «Мастер и Маргарита» напечатали в журнале «Москва», Любимову запретили даже думать о постановке. Он трижды повторял просьбу, и в 1977 году разрешили Булгакова перенести на сцену в порядке эксперимента. Издевательское определение. Оно означает, что из бюджета не дали ни копейки.
Тогда Любимов и гениальный художник Давид Боровский придумали незатратную декорацию, которая поучаствовала во всех предыдущих спектаклях, — королевскую золотую раму с занавесочкой, за которой скрывался король Франции в спектакле «Тартюф»: в «Мастере» за ней сидел Понтий Пилат, а потом скрывался Воланд на балу. Занавес взяли из «Гамлета» — он был водружен над декорацией, а деревянный крест — из корабельных досок, на нем был распят Иешуа. Любимов очень хотел отвезти этот спектакль в Париж на наши гастроли. Но Госконцерт не разрешал.
4.
Во Франции мы испытывали непрекращающийся восторг от всего, что нас окружало. Я помню наше удивление, когда водитель большого автобуса после вечерних спектаклей каждый раз отвозил нас к театру Шайо разными путями. То есть нам показывали Париж, не говоря об этом.
Ну и, наверное, яркие чувства у меня были связаны с Володей Высоцким, который в Париже, в отличие от нас, жил. То есть с Мариной (Влади. — Авт.) они жили на квартире, но Высоцкий был человек особенных дарований, в том числе в бытовом отношении. Ему захотелось предъявить нам свой Париж. Сделал он это изумительным образом. Перед очередным спектаклем «Гамлет» он предупредил Любимова, Хмельницкого, Боровского, меня, Золотухина, Демидову — только такой узкий круг: ему нельзя было больше. И мы поехали к Одиль Версуа, то есть к Татьяне Владимировне Поляковой, актрисе, сестре Марины Влади и супруге весьма серьезного графа (Поццо ди Борго. — Авт.). Они жили в очень красивой усадьбе на левом берегу Сены.
Владимир Высоцкий и Вениамин Смехов в сцене из спектакля «Антимиры». 1965 год. Фото: Анатолий Гаранин / РИА Новости
Нас привезли туда, мы вошли — и дальше были сплошные чувства. Чувства ступенек лестницы, чувства со зловещим скрипом открываемых ворот и, наконец, чувства невероятного восторга перед первой гостиной — а она была огромная.
Стоял ноябрь 1977‑го. Когда мы спросили, куда девать наши плащи и пальто, встретившая нас помощница хозяйки дома радушно махнула на первую попавшуюся софу. Мы побросали туда наши вещи, думая, что здесь и будет происходить встреча. Но нас повели в следующий зал. И это тоже были эмоции! Потому что там мы увидели гигантский стол, и Володя смотрел на нас с плохо скрываемым чувством, или, я бы даже сказал, с предчувствием восторга.
Наконец было объявлено: «Вносите ужин!» Открылись красивые двери, оттуда появился темнокожий господин с гигантской… наверное, это была кастрюля. Огромная, красивая, старинная кастрюля. Ее поставили во главе стола и сняли огромную же крышку. И тут Володя уставился на нас на всех, потому что мы ожидали необыкновенной подачи изысканной пищи у графини Одиль Версуа в самом сказочном районе Парижа. А внутри оказалась гречневая каша с котлетами! Но это было невероятно вкусно!
А у стены выстроился ряд алкогольных напитков, что было тоже, конечно, частью главного мужского дефицита в Советском Союзе. Мы с Боровским перебирали эти бутылки, но, по-моему, остановились все-таки на «Московской» водке.
Был еще один эпизод, там же, в 1977‑м. По просьбе чудесной писательницы Натальи Ильиной, которая, как и Вертинский, долгие годы жила в Китае, а потом вернулась и написала огромную знаменитую книгу «Возвращение» и публиковала какие-то очень остроумные фельетоны в «Крокодиле», я встречался с ее племянницей Вероник Жобер. Ее муж был банкиром, и они как раз переезжали в Париж из Лондона, потеряв круг постоянных друзей. Вот и решили, что, раз приезжает «Таганка», будет хорошо встретиться. Приглашены были Высоцкий, Марина Влади, Юрий Любимов и мы с Давидом Боровским.
Мы впервые видели пентхаус и ужинали на крыше среди всяких ваз, чудесных растений, кашпо с цветами и т.д. Нам подавали обед с четырьмя переменами блюд. Сначала было горячее, потом салат, потом второе горячее, мясное. Потом опять почему-то подали салат, который закрывал четыре действия этой пьесы-пресыщения.
Но главными блюдами встречи были, конечно, наша беседа и рассказы Вероники, которая говорила много теплых слов о поселке «Советский писатель» на Пахре, о несчастной доле художников, которые мечтают вырваться и вырываются в Париж.
5.
На гастролях каждому полагалась какая-то сумма денег в долларах. По-моему, тогда доллар стоил 70 копеек. Ну, неважно, короче говоря, мы получили суточные, по-моему, 15 долларов. Конечно, все распоряжались ими по-разному. Например, была разведана дорога на знаменитый блошиный рынок у Порт-де-Клиньянкур. Многие туда ездили. Я помню, как один актер, Игорь Петров, отправился туда с Костей Желдиным, очень хорошим, известным актером нашего театра, моим однокурсником. Костя накануне приметил там такой эластичной кожи пиджак. Но пиджак был, как тогда говорили, «цвета детской неожиданности». Однако Костя все-таки решил его купить. Игорю было интересно вообще посмотреть на рыночный империализм.
Вениамин Смехов. 1969 год.
Я вот сейчас думаю: зря Костя не торговался. Наверное, это было возможно на блошином-то рынке? Ну а он решил потратить свои небольшие деньги на изделие большой красоты и богатого цвета. Игорь внимательно следил, как эта желтизна переходит из чужих рук в Костины. Пиджак ему завернули, и, когда Костя уже шел с покупкой, Игорь произнес фразу, которая мне очень нравится: «Вот ты умрешь, а пиджак останется».
Еще все отоваривались в магазине «Тати». Там были хорошие вещи и очень дешевые. Если мне не изменяет память, он был как раз напротив нашего отеля, который назывался «Модерн» и о котором Ваня Дыховичный тогда сказал: «Приличное место так не назовут». Это был намек, что там останавливались в основном советские, а значит, отель был весь под присмотром КГБ.
На тех самых гастролях в Париже, когда «Таганка» въехала в гостиницу «Модерн», прямо там, в лобби внизу, когда всем выдавали ключи, вдруг раздалось объявление по радио: «Мсье Смехов…» — и что-то там по-французски. Директор театра, который, конечно, каждый день отчитывался перед известными органами «глубокого бурения», тут же схватил меня и сказал: «Это кто вас вызывает?» Я говорю: «Меня вызывают друзья. Вам такие органы известны?» Он мой юмор очень не любил, сказал: «Будьте поосторожней».
А встречал меня тогда чудесный специалист по Маяковскому и друг Лили Брик Клод Фриу — очень-очень известное лицо университетского Парижа и ректор Университета Париж VIII. Этот университет был легендарным образом открыт на волне молодежного движения 68‑го года. Короче, Клод Фриу и его студентка и наша большая подруга Бланш Гринбаум, атташе французского посольства в Москве и специалист по музеям Франции, решили показать мне Париж. «Да, у нас с тобой мало времени, я знаю, за тобой следят, поэтому мы вот на полчаса тебя украли. Хорошо?» Я говорю неуверенным голосом: «Да, конечно, хорошо. Мы же здесь на свободе».
Дальше они повезли меня в самый старый район Парижа. «Вот за головами этих университетов ты можешь увидеть Собор Парижской Богоматери, а вот в этом месте — еврейский квартал, — сказала Бланш, — а тут обычно буйствуют студенты». Проехали, вернулись.
Но вот что запомнилось. Когда мы отъезжали от площади и гостиницы, у углового гастронома, у огромной витрины стоял наш чудесный Дима Межевич — очень известный актер, гитарист и бард и очень такой, ну, интровертный господин. Было видно, что он не стоял, а застрял. Вот он вышел из отеля, повернул направо… и увидел в этом окне такую гастрономию, 99% которой не мог видеть в Москве. Он смотрел на это и стоял, как мудрый философ.
А мы уехали. Через 40 минут вернулись. И я попросил их остановиться напротив этого гастронома и подошел к Диме — он все еще стоял. Я не стал его трогать, но просто нечаянно совпал с последней секундой его пребывания на этом месте абсолютного дефицита. Он вздохнул глубоко и сказал: «Нет, так тоже нельзя».