«Кринж», «шопинг» и «вафелька». Почему эти слова нас раздражают

Александр Зубов

«Краш», «кринж» и приметы времени

Мысль первая, лежащая на поверхности: нас раздражают не только сами слова, но и явления, за ними стоящие.

Это было и раньше: в конце восьмидесятых чуваки и чувихи, а также фиксы и герлы вписывались на флэты в сейшены и квартирники, дринчили, лабали музон, иногда аскали в сабаках (именно так, через «а») — а окружающие смотрели на все это с большим осуждением. И дело было отнюдь не в том, что молодые люди «изъясняются бог знает на каком языке» — добропорядочных граждан смущали в первую очередь сами явления. За красивым иностранным словом «сейшен» чаще всего скрывалась банальная пьянка, а музон из тогдашних кассетных магнитофонов звучал как какофония.

Позже, в девяностые, когда братки съезжались на стрелу на «меринах», бычье щемило барыг, а «красные» шугали гопников, тоже было бы странно говорить, будто проблема именно в языке. Нет, язык лишь отражал реальность, описывал неприглядную сторону тогдашних событий: бандитизма, бесправия и хаоса.

Где сейчас все эти слова? Кто о них помнит и многие ли из современных молодых людей вообще способны их расшифровать?

Пожалуй, современные ребята способны угадать значение слова «чувак» — но оно кажется устаревшим. А что такое «сабака» или кто такие «красные» — кто вообще знает? Я так и думал. Лес рук.

Большинство этих слов ушли во многом потому, что ушли описываемые ими события и явления — нет больше флэтов, никто не дринчит на сейшенах. «Смолкла тальянка, „Вудсток“ опустел». Впрочем, быков на «меринах» тоже как будто поубавилось, а значит, во всем есть плюсы.

Фото: brett-sayles / pexels.com

Современный молодежный сленг следует тем же треком — описывает реальность, присваивает ярлыки злободневным феноменам, — а значит, причина того, что эти слова раздражают, примерно в том же самом: людей злят не сами слова, но явления, за ними стоящие.

«Почему молодежь такая глупая? Почему они ведутся на блестки и яркие вспышки?» Потому что это «хайп». «Почему люди такие легковерные?» Потому что это «фейки». «Почему они так несуразно одеваются?» Потому что это «кринж».

Досадным явлениям придуманы неприятные слова, и теперь мы можем не любить сразу оптом все — и символ, и его значение. «И карту, и территорию».

Что будет с этими словами дальше? Рискну предположить, что с большинством из них случится ровно то же, что случилось со словами «флэт» и «аскать»: они уйдут в прошлое вслед за явлениями, которые описывают. Новое поколение задаст новую моду, и «кринж» уже сам по себе станет кринжем, чем-то таким же замшелым и совдеповским, как «шузы» и «джины» — людям будет неловко это произносить.

Но есть среди них и словечки совсем другой породы…

«Мерчандайзер», «шопинг» и новая норма

Мысль вторая, прямо противоположная первой: более всего нас раздражают те слова, которые готовятся стать языковой нормой. Или, как сказал бы на моем месте лингвист с дипломом: «Слова, вошедшие в узус и готовящиеся обрести словарную кодификацию» (жаль, я не он).

Вспомним юмористические передачи десяти- или пятнадцатилетней давности: эстрадный комик (тогда еще не было слова «стендапер»), пуча глаза и делая страшные выражения лица, рассказывал монолог о том, как он пришел в магазин, а навстречу ему вышли маркетолог, менеджер и мерчандайзер. Тогда это было смешно (или не было? Сейчас мне уже трудно судить, насколько это было объективно весело пятнадцать лет назад). Или, во всяком случае, это пользовалось спросом у зрителей.

Это казалось чем-то манерным, чем-то причудливым и излишним. Магазин, в котором работали «мерчандайзеры», в устах артиста обретал черты магазина «Березка», но в постсоветских реалиях: дорого, много пыли в глаза, все ценники в «у. е.» — а главное, нормальному человеку совсем не нужно.

«Ну правда, я всю жизнь ходил в „спортзал“ за три рубля в месяц и не знал, что могу ходить в „фитнес“ за тридцать!» — резюмировал юморист, выпучивал глаза и оставлял паузу в эфире для фальшивого смеха.

Но вот прошли годы, и что мы видим? Пройдите по улицам родного города или осмотритесь в «Яндекс Картах» — сможете ли вы найти хоть один спортзал? Это слово как будто отмирает, повсеместно уступая фитнесу и пилатесу.

Сможете ли вы на выходных посетить универсальный торговый центр, представляющий десятки торговых марок потребительских изделий? Я утомился, пока это писал! Нет, вы поедете в мультибрендовый шопинг-молл — и это уже новая норма. Потому что это новая реальность.

Норма сместилась. Сместились житейские реалии, и язык подтянулся вслед за ними.

Сленг устаревает, новые языковые нормы остаются

Так что же в итоге будет с многострадальным «вайбом»? Нахайпуются и отстанут, как я сказал выше? Или закрепят в словаре — как описание новой сущности, которой раньше не было и которой теперь нужно имя?

Мы не можем знать.

Есть слова вроде «колхоз», «стебаться» и «стремный» — они начинались как сленг «нефоров»-восьмидесятников, но, как показывает время, прекрасно дожили до сегодняшних дней. Я могу надеть смешную шапку, и моя старшая племянница скажет: «Саш, ну это стремный колхоз», а младшая: «Лол, ну и кринж» — и они поймут друг друга. Между ними три года разницы, а между их словами — тридцать.

А есть слова типа «атас», «прикид» и «маза» — мне даже немного неловко их сейчас печатать, настолько сильно они занафталинены. Пожалуй, произносить их сейчас можно только о-о-очень иронически.

Фото: Катерина Санна / pexels.com

Вайб — это кайф или атас?

Хайп — это клево или шуба?

Это новые «слова на поколения», хлесткие и удачные, способные запасть в душу младшим и старшим, выстраивающие между ними коммуникативный мостик? Или это случайные речевые аберрации, намертво привязанные ко времени и месту, — глуповатые, бесполезные и странные недоразумения, только и ждущие того, чтобы о них все забыли?

Пока что вайб такой. Будет ли он каким-то другим через пяток-другой лет (да и будет ли вообще сам «вайб») — наблюдаем с интересом.

«Денежка», «вафелька» и билет в детство

Особняком в исследовании стоят уменьшительно-ласкательные слова («вкусняшка», «кушать», «денежки»), о них хочется сказать отдельно — вопреки многочисленным предупреждениям тренеров по эффективному письму, такие слова, оказывается, вызывают у людей вокруг нас неожиданно мало отторжения. Как же так вышло?

Причина мне видится в том, что для многих из нас такие слова наделены глубоким личным чувством — чем-то ностальгически-теплым, беззаботно-детским.

Или дедушки, которые, лукаво улыбаясь и подмигивая, втайне от родителей дарили нам денежку — «купи себе жвачку или „Сникерс“ какой».

Или, возможно, было наоборот: мы вспоминаем собственных детей, когда они еще были маленькими, и то, как мы с ними беседовали. У меня самого где-то в глубине души залегли слова «вафелька» и «бананик» — два любимых лакомства моей старшей племянницы из тех лет, когда она еще с трудом выговаривала буквы.

Не все из нас, конечно, в этом признаются — на публику мы обязаны быть серьезными взрослыми. Супить бровь, поджимать губы. Во всеуслышание заявлять друг другу, что «в моем присутствии попрошу не кушать!» И в таком поведении правда есть здравое зерно: общаясь между собой, на равных, взрослые люди действительно находят излишние сюсюканья не вполне уместными. Так что, пожалуй, тренеры по эффективному письму не так уж и неправы.

Но все-таки где-то в глубине души… Этот образ любимого близкого человека, пропитанный пронзительной ностальгией, его размытый фотопортрет перед мысленным взором, его запах и смех — и, конечно, его манера речи. «Денежки». «Вафельки» и прочие вкусняшки.

Знаю, что это плохо и неуместно. Но временами нет-нет да и услышу отзвук детского голоса: «Саша, я хочу бананик!..»