«Мама, кто-нибудь нас спасет?» Ирина Гуриева была заложницей в Беслане

«В школу мы пришли одни из первых»

В заложниках оказались я, моя мама, родные брат и сестра Вера и Боря, двоюродная сестра Аня — почти вся моя семья.

Первого сентября у Бори поднялась температура. Остаться дома он не мог, потому что на линейке должен был танцевать с Верой. Договорились, что после выступления они сразу же пойдут к бабушке, а мы придем позже — на поминки деда. Он умер первого сентября 2002 года, и для нашей семьи этот день был совсем не праздником.

В школу мы пришли одни из первых. Дождались учителей, потом разошлись по классам, построились на линейку. И все началось. 

Мне было семь лет, и я не сразу поняла, в чем дело. Слышались выстрелы, люди паниковали, бежали… Я побежала туда, куда и они. В школе, внутри спортзала, мы с родными нашли друг друга.

Боря и Вера Гуриевы

Вера постоянно спрашивала: 

— Мама, кто-нибудь нас спасет? За нами придут? 

— Все знают, что мы здесь, за нами придут, нас спасут. 

Мамин друг тогда служил в ОМОНе, и Вера очень ждала, что дядя Валера придет нас отсюда вызволять. Мама ей отвечала: «Да, конечно, ОМОН нас спасет, и все будет хорошо».

Вдруг в спортзале застрелили мужчину. Я осознала, что это не съемки, не чья-то шутка. Стало по-настоящему страшно. Его застрелили при нас, но момент, когда в него стреляли, я не видела. Видела, как он лежал справа от меня, истекал кровью. Я отворачивалась, потому что боялась. 

Это был отец двух старшеклассников, его звали Руслан Бетрозов. Террористы запрещали нам разговаривать на осетинском языке, а он этот запрет нарушил. Когда мы только попали в спортзал, все паниковали, и Руслан по-осетински пытался нас успокоить. Недавно я узнала от ребят, что потом его сыновей заставили вынести тело из спортзала. 

Остальных мужчин второго сентября выводили и расстреливали в кабинете русского языка — это в основном тоже были родители. 

«Мы спали на маме»

Террористы не давали пить, не выпускали нас в туалет. Ходить в туалет пришлось прямо под себя. В эти моменты они смотрели на нас, потом следили, чтобы никто не выпил воды. Я теряла сознание, и мама приводила меня в себя — но я этого не помню. 

В духоте, без еды, воды и лекарств, люди начали умирать от своих болезней. Умерла девочка, у которой, по-моему, был сахарный диабет. Она так и лежала в спортзале. Знать, что неподалеку мертвый человек, — страшно. 

Ирина Гуриева

Мы пытались спать, и спасибо маме: она вообще не сомкнула глаз все эти дни. Пока сидели под баскетбольным кольцом, она укладывала нас на свое тело, на ноги, и мы спали на ней, насколько это было возможно: все вокруг заминировали, но у нас была хотя бы возможность выпрямить ноги. 

Когда оказались уже в середине спортзала, то пришлось сидеть прижав ноги к себе, спина к спине.

Некоторые террористы не носили масок, заворачивали их как шапочки. Мама пыталась поговорить с одним из них. Я — нет, мне было страшно даже смотреть им в глаза. У одного мальчика из параллельного класса хватило смелости подойти и предложить пять рублей, чтобы отпустили его маму. 

«Все горит, живых там нет»

Третьего сентября случился взрыв. 

Я потеряла сознание. Спустя время очнулась и увидела мальчика, который выходил через дверной проем. Так я поняла, что люди, которых не оглушило, могли спастись. Потом увидела, что сестра Вера уже мертва. 

Мама поднялась. Я сказала: «Мам, все убежали, я тоже пойду». И вот тогда я первый раз попыталась выйти из спортзала. Но мне не удалось. Возле двери сидел террорист. Я испугалась и посчитала, что, если сейчас выйду, он начнет стрелять и просто меня убьет. 

Потом нас перегнали в столовую. Боря был еще жив, и мама пыталась его вытащить, но у него было очень тяжелое ранение и у мамы тоже. Она не могла его поднять, поэтому оттащила в сторону, ближе к двери, где лежали раненые. Попросила, чтобы ей разрешили отвести нас в столовую и вернуться. Террорист ей разрешил. 

Она вернулась — но ее уже не пустили: «Все горит, живых там нет». 

Мама долго думала, что брат сгорел заживо. Потом прочитали в заключении судмедэксперта, что тело начало гореть после того, как Боря умер. То есть он скончался, пока мы шли в столовую. 

В столовой людей становилось все больше. Оттуда через окно мы и смогли выбраться на улицу. Там нас принимал спецназ. 

Я почти не помнила, как выглядел спецназовец, который меня спас. Помнила общий образ: камуфляж, усы, небритость, голубые глаза. И потом я везде эти голубые глаза искала. Много лет спустя мама показала его фотографию и спросила: «Он?» Я почувствовала, что да. Но к этому времени его уже не было в живых. Он погиб в другой спецоперации, в Ингушетии в 2016 году. Его звали Александр Богомолов. Я познакомилась с его женой и сыном, до сих пор мы общаемся.

Осколки 

Из нас всех самые тяжелые ранения были у мамы. Сестру Аню ранило в ногу: то ли пуля, то ли осколок. Ее доставляли бортом в Москву, делали сложную операцию. 

У меня тоже были ранения, но я их не ощущала. Не было ран, которые сильно кровили. Были просто следы от чего-то. Что в меня влетели осколки, я не понимала. Более того, когда я попала в больницу, со мной ничего не делали, только ранки замазали зеленкой. Снимки не сделали, потому что врачам надо было заниматься ребятами, которых ранило сильнее.

Надежда Цалоева-Гуриева, мама Веры, Бори и Ирины

Уже потом, когда у меня что-то болело, я шла в поликлинику и врач обнаруживал, что у меня есть осколки. С ними я разбираюсь до сих пор. Недавно снова была на консультации — не можем решить, удалять один осколок или нет. 

После теракта мы уехали в Сочи на реабилитацию, потом вернулись в Беслан. Почти сразу я попросила: «Мама, пойдем в школу». Очень многие дети школы боялись, но у меня такого страха не было, и я довольно быстро туда пошла. 

Мы учились во вторую смену в другой школе Беслана. Мама носила траур, но потом сняла, чтобы снова преподавать и не пугать детей. Чуть ли не каждый день мы с одноклассниками ходили в старую школу, искали там свои вещи, мечтали, что школу восстановят и мы снова будем там учиться.

Не сказала бы, что после трагедии наша семья смогла вернуться к нормальной жизни. У меня не стало брата и сестры, мама похоронила своих детей. 

Боре было 14 лет, Вере 12. Оба занимались бальными и латиноамериканскими танцами, выступали в паре. Боря — очень ответственный, он фактически был главой нашей семьи, несмотря на то, что у нас был папа. В танцах Боря всегда отвечал за счет, пытался Веру как-то собрать и возмущался, если она ошибалась. Он очень не любил, когда мы его пытались обнять или поцеловать — настолько серьезно держался. Обожал футбол, читал книжки вслух. Были эпизоды, когда я стояла под дверью и подслушивала, как он читает, потому что мне было интересно. Он водил нас в детский сад, в школу… Не помню, кем он хотел стать. Точнее, даже и не знаю. 

А сестра мечтала стать хореографом. Она была более мягкая, мы с ней очень дружили, все время что-то делали вместе: если убирать комнату, то вместе, если идти на танцы, то следом за Верой — в общем, были маленькой бандой… Какими-то такими я их запомнила.

Папа не захотел пойти с нами в психотерапию, и через несколько лет его не стало. Поэтому сказать, что мы начали жить нормальной жизнью, — сложно. Скорее, пытались ею жить и пытаемся сейчас.

Жизнь после

Я была в психотерапии, пока не переехала жить в Москву, то есть около 10 лет. Она и до сих пор мне нужна. Эпизодически я обращаюсь к специалистам, если меня совсем накрывает. Не уверена, что без помощи психологов я сейчас была бы в таком сохранном состоянии. 

Те дни помню в деталях, но, думаю, часть воспоминаний недоступна. Не так давно общалась с психологами, работавшими со мной после теракта, они рассказывали какие-то вещи, которые со мной происходили во время терапии, а я этого вообще не помню. Конечно, иногда хочется не помнить ничего, все вычеркнуть. Но не получается.

Жить в Беслане я не могла, я себя там очень плохо чувствовала. В Москву уезжала поступать, но мама понимала, что я не вернусь. Даже если бы не поступила, я бы все равно уехала. 

В Москве я окончила университет — бакалавриат, магистратуру, — теперь работаю в благотворительности. У меня есть свой благотворительный фонд «Жизнь после»: он помогает пострадавшим после террористических актов. 

Построила ли я семью? Нет. У меня два развода. Какие-то триггеры и отпечатки теракта влияют даже на личную жизнь. Есть проблемы со здоровьем, которые появились тогда и с которыми я пытаюсь справляться до сих пор. 

Но жизнь идет. Не знаю, какая она — хорошая, плохая, нормальная или ненормальная. Не мне судить. Я пытаюсь быть полезной людям. Раз моя жизнь привела меня в благотворительность, значит, это мой путь и я его принимаю.

Я пытаюсь рассказывать людям, как бывает плохо. Надеюсь, что те, кто знаком с моей историей, будут совершать меньше зла.

Фото из личного архива Ирины Гуриевой