«Мама, папа, я буду артистом!» Как учился актер Леонид Каневский
Такие разные школы
До 1954 года в Советском Союзе действовала система раздельного обучения мальчиков и девочек. Считалось, что разделение способствует повышению эффективности учебного процесса: мол, если учитывать физиологические и психологические особенности мальчиков и девочек, повысится качество усвоения знаний, улучшится дисциплина, а главное, снизится опасность не всегда здоровых отношений между полами. При этом мужские школы часто лучше финансировались: мальчикам полагалось больше лабораторных и практических занятий, потому что стране нужны инженеры, ученые и строители. Сегодня такой сексистский подход вряд ли заслужил бы одобрение, но тогда эта система продержалась больше десяти лет.
Я пошел в школу в 1946 году. Определили меня в 147-ю мужскую: старое четырехэтажное здание над крутым спуском, ведущим к Бессарабке. Был я тогда упитанным неповоротливым пацаном в «бобочке» — короткой куртке, сшитой из разных кусков ткани.
В школе почти сразу случился конфликт: грузинский мальчик, сын чистильщика обуви, бросил мне в лицо слово «жиденок». Первая моя учительница Валентина Павловна — высокая, худая, всегда одетая в коричневый, толстой вязки свитер под горло,— поставила меня лицом к классу, обняла, прижала к своим коленям и устроила обидчику настоящий разнос: «Чтобы никогда ничего подобного по поводу национальности слышно не было!» До сих пор помню, как стою в кольце ее крепких рук и чувствую себя под надежной защитой.
Я столкнулся с подобным впервые, и конечно, мою детскую психику это слегка травмировало. Семья ведь у нас была совсем не еврейская — скорее, советская. Да, бабушка с дедушкой говорили на идиш, да, мама с папой язык тоже понимали, но вместе с тем мы отмечали и русскую Пасху, и еврейскую, и Первомай. На Песах в доме появлялась маца, на Первое мая шли на демонстрацию — и то и другое радовало, создавало праздничное настроение.
Когда я был классе в четвертом, произошел такой случай. В нашем доме часто бывали близкие друзья брата Шурика — Юра Шостак и Толя Дубинский. Как-то говорю при них: «Эх, как же неохота завтра в школу». Юра говорит: «Делов-то! Скажи, что болит правый бок. Когда на него станут нажимать, ты сразу: „Ой-ой-ой!“ Все напугаются — аппендицит! — и оставят тебя дома». Идея мне понравилась, я решил попробовать.
Утром следующего дня начинаю рыдать: «Ой-ой-ой, болит!» — и показываю на правый бок. Мама нажимает, я взвываю: «Больно! Больно!!!» Меня действительно оставляют дома.
Но я плохо знал своих родителей: мама тут же начинает обзванивать знакомых врачей, находит Александра Лазаревича Пхакадзе — лучшего хирурга, специалиста именно по аппендициту, и… я попадаю в больницу. Меня, здорового пацана, переодевают в казенную пижаму и везут на каталке в операционную. Прекрасно помню свои ощущения: «Что за идиотизм? Почему? На самом деле я же совершенно здоров!» Но отступать было некуда, признаться я так и не решился. Положили меня на стол, прооперировали. Вырезали аппендикс — нормальный, не воспаленный. Никаким острым аппендицитом там, разумеется, и не пахло.
В 1954 году раздельное обучение отменили — признали неэффективным. Мужские и женские школы объединили, учеников начали «тасовать». Директор нашей школы по фамилии Урилов, видимо большой «любитель» евреев, отправил меня и моего одноклассника Ролку, Ролана Спивака, в 78-ю женскую школу. Располагалась она на улице Энгельса, недалеко от моего дома.
Школа интересная, с историей. Первым ее директором с момента основания в 1938 году была Вера Иосифовна Гатти, дочь русской и итальянца, персонаж удивительный и героический. Во время Октябрьской революции Вера Гатти окончила курсы медицинских сестер, участвовала в Гражданской войне в рядах Красной Армии. С началом Великой Отечественной добровольно ушла на фронт, работала в госпитале, попала в плен. Из плена ей удалось бежать, она вернулась в оккупированный Киев и активно включилась в подпольную борьбу с фашистами в партизанском отряде, а в 1943 году погибла в бою.
В 1944 году школа, которой до войны руководила Вера Гатти, стала женской, а новым ее директором — Анна Васильевна Семенцова, при ней уже учился я. Перейдя в бывшую женскую школу, мы с Ролкой оказались в «цветнике»: два мальчика в полностью девичьем классе.
В результате я был директору прежней школы благодарен — в новой я по-настоящему кайфовал. Меня избрали председателем учкома — ученического комитета, и я активно включился в организационную работу. К примеру, забирал девчонок с уроков на сбор металлолома и макулатуры. Эта традиция в советских школах родилась сразу после Великой Отечественной войны и стала частью государственной политики по экономии и рациональному использованию ресурсов.
Мы собирали железный лом: трубы, проволоку, любые металлические отходы, которые подворачивались под руку дома или на соседних стройках. Собирали макулатуру: клянчили у родителей и соседей старые газеты и журналы. Дело это было по-настоящему массовое, шли соревнования между классами, между школами. Идея использовать подростков для сбора вторсырья была, конечно, выгодна государству со всех сторон: тут тебе и помощь промышленности, и массовый бесплатный труд, и формирование в молодом поколении сознательного отношения к ресурсам. Дело считалось полезным не только для экономики, но и для воспитания: мы знали, что деньги, вырученные от сдачи металла, поступают в бюджет школы, а лучших сборщиков награждали призами и грамотами.
Понятно, что собирать железо или бумагу гораздо веселее, чем сидеть на физике или математике, так что девчонки моими инициативами были довольны, а вот директриса — не очень. Говорила: «Леня, ну что ты делаешь? Белла — или Маша, или Зоя — сказала, что ты опять забрал ее с уроков». На что я важно отвечал: «Анна Васильевна, вы хотите, чтобы наша школа была лучшей по сбору макулатуры? Дайте мне как председателю учкома возможность этого добиться».
Хочу в артисты!
Папа с мамой жили дружно, нам, детям, в семье было уютно и комфортно. Воспитания как такового не было — мы с братом просто росли в атмосфере любви и доверия, родители никогда даже не проверяли у нас уроки. Мама поддерживала практически любые наши инициативы.
Когда мне было 11 лет, мы дружили с пареньком по имени Валера Литвинов. Гуляем как-то мы с ним мимо киевского клуба работников МГБ — Министерства госбезопасности. Он говорит: «В этом клубе — драмкружок, в который я хожу. Хочешь посмотреть?» — «Ну, давай». Увиденным я был совершенно очарован: немедленно возникло острое желание тоже кого-то изображать, произносить наизусть слова героев, репетировать. В кружок меня взяли сразу, не надо было «поступать» — это же была чистая самодеятельность.
С родителями
Дома выступил с заявлением: «Мама, папа, я буду артистом!» Родители отреагировали спокойно: пацану одиннадцать, сейчас он хочет стать артистом, потом решит быть пожарным, потом милиционером — не волнуемся, соглашаемся, все пройдет. Но, как известно, ничего не прошло. Я постепенно приучал их к мысли, что профессию выбрал раз и навсегда. Ну и приучил: после десятого класса мама сама повезла меня в Москву, и я поступил в Щукинское училище.
Но это будет позже, а тогда я начал ходить в этот театральный кружок, а потом, уже в старших классах, перешел в драмкружок при Доме работников искусств.
Одна из первых моих ролей — чернокожий мальчик в спектакле «Белый ангел». Спасаясь от толпы расистов, мальчик хочет спрятаться в доме своих белых хозяев, но их дочка, которую он знал с раннего детства и даже однажды спас от ядовитой змеи, собирается выдать его преследователям. Смелому мальчику удается спастись, и, убегая, он кричит ей: «Ну, ты, белый ангел! Когда-нибудь тебя и таких, как ты, будут судить. Но не судом Линча, а справедливым судом. Как в Советском Союзе!» — я по сей день помню текст.
Прилежный ученик
Учился я хорошо. Любил литературу, русский язык, уроки астрономии — их вел смешной преподаватель Арон Исаакович — тоже вспоминаю с удовольствием. Чистый гуманитарий, я не любил ни физику, ни химию, но химичка была нашим классным руководителем, относилась ко мне хорошо и нелюбовь к своему предмету прощала. Математику преподавал Витольд Станиславович — на экзамене по алгебре поставил мне четверку, что помешало получить серебряную медаль. За вторую лишнюю четверку на пути к медали ответственна физичка.
Дело было так. Десятый класс, экзамен по физике. Как тогда было принято, в классе сидит комиссия, три педагога: физичка Полина Васильевна, завуч Варвара Афанасьевна и кто-то еще из преподавателей. Я вытянул билет, сел готовиться и понял, что сейчас завалю: ни на один из вопросов не могу ответить. Стоя у доски, пытаюсь заглянуть в шпаргалку, которая зажата в руке, но не могу ее открыть, потому что Полина Васильевна не сводит с меня глаз. В этот момент в дверь заглядывает какой-то первоклассник: «Полина Васильевна, вас к телефону». Она говорит комиссии: «Проследите, пожалуйста», и несется в учительскую. Учительская — на четвертом этаже, а кабинет, где шел экзамен,— на втором: пока она поднялась, пока поговорила, пока спустилась, думаю, прошло минут пять. За это время я со шпаргалки переписываю ответ на доску. Влетает Полина Васильевна, смотрит, говорит: «Все нормально, только вот здесь неправильно»,— и указывает на какую-то мелкую ошибку.
В общем, получил я четверку. Только потом выяснилось, что произошло,— мне рассказала об этом преподавательница русского и литературы Людмила Александровна, моя любимая учительница, женщина потрясающей красоты и доброты. Она заглянула в класс, увидела, что я стою у доски, и по моему виду поняла, что провал неизбежен. Вышла на улицу, позвонила из телефона-автомата в учительскую и попросила Полину Васильевну. У той был сын, который часто звонил ей в школу, так что она на все звонки обязательно отвечала.
Так моя любимая учительница, точно зная, что Полина побежит к телефону, спасла меня от провала на экзамене по физике. Дело было не только в ее природной доброте: она всячески поддерживала мое желание стать артистом и понимала, что этот предмет мне в дальнейшей жизни вряд ли пригодится.
В целом о школе я сохранил абсолютно позитивные воспоминания. У меня были замечательные одноклассники, к примеру Света Чеснокова, в которую я был не то чтобы влюблен, но дружили мы крепко: ходили в гости друг к другу, делали вместе у нее дома уроки.
В 17 лет я уехал в Москву, и связи прервались, но, когда наш театр приезжал в Киев с гастролями, бывшие одноклассники обязательно приходили на мои спектакли.