«Меня несла толпа, так что ноги не касались земли». День Победы 9 мая 1945 года

▶

Начало войны, эвакуация и детдом

Я родился в 1932 году в Москве. До войны мы каждое лето жили в Архангельском. Однажды я болел всеми детскими болезнями сразу — скарлатина, дифтерит и коклюш в одном флаконе. Но все-таки выжил. Запомнилось первое лето после болезни, как летали стрекозы, шмели. Это было хорошее время. Родители были еще довольно молоды, а мне было лет пять. 

Когда началась война, мне было 9 лет. На улицах из больших черных тарелок раздавался голос Молотова, который объявлял, что Германия вероломно напала на нас, а наше дело правое. Наверное, я не понимал во всей полноте, что это означает, да и мало кто понимал. Я помогал рыть траншеи под Москвой. Никто не думал, что немцы так быстро дойдут до Москвы. Уже через месяц нас эвакуировали в Чебоксары. 

Мы ехали в теплушках — вагонах для перевозки скота — и спали на длинных скамьях. Это было не самое приятное путешествие, но ничего ужасного в нем не было. 

Местные жители называли нас, эвакуированных, выковЫренные. Я жил в детском доме для детей сотрудников КОГИЗа — Книготоргового объединения государственных издательств — где работала моя мама. Ребята были хорошие, а мама меня навещала. Правда, в 1943 году она заболела тифом и едва не умерла.

Еды всегда не хватало, было голодно. А я к тому же выменивал у местных деревенских ребят положенные мне черные сухари на пасхальные открытки. Они были очень красивые, я таких никогда раньше не видел. Эти открытки у меня сохранились до сих пор, а из-за сухарей у меня было прозвище «хлеб». А до этого меня во дворе прозвали «ученым», потому что я немного говорил по-английски — этому меня научил дядя, который был переводчиком и перед войной даже поработал в Америке. 

День Победы

Спустя пять дней после начала войны отец пошел в военкомат и записался на фронт. Он служил в саперных войсках политработником. Демобилизовали его только в 1947 году. Однако в 1943-м он на короткое время приехал в Москву и забрал меня из эвакуации.

Я вернулся в свою старую школу. Она не оставила сколько-нибудь заметного следа в моей жизни. Запомнилось только, что напротив надстраивали здание японские пленные. Им на производстве выдавали увеличительные стекла и призмы, которые они у нас обменивали на карандаши.

Москва сильно изменилась. Стало много отставных военных и инвалидов без ног, которые перемещались на дощечках, отталкиваясь от земли руками. Потом Сталин их всех загнал на север. Об этом написал в одном из своих рассказов Юрий Нагибин. 

9 мая я вместе с другими пошел на Красную площадь, где была уйма людей. Американцы вышли на балкон своего посольства, которое тогда находилось на Охотном ряду, и все им махали. А тех, кто спустились вниз, качали, высоко подбрасывая в воздух. По пути обратно народу было так много, что меня несла толпа и мои ноги не касались земли. 

Этот праздник для меня — радость на всю оставшуюся жизнь.

Арест отца

Мой отец был репрессирован в 1937 году. Когда за ним пришли, меня не было дома, помню только, что вся квартира была перевернута вверх дном. После этого обыска мой дядька зачем-то устроил свой собственный обыск, начал выбрасывать какие-то старые вещи. В том числе прядь моих волос. У меня были кудри золотистого цвета. Он их выкинул — зачем, я не знаю. Какой-то иррациональный страх. 

В тюрьме отец пробыл всего несколько месяцев. К власти в органах пришел Берия, и он вдруг решил выпустить на свободу тех, кто не подписал признательных показаний, а мой отец их не подписал, хоть его и сильно били. Он вернулся в день рождения моей сестры. Сначала вошла мама с букетиком ландышей, а вслед за ней — неожиданно для всех — отец. Он так исхудал, что руками ему приходилось придерживать брюки. 

В нашей семье больше никого не тронули. Сторож сказал, что отец был единственным из нашего дома, кто вернулся, однако я встречал репрессированных, вышедших из тюрьмы, которые иногда заходили к родителям. Один из них был секретарем Союза писателей и рассказывал, что на столе у следователя во время допросов увидел письма, которые лично отправлял председателю Союза писателей Александру Фадееву. Выйдя, этот человек спросил у Фадеева, как же так вышло, и тот ответил, что собственноручно эти письма передал.

Кстати, одно время Фадеев жил в нашем доме, этажом выше. Я почему-то запомнил, что у него было очень красное лицо.

Ходынка

Когда умер Сталин, мне был 21 год. На похороны я ходил вместе с сестрой. Перед выходом мы с ней спели песенку: «Умер наш Сталин, нам очень жаль его, но он нам не оставил в наследство ничего». Тетя очень смеялась, когда это услышала.

Похороны Иосифа Сталина. Фото: pastvu.com

Мы сразу попали в давку, и нас прибило к стене. Как только нам удалось оторваться от стены, я закричал: «Бежим, пока не поздно!» Это было какое-то шестое чувство, интуиция. Под ногами уже валялись чьи-то туфли и сумочки. У сестры был знакомый спортсмен, которому об стенку раздавило грудную клетку. Какой-то военный, друг родителей, рассказывал потом, что стоял на грузовике и вместе с другими военными вытаскивал из толпы людей. Некоторые были уже мертвы. 

Армия и ХХ съезд

Я хотел поступать на истфак МГУ, но мне сказали, что евреев туда не берут. Я пошел в историко-архивный и не жалел об этом. Институт научил меня разбираться в старых рукописях и читать на церковнославянском. 

Сразу по окончании вуза меня забрали в армию, что было неожиданно. Раньше после этого института не забирали, но Генштаб прислал персональные заявки. 

Я был рядовым, писарем. Армию я всю жизнь вспоминаю с неприязнью. Нужно было подчиняться всяким бессмысленным требованиям — бегать, ползать. Из-за плоскостопия мне разрешали ходить по территории части, а всех остальных заставляли передвигаться исключительно рысцой. Чушь несусветная. 

В армии я услышал выступление Хрущева на ХХ съезде. Всех рядовых собрали в актовом зале, и какой-то человек басом зачитывал текст. Кажется, чтение давалось ему тяжело, хоть он и пытался это скрыть. Все были потрясены услышанным и расходились молча. 

Вскоре меня демобилизовали, потому что Хрущев сокращал численность армии. Относительно меня армейскому начальству пришло письмо, в котором разъяснялось, что мой отец сидел в тюрьме, поэтому я не достоин служить в рядах вооруженных сил. Я вернулся домой раньше срока, к радости моих домашних.

Отец Александр Мень

На моем жизненном пути я встретил несколько гениальных людей. Первый из них — отец Александр Мень. Я с ним познакомился в апреле 1976 года. Мой приятель, который его хорошо знал, дал мне записку, и я приехал в Новую Деревню, где служил отец Александр. В этот день в церкви было на удивление пусто. Из алтаря мне навстречу шел человек в черной рясе и смотрел с вопросительной улыбкой. Ни слова не говоря, я ему подал записку, где было написано «Владимир Ильич sic! сам скажет, что ему надо». Я сказал, что хочу креститься.

Я прошел через оглашение, он давал мне всякую литературу, в том числе и свои книжки, которые были изданы в Брюсселе. Я все их прочел и подготовился. На Николу Летнего, 22 мая 1976 года, он меня крестил в своей сторожке. Я стал его духовным сыном. 

Протоиерей Александр Мень. Фото: Владимир Сычёв

Отец Александр был необыкновенно красивый, обаятельный и мудрый человек. Встреча с ним стала поворотным пунктом в моей жизни. Я был при нем, ездил к нему очень часто.

Однажды мне позвонил мой сын и сказал: «Сядь». Я сел. Он сказал, что на отца совершено покушение. Мы все отправились в Новую Деревню. Когда я приехал, руки его были теплые, хотя он был уже мертв. Потом — похороны, тысячи людей.

Я выступал там вторым, после отца Глеба Якунина. И сказал, что мы, вероятно, сегодня хороним священномученика. 

Окуджава, Галич и Горбачев

Еще один человек, который повлиял на меня, — Булат Окуджава. Я был культоргом в своем Институте мировой экономики и международных отношений и приглашал многих известных людей у нас выступить, в том числе и Булата. Потом мы вместе были членами комиссии по помилованию, которую возглавлял Анатолий Приставкин, и встречались каждую неделю. Я не был его другом, но все-таки был близким человеком. Я посвятил ему несколько стихотворений: «Свет вечерний и голос вечерний, Тихий отсвет погасшего дня. Ты далече, далече, наверное. Как ты близко теперь от меня. Льются нежные легкие звуки, И мелодия грусти чиста. Есть прощание, но нету разлуки, Только ангел стоит у креста». 

Хотел бы рассказать и о встрече с Александром Галичем. Я в свое время был на так называемых «квартирниках», где он давал домашние концерты. Ему ставили бутылку коньяка, он пел под гитару и за это время выпивал эту бутылку. Потом, за неделю до его отъезда из России, меня пригласил в гости друг нашей семьи, писатель Лев Славин. Очень скоро пришел туда Галич с женой Ангелиной. Галич был грустный, сказал, что он не хочет уезжать. Я спросил: «Ну а зачем же вы едете, если не хотите?» Он ответил: «Тогда придется поехать в другую сторону». 

Одно время я возглавлял «Клуб московской интеллигенции», и мы пригласили Горбачева. Он пришел вместе с Раисой Максимовной. Горбачев, конечно, в эту пору был уже в отставке, но почему-то решил снова выдвинуться в президенты. Мы ему сказали, что зря. И Раиса Максимовна потом мне подтвердила, что она его тоже отговаривала. Но он все-таки выдвинулся и получил 1%. 

Раиса Максимовна мне очень понравилась, она была обаятельной и симпатичной женщиной. Горбачев же показался мне довольно закрытым и неискренним. Наверное, он был неплохим человеком, но это был человек системы, который верил в старые коммунистические идеалы, ссылался на них, а в ту пору это было уже несколько смешно.

Маршал Жуков

В 1961 году я встретил своего знакомого, который был администратором Центрального дома работников искусств. Он сказал мне: «Хочешь, познакомлю тебя с маршалом Жуковым? Я сказал, что ты мой племянник». Я, хоть и не любил вранье, но вынужден был принять это.

В 1957 году, когда Жуков находился в командировке в Югославии, Хрущев созвал пленум ЦК и обвинил его в «бонапартизме», потому что боялся популярности маршала и того, что он захватит власть. Спустя 4 года Жукова никто не узнавал, он ходил с палочкой, в сером потрепанном костюме и выглядел как самый обычный немолодой мужчина. Никаких орденских планок, орденов, медалей. Когда мы познакомились, рядом играла его младшая дочка Маша. 

Я оказался Жукову полезен, потому что в это время шел 22-й съезд партии, на который его не позвали. Он очень интересовался, что там происходит, и, поскольку сам не хотел стоять в очереди, просил меня покупать ему газеты с информацией о заседаниях. Когда было принято постановление о выносе Сталина из Мавзолея, я сказал Жукову: «А вот если бы не вносили его туда, то не пришлось бы и выносить». И он так глухо ответил: «Да, ЦК совершил ошибку». 

Две недели продолжалось наше общение, и лишь однажды я сказал, что мне надо ехать домой, поскольку меня ждут. «А меня никто не ждет, и мне некуда ехать», — сказал он с горечью. Вот так мы расстались с ним. 

Фото: Юлия Иванова