В 1979-м, когда война в Афганистане началась, Дмитрий Корхов был подростком. В 19 лет оказался там по призыву. Полгода в учебке, месяц в Афгане, тяжелое ранение на втором боевом задании. Потом пять госпиталей и целая другая жизнь. Историю своей войны Дмитрий рассказал корреспонденту «Правмира».

Дмитрий Корхов родился в 1967-м. Призван в Ленинграде, служил в 387-м отдельном парашютно-десантном полке в г. Фергана октябрь 1985 – апрель 1986-го. В Афганистане воевал в 345 отдельном парашютно-десантном полке апрель-май 1986го в Баграме. Был ранен, лежал в госпиталях Кабула, Ташкента, Одессы, Киева, Москвы. Сейчас – член правления в СПб ООВБД Инвалиды войны. Награжден орденом Красной звезды, чемпион России 2004 г. по баскетболу на колясках.

У каждого своя война

Можно пройти всю войну и ни с чем таким не столкнуться. Я не самый лучший экземпляр для корреспондентов. Самого страшного в Афгане своими глазами не видел. Попал туда в 19, полгода провел в учебке в Фергане, воевал всего месяц, служил в ВДВ. Как и большинство, проходил срочную службу. В армию тогда призывали на 2 года, меня призвали в 1985-м.

В Афган попадали, конечно, далеко не все. За девять с небольшим лет войны там оказалось 600 с чем-то тысяч человек. Срочную службу в то же время проходили больше 15 миллионов молодых людей, в Афгане оказывался один из 25.

Я должен был не в ВДВ попасть, а в морфлот. Меня по здоровью туда отобрали, в водолазы. Для этого нужно было очень хорошее здоровье иметь, а я не пил, не курил, спортом занимался. Но в морфлоте нужно было служить три года вместо двух, и я обратился к начальнику военкомата с просьбой послужить в каких-нибудь других войсках. Он пошел мне навстречу. Так я попал в ВДВ. Подумал: «Здорово! Элита наших войск, и только два года служить». В 16-17 лет мысли совсем о другом. Что происходило в стране – было тайной. До 1985 года в газетах ничего не писали. Я только знал, что у одноклассника служил знакомый в Афганистане, вернулся и пил все время.

Я мог отказаться три раза

К каждому военкомату в городе приезжали автобусы и отвозили молодых людей на сборы, увозили по 20-30 человек. А на сборах нас было уже несколько сотен. Туда приезжали из частей набирать солдат. Услышали мы, что собирают нас в учебную часть и потом мы попадем в Афган. В тот момент требовалось 100 человек. Я призывался из Московского района Ленинграда, и случилось так, что этот район выбирали последним, сотню уже набрали, а меня и пару ребят отпустили домой, сказав прийти через два дня. Помню, пришел я домой, рассказал родителями, что чуть в Афганистан не попал, и все выдохнули. «Уффф. Повезло».

Через два дня я являюсь. Из Ферганы приехал старший лейтенант ВДВ и набирает 10 человек, саперов, меня в том числе. Говорит: «Вот, я вас выбрал, через 5 часов поезд (на Москву сначала, потом в Ташкент, затем в Фергану). В конце концов — Афганистан. Если кто-то не хочет (мало ли, двое детей, жена беременная) или просто боится, подойдите ко мне, скажите, я вместо вас возьму кого-то другого. Из нас никто не подошел. Может быть, романтика, может, никто не хотел оказаться трусом. Я в тот момент сильно не задумывался.

Военкомат. Перед отправкой

Потом было еще два варианта отказаться. Командир взвода хотел меня оставить после учебки сержантом, учить молодых бойцов. А мы уже тогда с двумя питерскими ребятами подошли к командиру роты просить, чтобы нас не разлучали, когда попадем в Афган, и когда командир взвода сказал, что хочет меня оставить, я возмутился. Мои ребята идут, мы уже договорились, а я брошу их что ли? Он мне не стал приказывать, по-человечески понял и разрешил. Еще меня отец и сестра двоюродная хотели выкрасть из учебки, зная, что пойду в Афган. Но сестра отца отговорила: «Как он, потом всю жизнь будет в бегах? И совесть у Димки такая, что он себя сожрет поедом».

Убить тебя могли в любом месте

В апреле 1986 года транспортным самолетом нас привезли в Кабул. Как на десантниках, на нас были тельники, а жарища жуткая, градусов тридцать. Нам сказали не раздеваться, чтобы тельники не были видны и никто не узнал, куда десантуру сейчас отправят. Затем полетели в Баграм. Поначалу не было видно, что идет война. Хотя все самолеты и вертолеты отстреливали тепловые ракеты. Американцы к тому времени снабдили противника стингерами – это ракеты, которые сбивают самолеты и вертолеты. Они реагируют на тепло и летят прямо в сопла. Чтобы такую ракету от себя отвести, самолеты и вертолеты отстреливались в разные стороны с какой-то периодичностью тепловыми ракетами, и если бы прилетел стингер, он погнался бы за этими тепловыми ракетами и промахнулся.

Нас разместили в военном городке. В 1979-м все там еще жили в палатках, позже в низине возле Баграмского аэродрома построили деревянные модули.

Линии фронта как таковой не было. Тебя могли в любом месте убить, везде ты мог наткнуться на врага. Из всех саперов, служивших тогда в 345-м полку, погиб каждый 13. Афганцы называли нас «шурави», что в переводе означает «советские». Наш полк постоянно обстреливали с гор или с зеленки, из леса то есть. Экипировка солдата — автомат, гранаты, бронежилет, каска, рюкзак, где патроны, продукты. Свежий хлеб на вертушках (вертолетах) привозили, фляжка у каждого своя. Если попадали в передрягу – воду экономили. Водоемы находили — пенициллин для этого у нас был, очищающие таблетки для воды. Но все равно многие дизентерию подхватывали. Когда в учебке делали прививки – и от малярии, и от чумы, и от тифа — у всей роты температура под сорок была.

Помню, рыли окопы — помогали кабульским, перепачкались. Взводный нас построил, ходит и строгим голосом спрашивает: «Почему не застегнуто? Почему ремень болтается? Почему воротничок не пришит?» И говорит: «Посмотрите на Корхова. Человек и побрит, и помыт, нельзя всем так?» А я только лицо водой ополоснул, у меня просто борода медленно росла.

Горный центр Уч-Курган. 1986

Все против всех

Как только война началась, было непонятно, что и как. Сначала хотели ввести войска и помочь местному правительству удержать власть. Воевать никто не собирался, и первое время серьезных боевых действий не было. Войска Советского Союза встали на стороне правительства. Я войну представлял, как Великую Отечественную. Есть фронт, есть враг. Они с той стороны, мы с этой. В Афгане фронта не было, и враг — сегодня враг, а завтра – друг.

Междоусобицы шли беспрерывно. Банды воевали между собой, против нас и против своих властей. Мы даже иногда договаривались с какими-то бандами, что вот мы вас не трогаем, и вы не лезьте. Это была настоящая партизанская война, где все воюют против всех. Часто даже те афганские войска, которым мы пришли помочь, халявили. Например, могли ждать, пока мы придем и победим, а сами старались постоять в сторонке. Или предавали: наберут оружия и уйдут в банды.

Еще у них же много детей и всяческих родственников. Кто-то за власть, а кто-то в банде. Кто-то друг другу помогал, а кто-то кого-то убивал. У нас была разведка, а у них. Бывает, завербуешь кого-то, а потом выясняется, что он, напротив, у нас для своих сведения добывает. Те же банды не были едины, каждый сам за себя. Каждый хотел свой кусок земли и свое маленькое феодальное государство.

Они там жили в Средневековье. Разве что оружие современное. В горах, в кишлаках дома сделаны из глины. Войну вели пешую. Максимум у них были джипы. Если мы обнаруживали у них единицы техники — тут же уничтожали. Они воевали в своей среде, знали каждый кустик. К нам было отношение такое: «Что вы приперлись? Сами разберёмся. Друг друга перебьем — кто-нибудь власть да и захватит. Нас тут за сотни лет кто только ни пытался завоевать, и все уходили не солоно хлебавши. Что вы тут пришли, советские шурави?»

У нас были политруки, в каждой роте свой. Они идеологию продвигали. Как нам говорили, что если бы мы не ввели войска первые – там были бы американцы. И у нас бы, дескать, в самом «подбрюшье» Советского Союза оказались бы американцы со своими ракетами. И вот мы их опередили. Но я же рядовой солдат, что там было на самом деле – не знаю. Никто не думал, что война так затянется. Думали, зайдем, власть покрепче установим и уйдем. Год-два и все. В газетах, радио и телевизоре власть говорила, что хотела. Другого мы и не слышали.

Алихейль-86. После подрыва, разборки и отбуксировки ГАЗ-66

Минная война

Конкретно лицо в лицо я душманов не видел. Один раз ночью наша колонна стояла на ночевке, тьма кромешная. Вдоль обычно растягивают сигнальные мины, чтобы если кто границу нарушит – мы об этом узнали. И вот как раз такая мина взлетела. Я спал в танке. Выскочил, вокруг пальба непонятная. У некоторых были трассера, и я стрелял туда же из автомата.

Мы, саперы, или устанавливали мины или разминировали. Впереди дорогу всегда проверяли с собаками, миноискателями или деревянными щупами. Иногда подрывались. Саперов с оторванными ногами, ступнями очень много.

Мин было множество, самых разнообразных. Некоторые маскируются под листву. Маленькая пластмассовая коробочка размером с ладонь. Внутри две жидкости, разделенные перегородкой. Нога наступала, перегородка лопалась, происходила химическая реакция и маленький взрыв, такой, чтобы человека покалечить. Задача была как можно больше убить и ранить. Они за это деньги получали как наемники. Минировали даже трупы. Идут в горы вытаскивать тела погибших — надо же нашего бойца вытащить и хоть в цинковом гробу матери отправить, поднимают их, а они взрываются. Минировали и подкидывали магнитофоны, электронные часы, они ценились в то время. Кто уши развешивал, поднимал все это – подрывался.

Идет, бывает, крестьянин в тряпках, а под ними – автомат. Он его достает, стреляет — и солдата нет. Или в кишлаки заходят – мужчин нет, только женщины и дети. Поворачиваются спиной, а под паранджой мужчина с автоматом спрятался. Пацанята — бача, бегали, выпрашивали. Солдаты давали им печенье, конфеты. Однажды подорвался БМП, который шел в середине колонны. Оказалась, что к днищу была прицеплена магнитная мина. Какой-то ребенок подошел и прикрепил. 

Мы в горах носили секретные мины для спецсаперов. Фильм «9 рота» Бондарчука смотрели? Вот как раз наш полк там был, и мины мы как раз туда и носили. Мы, простые саперы, эти мины не умели устанавливать. Полностью комплект такой мины не выдавался, чтобы если в плен попадешь – враг не мог целиком ее получить. В разобранном виде она была раскидана по разным людям. Все благополучно прошло, отнесли. Обратно вернулись.

Когда стало страшно

Я был молодой солдат. До конца не осознавал, что такое война. Ребята говорили, что особенно страшно под дембель. Только собрался – сделал дембельский альбом, форму пошил, и тут… Один раз самолет, человек сто, летел домой после войны. Каждый два года отслужил – а его сбили, и все погибли.

Как-то возвращались после первого задания в Панджшерском ущелье. Разведка сработала хорошо и на нас никто не напал, разве что мину прицепили. А так – прошли на ура. Ехали по камням – представляете, какой это шум? А мне казалось – тишина. И тут произошел одиночный выстрел: то ли снайпер, то ли кто-то нечаянно на курок нажал. Вокруг тысячи солдат, но мне казалось, что пуля летит в меня. Доли секунды какие-то, и у меня сердце ушло в пятки, как будто тумблер переключили: «Парень, идет война! В любой момент тебя могут убить!». Накрыло вдруг такое осознание. Потом сердце вернулось, мы ехали дальше, никто же не будет из-за одного выстрела останавливаться.

Очнулся в кабульском госпитале

На втором боевом задании ездили закрывать пакистанскую границу. Слишком много оттуда проникало оружия, душманов. Возвращались с операции. Колонной ехали по ущелью. Я охранял грузовик Урал, он был с тентом, по самый верх забит тротилом, продуктами, спальными принадлежностями. А я сверху лежал. И потом произошло так, что — раз! — и я в больничной палате лежу. Ничего не слышу и ничего у меня не двигается. Рядом наш танкист с перевязанной головой сидит, что-то рассказывает и думает, что я его слышу.

Как мне потом рассказали — танк подорвался на мине, остановился. Колонна начала его объезжать. А объехать можно было только по речке. Она мелкая, горная. Видимо, подозревали, что будут объезжать по реке и заминировали там тоже. В какой-то момент задним колесом наехали на фугасную мину. Я вылетел, тент прорвал. Грудью шмякнулся об дерево, а потом еще об камень. Хорошо, что бронежилет был, только отпечатки от пластин остались. Во время взрыва потерял сознание. Очнулся в кабульском госпитале. Потом снова потерял сознание и очнулся в Ташкенте. Одни глаза и язык двигались, памяти — никакой. Так началось моё двухгодичное путешествие по госпиталям. Помимо контузии – сломаны три шейных позвонка, один грудной, поврежден спинной мозг, сломана пятка. Я лежал в пяти госпиталях и там больше узнал об Афганской войне, чем за месяц службы.

После подрыва на Урале. Алихель-86

На коляске

Ты становишься не такой, как все. Одно время меня кормили обещаниями. То хорошими, то плохими. Одни говорили: «Долго не протянешь, скоро помрешь», другие: «Совсем выздоровеешь». У меня была сильная контузия. В первый год это мне облегчило участь, не серьезно вдумываться. И так, сам по себе, я человек оптимистичный. Вокруг видел всякое, люди по-разному переносят беды и ранения. Когда выписался — поехал к родителям на Украину. Сидел на коляске на берегу Днепра, и что-то на меня так нахлынуло, что всё, больше ничего другого не будет! И крокодильи слезы полились из глаз. Рыдал навзрыд. Меня это как-то очистило, после уже стал по-другому к жизни относиться. Потом оказался в санатории, а там люди по 15, по 20 лет на колясках. Я тогда понял, что так тоже жить можно, живут же, жизни радуются и не парятся. Ну и родственники конечно здорово помогли: папа с мамой нянчились со мной, как с ребенком. Не давали унывать.

Госпиталь Бурденко. Москва, 1987

От государства

На войне платили солдатские копейки, 7 рублей. Знаете, что это такое по Советским меркам? Самая маленькая зарплата была у уборщицы и составляла 60 рублей. Солдат получал 7 рублей, но, естественно, его кормили, одевали. У десантников еще так называемые «прыжковые» — 3 рубля за прыжок с парашютом. Я в учебке три раза прыгал с парашютом – дополнительные 9 рублей получил.

С дочерью

После войны у всех бывало очень по-разному. Мне в этом смысле повезло: мне часто шли навстречу. С госпиталей приехал – подарили цветной телевизор, тогда это такая редкость была. Потом мне комсомол машину заменил, вместо запорожца – девятку подарил. Это был маленький городок на Украине, в Ленинград я тогда решил не возвращаться. Большой город в те времена был абсолютно неприспособлен для колясок. Сидеть нужно было бы дома. В маленьком городке легче: ездишь на коляске, на машине, можно на весь день куда-нибудь уехать. В советское время пенсии были хорошие. Первое время где-то 2.5 МРОТ. Разово за тяжелое ранение мне заплатили 300 рублей, — сейчас это было бы 5 МРОТ. Матери или жены погибших получали разово 1000 рублей – это 15-16 МРОТ.

Квартиру давать не спешили. В исполкоме отец её буквально выбивал. Дали во Фрунзенском районе. В Ленинград я тогда приезжал лечиться и в этой квартире останавливался. Потом познакомился со своей будущей супругой. Она работала в афганской организации, её попросили прийти помочь мне по дому. Она помогла и на полгода уехал. Потом вернулся, лег в госпиталь. Она узнала, начала меня навещать и донавещалась. С тех пор мы не расставались. Потом поженились, дочка родилась.

В 90-е годы начался бардак. Но я тогда работал: телефонным диспетчером, таксистом. У меня машина была с ручным управлением. В 1993-м начал играть в баскетбольном клубе на колясках. Был капитаном, потом даже президентом клуба. Чемпионами России стали.

Денег на лекарства и лечение уходит много, если ты 33 года неподвижен, столько еще проблем по здоровью добавляется! Но я не жалуюсь. Афганские организации помогают: когда денежную помощь окажут, когда натуральную: гостинцы организуют, подарки, мероприятия. Электроприставку к инвалидной коляске для быстрого передвижения подарили, с оборудованием кухни обещали помочь.

О смерти и жизни

Самое страшное на войне — это, наверное, предательство. Когда сам предаешь. В плен кто попадал, над ними так издевались и пытали!.. Кто-то, истекая кровью, своих не выдавал, погибал или инвалидом оставался.

Я не верующий, скажем, сомневающийся, но, когда припрет, про Бога вспомнишь сразу. Крестился я, когда был уже на коляске. В санаторий приехал, познакомился с батюшкой. В начале 90-х как-то модно было ходить в церковь – молиться, креститься, вот и я, наверное.

Но мне, кажется, я все-таки правильно живу. В ад меня вроде бы не должны запихнуть. Разве что в рай, если он существует, — и так инвалидности хлебнул за глаза и за уши. Есть такая надежда, не без усмешки. На самом деле думаю, что если человек умер, то он умер навсегда. Для меня это страшно, больно, ужасно. Нашим ребятам сейчас уже 50 с небольшим. Каждый день кого-то хороним. У нас есть группа в соцсетях, там и читаешь эти грустные новости. А я живу для семьи, для близких, для друзей, стараюсь приносить пользу, какую могу. Живу, как все, просто на коляске. Дочке вот уже 23 года. Две собаки у нас, мы их из приюта забрали.

В жизни всякое было, но помнится только хорошее. Плохое остается позади. Так же и про войну. С ребятами встречаемся – помянем погибших, а потом вспоминаем что-то доброе.

Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.

Как сделать так, чтобы дети и подростки полюбили читать?

Сообщить об опечатке
Текст, который будет отправлен нашим редакторам: