Будущий митрополит Красноярский и Ачинский Пантелеимон в четвертом классе решил стать монахом — чтобы не было близких людей, которые могут пострадать за его веру. Он получил светское образование ветеринара, чтобы облегчать боль животным, которые смотрят на человека с бесконечным доверием и терпением. Господь доверил ему лечить души людей и облегчать их боль.

Что движет митрополитом Пантелеимоном сейчас? Что он думает о людях, с которыми общается, и об окружающей действительности?

— Владыка, расскажите о своем детстве. Вы выросли в верующей семье?

Детство мое было счастливым и благословенным, хотя семья наша самая простая, рабоче-крестьянская белорусская семья. До четырех лет я жил в Белоруссии. Семья верующая, но не фанатично. Не было давления, приказов. Образцом веры и терпения и доброты была бабушка, Феодосия. Помню, как она водила меня на причастие, и храм тот в Могилеве помню, народ в нем, хотя было мне всего четыре года.

В то время власть за верующими следила, в церковные праздники придумывала разные субботники, сверхурочную работу. Однако люди все равно находили минутку, чтобы прийти в храм. Верующих в Белоруссии было очень много. И родители мои в храм ходили. В сельской местности народ был в основном верующий, жил еще старыми традициями, крестьянским благородством. Все лучшее в жизни людей было связано с именем Божьим.

После войны моя мама собиралась стать актрисой. Тогда по всей стране собирали кадры для национальных театров. Она года три училась и хорошо играла. Но потом всех, кто прошел через фашистские концлагеря, начали «трясти» спецслужбы. А моя мама через лагеря прошла. И ей сказали: «Мария, забирай документы». И пришлось маме уехать в деревню. А она не умела коров доить, и для тяжелой работы была не приспособлена. Она уже влилась в театральную среду, а пришлось работать совершенно не по назначению, сказалось это и на ее здоровье. Мама всю жизнь любила театр и привила эту любовь мне.

Из Белоруссии мы уехали в Казахстан, потом в Новороссийск и бабушка — с нами.

В Новороссийске, я тогда уже был классе в седьмом, мне довелось общаться с людьми, которых выслали из Москвы, среди них были литераторы, люди искусства, это было удивительно, у нас, в далекой провинции, появились коренные москвичи. Теперь-то я понимаю, что не все у них было просто, многое им приходилось скрывать, но эти люди, их интересная жизнь всех местных буквально очаровали. С тех пор у меня интерес и любовь ко всем, кто творит.

Отец мой был инженером на железной дороге. Он умер, когда мне было шесть лет. Мой отчим был прекрасным человеком, я за него благодарю Господа. Он был тоже инженер, из Кургана, человек немножко другой культуры, интеллигентской складки. Он открыл мне мир литературы, приохотил к чтению.

— А что Вы читали тогда?

— В детстве — сказки любил, это было, мамино дело. Все народные сказки: русские, казахские, албанские. Потом, конечно, фантастика. Долго фантастика меня мучила. Теперь-то думаю, зачем я на это время тратил? Любил я исторические романы. Долгое время китайских авторов читал. Советский союз дружил с Китаем, в то время очень много было чудесных произведений китайских писателей, историков. Того же Конфуция.

Русскую классику люблю и сейчас перечитываю. Многие ругают Анну Каренину, а я проникаюсь ее судьбой, я сострадаю ей. Бедная женщина в силу обстоятельств не смогла реализовать себя как любящая жена, вот и кончилось все так плохо.

— Вы литературу сердцем воспринимаете?

— Где-то умом, но больше, наверное, сердцем, переживаю с героями вместе.

Духовное море

— Ваша сознательная христианская жизнь началась в Белоруссии?

— В Новороссийске. К детям, к молодежи в местной православной общине было особое отношение. Нас было очень мало, и все мы были на виду. Мы посещали Свято-Троице Сергиеву Лавру, там нас принимал о. Наум (Байбородин), ездили и в Псково-Печерский монастырь, там были тогда о. Адриан (Кирсанов), о. Иоанн (Крестьянкин), о. Алипий (Воронов). Воспоминания об этих людях — самые светлые моменты моего отрочества и юности. Вот примерно такое общество меня окружало.

— Но Вы при этом ходили в советскую школу.

— И пионером я был, и комсомольцем. Никто мне этого не запрещал, это воспринималось как часть обучения. Я был очень общительным человеком, поэтому много находил там хорошего. Для меня пионерская и комсомольская организация не являются чем-то проклятым. Конечно, организации эти были атеистические, но там особо на нас не давили.

— Ваше первое образование связано с сельским хозяйством, почему Вы сделали такой выбор?

— В детстве, как и все мальчишки Новороссийска, я мечтал о морях, восхищался моряками, особенно военными. Но Господь мне другое море дал, духовное. Я бы и сегодня повторил тот же самый путь.

Сельское хозяйство было мне близко. Дядя мой был ветеринаром, я рос в этой среде. До того, как поступить в семинарию, я успел получить специальное образование и поработать совхозе. Я люблю все живое. Людей, конечно, в первую очередь, но и животные всегда меня интересовали, они меня привлекали своей искренностью, преданностью, терпением. Хотелось за ними ухаживать, лечить их. В сельхозтехникуме мне было прекрасно. Но душа тяготела к вере, с детства я мечтал о духовном образовании. Вера, как первая любовь, мне не давала спать, есть. И вот в 1981 году я подал документы в Ленинградские духовные школы.

Тогда Святейший Патриарх был ректором. Я сдал экзамены, и попал в удивительный мир. Обстановка в семинарии была совсем иная, чем в миру. В семинарии учились не только юноши, на регентском отделении и девушки были. Завязывались отношения, многие из этих девушек сейчас стали матушками, кто-то ушел в монашество. Во взаимоотношениях была атмосфера духовной любви, чистоты, все стремились к духовному, к истине. Не знаю, существует ли нечто подобное сейчас, все-таки молодые люди сейчас другие. Но, помоги Господи, чтобы и у нынешней молодежи было так, как у нас.

А в 1985 году Святейшего Патриарха, он тогда был еще архиепископом, перевели в Смоленск. Последние экзамены я сдал экстерном и поступил в Московскую духовную академию. Рукоположен я на Пасху 1986 года.

От Смоленска до Красноярска

Начинал служить я на Смоленщине. Это удивительный край, народ там добрый, и природу местную я полюбил. Я тогда делал только первые шаги в пастырстве. Помогали мне не только местные священники, их семьи, но и сам верующий народ. Тогда верующий народ священников на руках носил, кормил-поил, одевал-обувал, храмов было мало, и священники ни в чем нужды не знали. Конечно, возникали и сложности. Каждый день приносил свои проблемы и свои радости. Я благодарен Смоленщине. А через шесть месяцев направили меня в Вязьму, прекрасный город купеческий, древний, по характеру немножко упрямый, тоже по-купечески. Местный народ я быстро полюбил, и народ ответил любовью.

— Какие у Вас были тогда ожидания?

— Я по природе — не карьерист. Да и какая в Церкви карьера? Труд и болезни. Хотел быть священником, стоять у Престола, видеть глаза людей, делать Божье дело. В то время в этом было нечто героическое, верующих кругом гнали, преследовали. А у нас было желание потрудиться для Церкви. Тогда не было никаких прений, распрей, люди тянулись друг к другу, поддерживали. То время было для Церкви героическим, подвижническим. Такое упорное молчаливое сопротивление.

Люди тогда были задавлены, за горло их держала идеология, слова нельзя было сказать, не подумав о последствиях. Человек вкалывал как раб на благо всего мира, а сам даже пенсию нормальную получить не мог. Свобода слова, вероисповедания, имущественные права, даже право на свой собственный заработок — об этом и мечтать не приходилось. Вот какая тогда была жизнь! И было другое, духовное пространство, в котором мы только и могли дышать. Мы тогда понимали меру своей ответственности. Да она и сейчас та же самая.

Но в 80-е годы уже было послабление. Мы готовились к 1000-летию Крещения Руси. Это была прекрасная пора, благословенная, я счастлив, что ее застал и участвовал. Воспоминания о том времени меня всегда согревают.

Тогда не все было черно-белое. Много было верующих людей и в партии, и в том же КГБ. Они нас поддерживали нас, но делали это тайно, подсказывали, как поступать, чтобы не попасть на особый учет.

— Какой момент в Вашей жизни стал поворотным, когда Вы решили, что ваша стезя — иноческая?

— Это очень рано произошло. Слова о том, что я стану монахом, я впервые произнес в четвертом классе. А произнес, потому что в то время, в 60-е годы священников преследовали, и вместе с ними страдали их семьи. Не как в 1937 году, конечно, но тоже тяжело. Вызывали батюшку в органы, сидит он у следователя в кабинете, а в соседней комнате — семья его, матушка с детьми. Слышит батюшка, как плачут его домашние и как кто-то орет на них. Следователь говорит: «Видишь, что делается? Мы их там убьем сейчас». И дает бумагу на подпись.

И я представил себе, что я вырос, и у меня семья. И я понял, что своей верой я их могу обречь на страдания. Да лучше я один буду! Что монах? Пусть хоть кожу с него снимут за веру. С тех пор эта мысль в моем сознании укоренилась, и ни разу я о своем решении не пожалел.

— Как реагировал Ваш близкий круг, родители на то, что Вы стали монахом?

— У нас в семье свобода выбора, помогать — помогали, но ответственность за свой выбор каждый несет сам: что ты принял, тем и живи, «как поработал, так и лопай». И я очень благодарен родным за эту политику в нашей семье. Во всех семьях такие принципы были бы на пользу. Хотя сейчас, конечно жить стало гораздо свободнее, и на семьях это сказывается.

— Вы радуетесь нынешней свободе?

— Конечно. Я ее ждал, я боролся на ниве Христовой за это. Я свое время случайно получил связь с зарубежной церковью, оттуда получал тайно литературу. Проверяли меня, обыскивали, но никто не обижал, не оскорблял.

— То есть люди выполняли свой долг, а Вы — свой?

— Да. Мы же не враги Родине. Мои родные в Белоруссии пережили страшную пору фашистской оккупации, мама и бабушка были в фашистском концлагере. Моя бабушка советское воинство считала святыми людьми, говорила: «Они все верующие, просто политика у партии такая, безбожная». Я от них даже про немцев плохих слов не слышал. Фашизм и войну, конечно, проклинали. А людей — жалели. Осуждали и жестокость сталинизма. Говорили что это — по воле дьявола. А люди — что? Люди власти подчиняются. Многие и не понимали, что Сталин — не только руководитель, но и палач их.

— А когда сейчас Сталина опять на щит поднимают, Вы как относитесь?

— Сейчас — это самообман, очарование ядом. Надо правду о тех временах рассказывать. Но не ругать огульно. Говорят, мол, людоед, злодей. Не людоед и не злодей. А вот такой, какой был. Реальная историческая личность, как Калигула, как Анна Иоанновна. Людей в России веками пытали, живьем шкуру снимали по доносу, Сталин в этом смысле из исторического ряда не очень выбивается. Вся страна наша покрыта кровью, страданиями народа от правителей. Но и правителей мы благословляли, войны выигрывали! Это — наша жизнь. Всего 20 лет мы свободой пользуемся. Вот если бы 1000 лет…

Красноярск и люди

— Вы жили в разных городах, видели множество людей, как Вам удается находить с ними взаимопонимание?

— Наверное, такой мне дар от Господа — с людьми ладить. Господа за него благодарю. Людей я люблю и стараюсь их боль облегчить. Может быть, в силу своего ветеринарного образования, это не медицинское, конечно, но это — любовь к живому организму. Приложить руку, чтобы облегчить боль. А как священник я обязан это делать, такой выработался навык. Я со всеми стремлюсь ко взаимопониманию, взаимодействию.

Если кто-то нас ненавидит, почему он так поступает, почему вышло, что в душе его такие чувства? Добрые-то — сами приходят, со «злыми» — сложнее. Но я находил с ними понимание, некоторые даже обращались к Господу. Надо не бить человека по щеке, а свою подставить, потом человек поцелует тебя.

— В красноярской прессе писали о Вашем общении с игроками хоккейной команды «Енисей». Расскажите, пожалуйста, об этом моменте.

— На встречу с хоккеистами меня пригласило руководство команды. Когда я жил в Калининграде, то очень сдружился со спортивным сообществом, особенно с тамошней футбольной командой. Мне с ними было интересно. Спортсмены — как и христиане, тоже в каком-то смысле — люди избранные. Футболисты — хорошие ребята, многие очень трепетно относились к православию. Я им сопереживал, болел за них душой, многие из них стали моими друзьями и прихожанами.

Поэтому предложение посетить хоккейную команду в Красноярске меня не было неожиданностью. Я и сам собирался с ними когда-нибудь, встретиться. И вот меня к ним приглашают. От общения с этими ребятами я получил величайшее духовное удовлетворение. Они все — прекрасные духовные люди. Думаю, что с красноярскими спортсменами мы продолжим общение, потому что спорт — это благословенное занятие.

Религии дали свободу, всему дали свободу, но забыли, что спорт надо тоже всегда двигать, развивать и рекламировать. Тогда меньше будет наркоманов, меньше будет маньяков, больше будет и мужественности в мальчиках и в женщинах — женственности.

— Вашего внимания удостаиваются не только спортсмены, но писатели, деятели культуры…

— А как же! Интеллигенция близка мне, я глубоко этих людей уважаю. Их уважать нужно, нужно. А не как Ленин к ним относиться — «гнилой интеллигенцией» называть. Это особый слой. Без них как без совести!

Писатели, вообще творцы остаются для меня загадкой. Не все я у них принимаю. Многое критикую, иногда с яростью принимаюсь критиковать, с внутренним гневом. Но и с благоговением отношусь, ведь писатель — творец, сотворил чудо. Нельзя книги сжигать и творцов расстреливать!

Я со многими деятелями культуры дружу. И в других местах дружил и общался. Например, в Калининграде очень дружил с театром и с его руководителем. Там народ более, как сейчас говорят, продвинутый. Там никого не удивит, если священник в театр придет, в концертный зал. А в центральной России скажут: «Во! Поп развращается», народное отношение — ханжеское какое-то.

— У вас сохранились связи с теми городами, где довелось служить?

— Да, все связи держу, кого я люблю, кто мне дорог, без этого же нельзя. Все должны так жить. И одноклассников надо помнить, и однокурсников. Все это ценно. И заводить новых друзей прекрасных — это же такое богатство!

— Какие культурные события из жизни Красноярска запомнились Вам?

— Многое мне тут нравится, вот например праздничные концерты ко Дню города прекрасные, добротно сделаны, не в спешке. День города меня вообще очень порадовал. А еще епархия с деятелями культуры сотрудничает. Вместе крестный ход делали на Покровские чтения. Молодцы красноярцы!

— Вы уже стали патриотом Красноярского края?

— Да, вы знаете, я удивился, что так быстро. Я как будто что-то забытое здесь нашел. Народ Красноярска сибирский, он что-то в себе хорошее из прошлого как бы заморозил. Приятно удивили и порадовали меня вузы Красноярска, молодежь интересная, хорошая.

— Вот в интернете какой-то красноярский телерепортаж и там говорят: «Наш епископ». Ведь далеко не для каждого региона епископ «наш». Это красноярская особенность?

— Вы правы, это действительно не в каждом городе так. Это мне очень нравится, и я с любовью это принимаю. А я Красноярск и его людей воспринял всей душой и сердцем. А малыши тут какие прекрасные! А еще я нашел потомков белорусского народа, украинского, что мне очень близко — казаков. Я на Кубани вырос, там их много. Тут много разных народов живет, поэтому красноярцы такие красивые, такие молодцы.

— Как Вам кажется, архиерей далек сегодня от паствы, от духовенства? Что-то меняется, становится более демократичным?

— Демократия хороша, конечно, но с правосудием, с дисциплинарным контролем. А больше духовенства — больше и ошибок, больше и человеческих слабостей проявляется. Этого все-таки не должно быть. Мы же понимаем, на каком пьедестале священники стоят. Иногда с болью в сердце приходится применять угли. И запрещать в служении, и на послушания исправительные отправлять.

— Это связано с тем, что очень много сейчас священников требуется? И качество не всегда соответствует?

— Да, вот уже за год я здесь, сколько приходило ко мне людей из сельской местности, говорят: «Владыченка, благословите! Будем свою часовню строить». Но потом же они просят: «Вы же нам дайте батюшку». И все, как один, говорят: «Хоть какого». Но, если попадается слабый, скажем, на водочку, попивает, они же говорят: «Наш-то батюшка вот, что сотворил — в праздник напился! Все это видели, а у нас душа болит, верующих много». А у меня уже предынфарктное состояние! Мне хочется расписать его палашом на четыре части… А он — человек, надо его обнять и говорить ему как ребенку: «Что ты, батя, делаешь? Ты же народу пример показываешь! У тебя же у самого детки, ты народ спасать должен».

Народ наш поголовно в спасении нуждается, мы должны упорно борьбу вести с алкоголизмом, наркоманией и прочими мерзостями, которые убивают наших людей. Хотя сказано «и вино веселит сердце человека, а хлеб укрепляет», но когда уже пьянка — грех. Мудрый Соломон говорил: «Не увлекайтесь вином, в нем есть погибель и распутство». Оно так и есть. Когда молодые ребята с этой бутылкой пива…

— Вы это видите во всех регионах, где служили?

— Везде, моя дорогая, везде. И не только это русские, все народы России — пьют, а те, кому у себя пить нельзя, пьют, когда к нам приезжают. Человек всегда к гадкому привыкает, а потом погибает.

О власти и роскоши

— Насколько легко к Вам на прием попасть?

— Приходите! Когда я на месте — всех принимаю. Христос всех принимал, а нам-то что прятаться? Так и должно быть.

— Простите за вопрос Вы на какой машине ездите, на роскошной или не очень?

— Сейчас у меня машина — Lexus. Во-первых, она крепкая, прочная. Проходимость у нее хорошая. Как я из Красноярска в Минусинск (город на юге Красноярского края, расстояние как от Москвы до Нижнего Новгорода) попаду? На «Жигулях»? Так их и нет, «Жигулей», и нет хороших «Волг»! Я искал «Волгу», но нету их! Вот приходится на импортных. А надо брать такую, чтобы она не рассыпалась и послужила не один год.

Вот так собирались, складывались, и бизнесмены помогли, купили эту машину. И так — везде. В Орле у меня была Тойота, тоже большая. Когда ее дарили епархии, мы телевидение позвали. Чтобы все знали, откуда она взялась. Чтобы потом не говорили: «Во, попы обжираются!» У нас, в России, нет богатых священников. Всегда в России духовенство, особенно сельское, было нищее, как крестьяне. Но дьяволу нужно что-то делать. Вот, на роскошь указывает. Священников на роскошных машинах — единицы. Но они потом получают свое. Этого никто в Церкви не приветствует, с этим нужно бороться. Кто-то спонсоров склоняет покупать чрезмерно дорогие машины. Зачем? Ты батюшка, купи нормальную, обычную машину, и езди. Зачем такую дорогую-то?.. Я их всех даже и марок-то не знаю.

Может быть, и матушка хочет серьги с какими-нибудь брюликами. Но где деньги-то взять? Сначала надо храмы строить. Жилье священникам надо нормальное. А уже потом думать об иномарках. Это будет через 200 или 300 лет. И будет или нет, нам неведомо, Россия — страна своеобразная. Я об этом откровенно говорю, это наша боль. Здесь я — сторонник критики.

Те спонсоры еще думают, что хорошее дело делают. А сами просто дело Божье портят. Это — борьба, и борьба не простая. Роскошь — это искушение. Подчас они не понимают этого.

— Что в епархии еще предстоит сделать, чего бы вам хотелось?

— Самое главное дело — это люди. Нужно проповедовать. А еще — надо создавать социальную среду помощи. В планах у нас — Дом Матери для женщин, попавших в трудную ситуацию. Вообще здесь социальная работа хорошо поставлена, дай Бог здоровья моему предшественнику, владыке Антонию. В морозы людей разыскивают, отогревают. Я не слышал, чтобы замерз бездомный в Красноярске. На приходах бедным семьям помогаем, к Рождеству подарки, вещи собираем.

— Часто приходится слышать о том, что сейчас у нас теплохладность, цинизм, окамененное нечувствие. Почему это встречается, как с этим бороться?

— Это видеть очень тяжело. Наверное, сама обстановка нашего времени озлобляет человека, ожесточает его сердце. Люди в Церковь-то пошли, а церковности-то не приняли. Любви не имеют к ближнему, к тому, с кем рядом стоишь. Те же церковные бабушки, технический персонал, они могут так нагрубить человеку! Но их тоже пожалеть можно. Они ведь в советские времена выросли.

Может быть, эта женщина всю жизнь шпалы укладывала, а теперь в Церкви полы моет. Нецензурную брань она бросила, а характер у нее остался окаменелый. Она никак не поймет, что надо принять с любовью особенно падшего человека. Ни в коем случае нельзя из храма человека гнать! А у нас и батюшки, бывает, ханжество допускают. За такие моменты очень больно. Воспитывать в людях любовь — прямая задача Церкви. Но для этого время надо. В один час не переделаешь человека.

— По итогам трудного 2012 года — какие выводы?

— Я смотрю, как Церковь ругают, и думаю: и это пройдет, и это переживем. Больно бывает видеть, когда говорят гадости про Святейшего Патриарха. Иногда смотрю, и мое имя упоминается, и мне попадает. Ну, что ж, назвался груздем — полезай в кузов, раз попом стал — терпи. Полагается так. Дьявол не спит. И если кто из священников оступился, в прессе сто раз припомнят. Такова тенденция, клясть не будем. Все это пройдет, будет нечто другое.

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Материалы по теме
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.