Могу ли я отказаться от реанимации? Есть ли выбор «не лечиться»

|
Если человек узнал о своем неизлечимом диагнозе, обязан ли он лечиться? Может ли человек отказаться от реанимации и длительного лечения, выбрав естественный уход из жизни? По закону в России – нет, нельзя написать «медицинское завещание», а врачи обязаны сохранять жизнь любыми способами, то есть реанимировать, даже если сам человек против. Недавно «Правмир» уже поднимал эту тему, о ней же шла дискуссия на Международном юридическом форуме при поддержке Cleary Gottlieb и фонда помощи хосписам «Вера». «Правмир» публикует выступления участников.

Мне не раз приходилось слышать: «Хочу умереть, помогите мне»

Протоиерей Алексий Уминский

Меня спросили: «Что думает Церковь о праве человека распоряжаться последними днями и что, если это право приведет к смерти раньше, чем при помощи медицины?» И вдруг мне вспомнились мои друзья, группа московских поэтов, которые часто у нас на приходе читают стихи. Называются «Будущие покойники» – в общем-то, как и все мы, собравшиеся здесь.

Вопрос о смерти – религиозный. И религиозная культура вообще имеет такое понятие, как память о смерти – «помни о смерти», memento mori. Это очень важный принцип – таким образом человек, как ни странно, становится более живым. Он начинает ценить каждый день своей жизни, то, что он видит небо, слышит птиц, смотрит в лица людей, потому что знает, что когда-то это закончится.

В моих руках маленькая цитата из социальной концепции Русской Православной Церкви, которая была принята 20 лет назад. «В Священном Писании смерть представляется как разлучение души от тела. Таким образом, можно говорить о продолжении жизни до тех пор, пока осуществляется деятельность организма как целого. Продление жизни искусственными средствами, при котором фактически действуют лишь отдельные органы, не может рассматриваться как обязательная и во всех случаях желательная задача медицины. Оттягивание смертного часа порой только продлевает мучения больного, лишая человека права на достойную, «непостыдную и мирную» кончину, которую православные христиане испрашивают у Господа за богослужением. Когда активная терапия становится невозможной, ее место должна занять паллиативная помощь (обезболивание, уход, социальная и психологическая поддержка), а также пастырское попечение. Все это имеет целью обеспечить подлинно человеческое завершение жизни, согретое милосердием и любовью».

И это было сказано в годы, когда паллиативной помощи практически не было в России.

Мне как священнику приходится сталкиваться с ситуациями, когда я прихожу в реанимации и больницы, чтобы помочь человеку в том числе быть причастным к таинствам Церкви, но не могу ничего сделать – он находится в таком состоянии, на таких аппаратах, что ни исповедоваться, ни причаститься технически невозможно. А человек не имеет права сам решать, что ему сейчас в большей степени нужно – священник – тот, кто примет его последние слова о душе и жизни, или действия, продлевающие жизнь.

Протоиерей Алексий Уминский. Фото: Руслан Шамуков / ТАСС

Последние несколько лет я близко сотрудничаю с Детским хосписом «Дом с маяком» и очень много времени провожу с родителями уходящих детей. И эти семьи часто разлучаются – ребенка забирают в реанимацию, а у родителей нет права отказаться от реанимационных действий, которые, возможно, уже избыточны.

Уходящий, инкурабельный ребенок вынужден находиться в условиях больницы, у него нет возможности последние месяцы и даже дни провести в любви, а родители переживают годами страшнейшие мучения, потому что не были рядом в это время. Сегодня у родителей нет права на выбор, как их ребенку уйти, а реанимация для них закрыта.

Надо помнить, что человек вправе принимать решения о своей судьбе, в том числе самому выбирать смерть для себя. Мне не раз приходилось слышать слова «Я очень хочу умереть. Помогите мне» и читать над умирающим молитву, призывающую смерть.

В религиозной практике православия есть такой молебен: «Разреши раба Твоего нестерпимыя сея болезни и содержащия его горькия немощи и упокой его, идеже праведных дуси».

Человек сам отвечает за право своей кончины, Богом ему данное. И вот это право нужно зафиксировать законодательно, пока человек еще в состоянии выбрать.

Сегодня мы обсуждаем правильные вопросы: что такое достойная смерть и право человека на нее. И очень важно, чтобы этот переход был действительно достойным, как мы и молимся. К сожалению, тема смерти табуирована в нашем обществе, и когда я прихожу к умирающим, моя задача – освободить человека от паники, страха, от тоски смертной.

Меня спросили: нужно ли говорить детям в школе о смерти. У меня счастливая ситуация. В христианской школе, где я преподаю, со старшими подростками мы всегда рассуждаем на эту тему, в том числе изучая произведения культуры. Скажем, «Пир во время чумы» – это о чем? Или когда старец Зосима говорит о смерти своего брата Маркела… Мы говорим с детьми на тему смерти на уровне культуры, и это необычайно важно для общества, которое постоянно закрывает двери для такого разговора.

Когда близким говорят, что у больного рак, дома начинается ад

Хирург-онколог Андрей Павленко

Ситуации разные, и больные разные. Например, когда человек имеет терминальную стадию онкологического заболевания и мы понимаем, что он не подлежит реанимации, то консилиум врачей напишет заключение «Текущая болезнь привела к такой ситуации».

Другой вопрос, когда у человека в четвертой стадии на фоне химиотерапии возникает сердечная недостаточность – тогда опять собирается консилиум и врачи принимают решение о необходимости реанимации, потому что прогноз в такой ситуации может быть на довольно долгую жизнь. Человек будет радоваться жизни, общаться с родными.

У нас не так развита паллиативная помощь, и иногда понятия «паллиативная помощь» и «терминальная стадия» путают, многие медики их не понимают. И остается вопрос – реанимировать ли бесперспективных больных? Врачи боятся, что понесут ответственность – они боятся сейчас всего – поэтому часто реанимируют того, кого реанимировать не стоит.

К сожалению, и сам больной не всегда понимает, в каком он состоянии, потому что врачи ему об этом не рассказывают. И я много раз был свидетелем ситуации, когда человек, умирающий от онкологического заболевания, даже не знает, что у него рак.

Почему так происходит? Патерналистская модель общения больного и врача, установившаяся в России, не позволяет нам выходить на новый уровень, на партнерские равноправные отношения, когда врач и пациент обсуждают то, что должны. «Сколько мне осталось, с какой долей вероятности я умру через год, два? Будут ли у меня боли?»

Мы не умеем общаться, поэтому все рассуждения о смерти в настоящее время невозможны. Если мы сейчас свою жизнь планировать не можем, то как можно говорить об этапе, когда начнем адекватно планировать свою смерть? И людей, которые планируют свою жизнь, а уж тем более свою смерть – единицы.

Андрей Павленко. Фото: Руслан Шамуков / ТАСС

Когда я столкнулся с онкологическим заболеванием (а я, кроме того, что хирург-онколог, еще и папа большого семейства, единственный кормилец), то не планировать просто не мог. И я четко понимал, что должен буду делать за оставшееся время. Мне немножко повезло, надеюсь, времени будет больше, но не планировать нельзя.

Как прийти к тому, чтобы пациент сам начал планировать? Изменить манеру общения. Сделать так, чтобы в онкологическом стационаре появилась психологическая поддержка, сопровождение.

Иногда врач не в состоянии вывести разговор на такой уровень – врача нужно обучить специальным навыкам. Необходимы квалифицированные онкопсихологи, которых надо приглашать не только к пациентам, но и к их родственникам: когда близким говорят, что у больного рак, поймите, дома начинается ад. Все утирают слезы, а так не должно быть.

Нужно менять абсолютно все: учить врачей коммуникативным навыкам, учить пациентов воспринимать сложную информацию, учить наше общество, детей планировать не только эту жизнь, но и свою возможную смерть.

Понимание, чего хочет человек в конце, облегчает жизнь всем

Врач паллиативной помощи Вера Миллер (США)

Уже 18 лет я работаю врачом в Америке, в паллиативном госпитале, и для меня многие вещи стали привычными. И планирование конца жизни – это нормальный процесс. Человек имеет право, пока он в ясном уме, решить, чего он хочет или не хочет в конце жизни, и это закрепляется в специальном завещании, которое можно составить достаточно подробно. И мы, врачи, обязаны обсуждать его с каждым пациентом, потому что и родственникам, и нам важно знать, что человек понимает под качеством жизни.

Конечно, человек в любом возрасте может заболеть и перестать принимать решения за себя. Тогда вступает в силу медицинская доверенность другому человеку, как правило, супругу/супруге или близким родственникам. И этот человек становится неким душеприказчиком по вопросам принятия медицинских решений, что тоже закрепляется законодательно.

Если супруги расходятся, то документ теряет силу, и в случае, если люди все равно сохраняют хорошие отношения и хотят видеть в качестве доверенного лица своего бывшего мужа или жену, то переписывают этот документ заново. И я с такими случаями сталкивалась.

Вера Миллер. Фото: Руслан Шамуков / ТАСС

Понимание, чего хочет человек, очень облегчает жизнь всем. Когда я только начала работать, произошла ситуация: пожилой человек с четвертой стадией рака умирал от сердечного приступа, и не было никаких удостоверяющих документов, чего бы он хотел. Я разговаривала с его женой и просила ее согласиться на медицинское назначение не реанимировать – в Америке оно делается исходя из пожеланий пациента или его родственников. И она, понимая, что муж умирает, сказала: «Я не могу это подписать, я ощущаю, что подписываю смертный приговор».

И когда у мужчины возникла очередная фибрилляция желудочков, мы начали качать, промывать, жена с дочерью не смогли быть с ним рядом, держать его за руку, проводить.

А сколько раз мне приходилось разговаривать с родными больного, чаще всего с детьми, и объяснять, что не реанимировать и не интубировать – это решение вашей мамы или отца, помогите ему сделать так, как он хотел в конце жизни. В западном мире принято писать завещания, и одна из причин – это облегчает жизнь близким. Ведь паллиативная медицина – не столько о больном, сколько обо всей семье.

Родители должны иметь право принимать решения о судьбе своих детей

Директор по методической работе Детского хосписа «Дом с маяком» Наталья Савва

Недавно у нас в хосписе началась программа перинатальной паллиативной помощи – стало больше мам, которые не хотят прерывать беременность из-за того, что ребенку поставили несопоставимые с жизнью пороки развития.

Раньше всех отправляли на аборт или, если диагноз ставился поздно, вводили в сердце ребенка препарат, который останавливал его работу, и младенец рождался мертвым. Но какие бы пороки у ребенка ни были, родители все равно считают его человеком и хотят не прерывать его жизнь или реанимировать, а просто побыть вместе с ним.

Некоторые спрашивают: зачем женщина рожает и обрекает себя и семью на трудности и мучения? Но родители должны иметь полное право принимать решения о судьбе своих детей, причем как до рождения, так и после, пока ребенок не станет совершеннолетним. К сожалению, сейчас у них нет такой юридической возможности – до рождения ребенка определить его судьбу и сказать, что они хотят не в реанимацию его отправить, а забрать домой.

Одна такая семья, узнав о диагнозе до родов, решила не прерывать жизнь дочки, после родов забрали ее домой (к счастью, она дышала), и через две недели девочка умерла. И конечно, когда родители один на один с проблемой, без паллиативной службы очень тяжело.

Наталья Савва. Фото: Руслан Шамуков / ТАСС

Потом эти родители нам написали: «Без вас мы не смогли бы с ней даже познакомиться, потому что врачи сразу забрали бы ее в больницу на ИВЛ. Но нам кажется, что доченька за две недели очень многое успела сделать. У многих может возникнуть вопрос: не жалеем ли мы, что выбрали этот путь? Честно, нисколько, мы сделали все, что могли, значит, так задумано природой. Мы две недели были вместе с доченькой и навсегда останемся родителями этой чудесной девочки».

Вопрос – нужно ли было реанимировать такого ребенка? Вот он умирает… Ведь смысл реанимации – спасти человека, чтобы дальше он жил комфортно, потому что качество жизни – это очень важно.

У нас есть онкологически больные дети, которые уже умирают, и родители чаще всего хотят остаться с ними дома, подержать на ручках, а не везти в реанимацию. И мы сейчас не говорим, хорошо это или плохо – это их право.

Один из последних примеров – ребенок уже умер, скорая констатировала смерть. Через пять минут приехала реанимационная бригада и увезла в реанимацию, где ребенок умер через два дня в одиночестве, без папы с мамой. Некрасиво, нехорошо по-человечески. Но, к сожалению, нет юридических бумаг, которые родители могут показать в таких случаях, чтобы ребенка не реанимировали. И российское законодательство имеет абсолютно не современную формулировку эвтаназии, которая мешает развитию паллиативной помощи и забирает право не реанимировать нежизнеспособного ребенка. Это хочется изменить.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают Правмир, но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что честная и объективная информация должна быть доступна для всех.

Но. Правмир – это ежедневные статьи, собственная новостная служба, корреспонденты и корректоры, редакторы и дизайнеры, фото и видео, хостинг и серверы. Так что без вашей помощи нам просто не обойтись.

Пожалуйста, оформите ежемесячное пожертвование – 100, 200, 300 рублей. Любая сумма очень нужна и важна нам.

Ваш вклад поможет укреплять традиционные ценности, ясно и системно рассказывать о проблемах и решениях, изменять общественное мнение, сохранять людские судьбы и жизни.

Дорогой читатель!

Поддержи Правмир

руб

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: