Можно ли научить читать через нежность? Учитель словесности Антон Скулачев

Чтение с налетом гламура

— Как начать читать во взрослом возрасте, если с литературой в школе не сложилось, но есть внутренняя потребность сейчас? 

— Если есть потребность, то двигаться за ней, понимая, что чтение — это не четкий маршрут, а, как говорит Галина Юзефович, плоский мир без иерархии. Хочется сейчас прочитать или перечитать «Войну и мир» — классно. Хочется прочитать зарубежную прозу XX века — здорово.

В любом возрасте важно помнить знаменитые права читателя, сформулированные Даниэлем Пеннаком: право не читать, право перечитывать, читать с любого места, молчать о прочитанном и так далее… 

Думаю, это и есть главное: двигаться за внутренней потребностью, понимая, что это ужасно увлекательный процесс, в котором нет одного маршрута, и очень интересно, куда повернет дорога послезавтра. Сейчас для этого счастливое время, потому что много книжных клубов, где можно делиться мыслями или молчать о прочитанном, много красивых пространств, в которых здорово читать. 

Я, например, люблю читать в «Подписных изданиях», потому что покупать книжки домой больше не могу, их некуда ставить. Мне нравится и налет гламурности, чтение книг может быть частью современного, интересного, содержательного, красивого пространства. 

Можно взять детскую книгу, можно взрослую, можно какой-то древний сборник советского поэта, который ты никогда бы не перечитал, и вдруг открыть в нем что-то интересное. Или не открыть, а тут же закрыть и отложить. В этом ощущении необязательности, с одной стороны, а с другой — возможности «воткнуться» есть налет нашей эпохи, эпохи краткого внимания. Но здесь же есть и спасение от нее, потому что это возможность поехать, например, в Переделкино на выходные, воткнуться на два часа в книгу и отключиться от всего.

— Но с художественной литературой несколько иначе. Если она в школе прошла мимо, то потом начинать ее читать не так просто. Скажем, человек понял, что его жизнь не полна без «Войны и мира» или «Евгения Онегина», но взяться за них боится. С какой стороны подъехать? 

— Мне кажется, важно помнить, что книга, как и спектакль, как и фильм, как и картина, отвечает на важные для меня здесь и сейчас вопросы, позволяет приобщиться к чему-то большему, чем я, и через это ощутить освобождение, радость, ощущение психотерапевтической проработки своих переживаний, ощущение контакта с вечностью — мы можем это по-разному называть. 

Поэтому здорово отталкиваться от того, в чем мой запрос здесь и сейчас. И это может быть интерес вовсе не к книге, а к экранизации. Например, я долгое время не любил роман «Мастер и Маргарита», мне он казался странной крипотой. Но тут случился фильм Локшина «Мастер и Маргарита», и я прозрел. В том смысле, что мне, человеку, который, естественно, читал разные филологические работы о книге Булгакова, роман открылся. Фильм стал моей точкой входа. 

Такие точки входа могут быть разные, но важно начинать со своего внутреннего запроса. Мне это сейчас зачем? Мне об книгу о чем хочется подумать? Про себя и про жизнь? Про Бога, про любовь, про смерть? И дальше, честно ответив, увидеть книгу как пространство свободы. 

— Наверняка вы не раз попадали в ситуацию, когда ваш собеседник вам говорил: «Я не читал “Войну и мир”, мне и так нормально». Пытаетесь ли вы человека переубедить? 

— Переубеждать человека бесполезно и не нужно. Точка. Иногда я рассказываю про то, почему я люблю «Войну и мир», почему это классно. Иногда у меня получается… нет, не переубедить, но помочь посмотреть с другой точки зрения и напомнить, что это, вообще-то, не самый длинный и очень интересный роман, особенно если там кое-что пропускать… И когда начинаешь рассказывать про то, почему любишь, иногда человек понимает: ой, вот так, оказывается, можно посмотреть.

— Как человек, который каждый день работает с детьми, дайте вредные советы родителям и учителям: что делать, чтобы отбить у ребенка любовь к чтению, чтобы он потом не открывал книг никогда? 

— Прежде всего, нужно читать только по программе, только классику, проверенную временем, и только то, что соответствует возрастной маркировке.

Если пишут, что книга для старшего школьного возраста, это значит, что ее можно читать только в старшем школьном возрасте, для младшего — только в младшем, ни в коем случае никак иначе. 

И еще нужно обязательно делиться своими мыслями после и обсуждать со взрослым, желательно с родителем, что хотел сказать автор и чему нас учит эта книга, какой моральный урок мы можем извлечь. 

«Фу, Толстой»

— У вас в этом году пятиклассники. Как ощущаете себя в конце учебного года? 

— В конце учебного года учитель ощущает себя выжатым и обессиленным. Это нормально. После работы с пятым классом нормально в особенности. Но я вижу, что уже пройден какой-то путь, вижу результаты, вижу, как дети становятся свободнее и начинают понимать, что я не жду от них правильного ответа, не жду, чтобы они на уроках казались хорошими девочками и мальчиками. 

Для меня показательно, как идут наши разговоры про «Детство» Толстого. Когда я сказал, что мы начинаем «Детство»… Ну они же умеют так, знаете, красноречиво взвыть: «Фу, “Детство”, фу, Толстой». Естественно, я не собирался их переубеждать. Мы с ними начали говорить про них, про их детство. Мы сделали с ними секретики, как делали в детстве — не буквально в земле, а образ секретика: они свои ключевые образы, воспоминания из детства поместили на лист. 

Мы с ними говорили про детство, читали отрывки из «Манюни» Наринэ Абгарян, из «Как я съел собаку» Гришковца, из других современных текстов про детство. И в какой-то момент они вдруг увидели, что книга Толстого — про них. 

С чего начинается «Детство»: «… ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет и в который я получил такие чудесные подарки…» — Толстой пишет про нас, про абсолютно узнаваемые эмоциональные и философские модели универсального детства. 

— То есть вы помогаете детям избавиться от предубеждений и почувствовать живую эмоцию. 

— Предубеждений, предрассуждений — мне нравится слово из пушкинского словаря. Иногда это, как говорит наш методист и мой учитель Михаил Владимирович Левит, сонные мысли. 

Кстати, возвращаясь к предыдущему нашему разговору, я сейчас много работаю со взрослыми, и тоже бывает здорово преодолевать у них инерцию ответов. У меня есть закрытый книжный клуб для взрослых, состоявшихся людей, занимающих высокие должности. После первой нашей встречи они были удивлены тем, что, оказывается, можно про литературу говорить вот так — радуясь ответам и не предлагая готовые решения.

Мы начали со сказок Андерсена. Я понял, что таким серьезным взрослым людям это очень важно. Почему сказка «Снежная королева» называется именно так? Там Снежная королева описывается два раза. Правда же интересный вопрос, над которым стоит думать, и на него нет ответа. Вот здесь текст начинает с нами работать, а мы с текстом. И это возможность работы с собой, между прочим. Как часто мы идем по такому пути, называем что-то в нашей жизни именем ложного кумира? Как много у нас ложных кумиров, этих идолов — того, что моментально и мгновенно, а нам хочется думать, что это самое главное? И как мы даже периоды своей жизни называем по второстепенным вещам. Я безуспешно все время про это пытаюсь говорить с одиннадцатиклассниками.

— Почему безуспешно? 

— Они не верят. Многие потом говорят: «Вы были правы». Но не все, потому что это сложная мысль. Живешь в одиннадцатом классе и думаешь, что смысл твоей жизни в том, чтобы сейчас сдать ЕГЭ на 310 из 300, да? 

— Потому что надо поступить.

— Конечно, а сейчас еще и ужасная конкуренция. Но как будто в этот момент ты называешь сказку «Снежная королева». 

— А с кем вам проще работать, с малышами или взрослыми? Какие особенности у тех и других?

— Мне со всеми интересно. Проще работать, когда выспался и хорошо поел. Я стараюсь приходить к любым детям, подросткам, взрослым людям, которые все поняли про жизнь (хотя нет, с такими я не работаю, такие сразу понимают, что я не их вариант), как человек к человеку. 

С мелкими важно стараться больше играть, больше вовлекать их в приключения, задавать вопросы не прямо, а по диагонали. Подросткам шестого-седьмого класса важно давать как можно больше заданий, связанных со взаимодействием друг с другом, чтобы они друг от друга учились больше, чем от меня. Со старшими подростками важно говорить, понимая, что они взрослые. Даже когда они чего-то еще не очень хорошо понимают, им важно чувство взрослости, приобщенности к настоящему делу — ну то есть по чесноку обо всех крайних вопросах.

На вайбе бабочки

— Знаю, что ваши ученики могут с вами поспорить прямо на уроке, доказывая, например, что любви нет: «Огромное количество терпения у него, иначе взбрыки и взлеты творческих подростков не вынести». Какие взбрыки и взлеты еще приходится сносить несчастному Антону Алексеевичу? 

— Я счастливый. Мне хотелось бы, чтобы этот образ соответствовал реальности. Наверное, он не всегда такой, как изложен в цитате. 

У меня есть обожаемый мною ученик, сейчас он в пятом классе. Он все время спорит. Все время. Причем с таких, знаете, конкретных позиций: «Что вы говорите “холодные” и “теплые” слова?» Это упражнение Сергея Владимировича Волкова, замечательного словесника: найти в тексте холодные и теплые слова. Классно, правда? 

А это работа с мотивным анализом, на самом деле. «Ну что вы говорите “холодные” и “теплые”? Не бывает же слов холодных и теплых». И я понимаю, что эта заноза, которую он чувствует в моем уроке, важна. Она дает нам возможность остановиться, оглядеться и пересобрать то, что мы сейчас делаем.

Или недавно говорим про Николеньку, глава «Охота». Снова беру метафору, мне подарила ее коллега Нора Семиврагова. Мы можем быть в двух состояниях, которые нам предлагает Толстой. Охота — состояние напряжения, когда отключается рациональный человек и действует интуитивный, но есть и второе состояние, мы его назвали состояние бабочки: Николенька в какой-то момент выпадает и не может раздуплиться, как бы сейчас сказали. Он смотрит сначала на муравьев, которые ползут, а потом на бабочку, которая перепархивает с цветочка на цветочек, думает о том, как хорошо этой бабочке. И этот контраст важен для Толстого, это два регистра восприятия жизни — интенсивное проживание и медитативное, немного отстраненное замедление. 

И мы говорили о том, в каком состоянии дети сегодня, какой у них вайб. Это мой любимый литературный термин — вайб. Вайб охоты и вайб бабочки. Дети писали небольшие этюды, мы сравнивали с Толстым, смотрели, как Толстой строит это описание. Артем говорит: «Ну подождите, он же муравьям мешает». А Николенька действительно ставит палочку, чтобы муравьи не прямо ползли, а ее обходили.

— Какой наблюдательный. 

— Я в себе поймал раздражение: мы сейчас говорим о важных вещах, ну какое «мешает»? А это важно. Дальше мы и про текст поговорили, и про то, почему кажется, что мешает. 

Еще бывает пронзительно, когда подросток спорит. Он спорит даже не только с учителем или с тем, что происходит на уроке: у него внутри какая-то заноза. У меня был один очень вредный подросток (сейчас мы в хороших отношениях), и в какой-то момент я понял, что он не мне это говорит и не тексту. У него внутри сидит что-то, с чем он не может справиться. 

И здорово бывает таким подросткам дать написать этюд. Эта форма не предполагает жестких требований к жанру, стилистике, композиции, сюжету. Дается просто тема или даже образ, а дальше ты пишешь что хочешь, и обязательно не на оценку. Часто, когда даешь написать такой вне оценивания и жестких рамок текст, вредные подростки раскрываются с неожиданной стороны, потому что вот тут-то они проговаривают, где им по-настоящему больно. 

У этого противного подростка был один пронзительный текст про одиночество. Стало понятно, насколько он на самом деле одинок и как он в своих противных словах хочет пробиться через это одиночество — ну как умеет. Тогда ты начинаешь иначе смотреть на ученика и отпускать даже, может быть, обидные, неприятные штуки. 

— Вы в вашей школе ратуете за живые уроки литературы. Как вам кажется, что делает урок вашим?

— Я стараюсь выстраивать урок в логике, которую называю логикой «от себя к себе», при этом всегда держась доминанты, ведущего уровня самого текста, главного инструмента его анализа. Когда мы начинаем от чего-то про себя, как в том примере, который я привел про охоту и бабочку, пишем, на каком вайбе я сейчас, или пишем этюд «История одного моего утра», а после этого говорим про утро Николеньки. 

Потом мы занимаемся детальнейшим разговором о тексте, отталкиваясь от того, где что-то срезонировало, где я чему-то удивился. Я люблю микроанализ, и мне кажется, это здорово, когда про одно предложение говоришь…

— Целый урок?

— Несколько уроков. Про поэзию я так люблю говорить: взять и пять уроков говорить про «Зимнее утро». Пять уроков, конечно, мало… В какой-то момент ты начинаешь вступать в диалог с мелочами. Почему там двоеточие? Три раза двоеточие в «Зимнем утре», и всякий раз это про открытое окно. И мы начинаем «Зимнее утро» с разговора об открытом окне, смотрим в окно. Что мы увидим в открытое окно? Мы же часто окно закрываем в своей жизни, чтобы не дуло.

И потом снова в конце урока возвращение к себе: где произошло приращение смысла, где произошел мой внутренний рост в процессе разговора об этом тексте, что я заберу себе, где для меня сокровище в том, о чем мы говорили. Патронус, если угодно. Я часто использую «Гарри Поттера» как пространство моего общего культурного кода с подростками, беру оттуда примеры как метафоры. Например, патронус для нас метафора чего-то самого ценного. 

Конечно, мы все много используем современную литературу в качестве ступенек для классики. Пойти к «Капитанской дочке» через «Сахарного ребенка» Ольги Громовой — текст про то же самое, про взросление в страшных исторических обстоятельствах. Или через «Детей ворона» Юлии Яковлевой и спектакль Филиппа Гуревича «Ленинградские сказки» в РАМТе. Или разговор о «Детстве», «Отрочестве», «Юности» Толстого, вообще о логике постепенного взросления замечательно вести через «Гарри Поттера», потому что «Гарри Поттер» устроен точно так же. 

Мне важно, чтобы на моих уроках было много пространства для высказывания детей. С этим связаны и некоторые мои ограничения. Например, мне невыносимо тяжело с ученическим безразличием. Мне вообще невыносимо тяжело с безразличием.

— Пытаетесь достучаться?

— Да, но мне плохо физически. Если они говорят: «Гадость этот ваш Толстой/мне скучно», я отвечаю: «Отлично, давай поговорим». Здесь есть про что говорить. Когда безразличие, я не переношу. 

Всерос и чай аланских монахов

— В вашей школе в этом году, если я правильно посчитала, пять победителей Всероссийской олимпиады по литературе, еще четыре призера. Кажется, это даже больше, чем в какой бы то ни было другой школе Москвы. 

— Количественно не больше, но эффективность команды у нас самая высокая в Москве. 

— Понятно, что многое зависит от ребенка, от его мотивации, даже, может быть, от его характера, стрессоустойчивости. Но все-таки, как вам кажется, в чем сила? 

— Сила в слабостях, в нежности, в хрупкости, в бессилии. Это я на ваш вопрос отвечаю, в чем сила. 

Олимпиада — побочный продукт того, что мы делаем. Мы не работаем на результат, мы работаем на процесс, потому что нам интересно думать про тексты, выстраивать работу с анализом текста с пятого класса, а иногда даже с четвертого. И дальше постепенно анализ, который требуется на олимпиаде, становится чем-то естественным, ребенок привыкает работать с незнакомым текстом. Не с программным, а с незнакомым текстом, он привыкает удивляться, радоваться открытиям.

Вторым или даже первым пунктом я бы назвал команду — блестящую команду учителей, работающих в профиле, на кафедре (например, Марина Анатольевна Павлова, Римма Анатольевна Храмцова, замечательные молодые учителя). Это команда, в которой нет места конкуренции. Многие, кому я про это рассказываю, удивляются: «Как же так? Конкуренция — двигатель прогресса». Да, если в нашей картине мира человек человеку волк. В моей картине мира человек человеку человек. И тогда места конкуренции нет. Мы с радостью отдаем друг другу детей, когда не получается довести до конца, например. У нас нет «своих» и «чужих» детей. Мы всем делимся, мы много обсуждаем вместе, вместе думаем.

И третье — среда. Например, каждый год у детей в гостях бывает несколько современных писателей. Мы много ходим в театры. У нас есть благотворительный книжный фестиваль «Фонарик», на котором тоже очень интересные гости всегда бывают. То есть это среда, в которой думать и говорить про книги, про культуру, про искусство — это часть повседневной жизни. 

И с этим же еще соприкасается среда выпускников. Вот в гуманитарный лагерь к нам приезжает каждый год 30–35 выпускников, они отпрашиваются со своих сессий, берут отпуск на работе, а некоторые приезжают из других стран специально, чтобы поехать в лагерь организаторами, помощниками организаторов. Когда возникает эта среда, дети начинают учиться друг у друга. 

Надеюсь, меня простят за то, что я расскажу про наше такое немножко тайное общество. Начали мы его прошлым летом, когда на нашей практике в Ферапонтове посмотрели «Разговор» Дмитрия Крымова. Это пронзительное видео, которое снял Крымов про то, как он разговаривает со своим отцом Анатолием Эфросом: он с помощью ИИ сгенерировал этот разговор. Мы его посмотрели, обсудили, поплакали, помолчали. 

Потом пошло-поехало, мы посмотрели с ними запись спектакля Дмитрия Крымова «Все тут», и так сложилось, что у нас появился клуб «Все тут». Он называется в честь этого спектакля. Мы там регулярно делимся друг с другом спектаклями. Последний раз мы ходили этим клубом на «Картины дружеских связей» Сони Райзман. И вот мы выходим из кинотеатра и понимаем, что не хотим расставаться, что мы пойдем пешком до нашего района. И мы идем по ночной Москве, буквально как герои фильма, которые любят друг друга безо всякого пафоса, без цинично-практичного отношения друг к другу и к жизни, а просто гуляют, обсуждая кино. У нас много таких штук появляется, они как бы вырастают изнутри самой жизни. И я вижу, что начинает работать самоорганизующаяся среда. 

— Вашим детям везет. 

— Это нам очень везет. 

— Но как быть детям из регионов, где такой культурной среды нет и нет возможности попасть в такую школу? Насколько олимпиада действительно проверяет умение анализировать, взаимодействовать с текстом, а не тот культурный капитал, который сформировала школа или родители?

— Я забыл один секрет успеха, он связан с вашим вопросом. Это мемы. У нас, конечно, мощная подготовка к олимпиаде, интенсивы, когда мы с командой на каникулах целый день занимаемся несколько раз сначала к «региону», потом к «заклу». Но главное — это мемы. Когда я узнал, что заключительный этап будет во Владикавказе, я вспомнил, что у меня дома есть подаренный родителями моих бывших учеников чай аланских монахов, он так и называется. И я наш чатик по подготовке к «заклу» назвал «Чай аланских монахов», мы обязательно этот чай пили на каждом занятии. Потом посылали друг другу кружочки: они мне из Владикавказа, я им из Ташкента, где тогда был. 

Мне кажется, к чему-то очень серьезно относиться в своей жизни довольно опасно. Серьезно, на мой взгляд, надо относиться к серьезным вещам: Бог, жизнь, смерть. А вот то, что происходит в твоей жизни, лучше воспринимать с иронией и мемами. В прошлом году я спросил нашу команду: «А вы хотите с собой взять флаг школы? Или это кринж?» Сейчас на сцену все с флагами выходят. Они мне сказали: «Конечно, кринж». Я им тогда не ответил, а внутри прозвучала фраза: «Ну мои». Не потому, что мы не любим свою школу, но потому, что выходить и хвастаться — это излишний пафос. Лучше мемы про чай аланских монахов. 

Из психологии мы знаем, что, когда мы нагнетаем значимость чего-то, у нас в этом месте иногда образуется такая степень тревожности и несвободы, что в этом месте мы ничего не можем сделать. Мы бы и рады подготовиться к олимпиаде, но не можем, мы скованы нашими тревогами. Поэтому я бы сказал, что важно, где бы ты ни находился, просто учиться и радоваться тексту, анализу текста, разговору о тексте. Для этого есть онлайн-возможности, можно подключиться к чему угодно, посмотреть спектакли в записи. 

С другой стороны, конечно, дефицит среды, о котором вы спросили, — эта проблема есть. И многие дети говорят: «Мне здесь не с кем обсуждать Ходасевича. Я единственный человек, может быть, в городе, который знает это имя». Проблема есть, она серьезная. 

— Илона Мотеюнайте, председатель жюри в этом году, говорила как раз о том, что на олимпиаде неизбежно есть социальное неравенство.

— Оно есть, причем не только среди учеников, но и среди учителей. Многие даже не понимают филологического языка, которого на олимпиаде ждут от детей. И я не знаю, что здесь ответить, кроме как с грустью развести руками. 

Это причина текучки детей в сильные школы Москвы, которые огромны, особенно школы с пансионом типа школы ЦПМ или «Летово». Но давайте не будем недооценивать героические усилия тех регионов, где эту среду все-таки удается выстроить, несмотря на, может быть, сложную социальную ситуацию. При желании — можно. Но в целом это, конечно, все повод для грусти. 

Признать свою уязвимость

— Вы говорите, что в школе слишком много «языка проблем»: мы ставим оценки, вычитая баллы за ошибки, критикуем сочинения за недостатки, рисуем минусы, работаем над трудностями. Но чем это плохо? Сделал ошибку — я тебе на нее укажу: пойми, исправь и больше не делай.

— Да ничего, наверное, плохого там нет, но мы даже нейропсихологически в своем сознании выстраиваем устойчивую дорожку: со мной и с тем, что я делаю, что-то не так. Хотя решения и зоны роста часто находятся не в той сфере, где «что-то не так». 

Например, у ученика не получается писать развернутое сочинение. И этот же ученик одновременно пишет гигантские комментарии в соцсетях к постам про марки машин. Видите, он может. Просто он, когда в школе пишет сочинение про литературные тексты, включает этот самый язык проблем: я не могу, не умею, сложно, мне поставят два. Сложно, как говорят рыбки, которые пытаются читать, в известном меме. Если ты рыбка, не надо учиться читать. Надо сделать так, чтобы твое плавание помогло тебе в написании сочинений.

Это ориентированная на решение краткосрочная терапия — психологический подход, и он применяется не только в психологии, но и в медицине, в социальной работе и в образовании. Я учился этому подходу в Шанинке. 

— А как это выглядит на практике? Давайте так: я вам принесла домашку, которую сделал ChatGPT. Как на языке решений вы будете со мной разговаривать? 

— Нечистый случай… Нет, в идеале надо сказать, что ты молодец, хорошо сформулировал промпт, но обычно в таких случаях он сформулирован плохо, будем честны. Язык решений все-таки про то, где ученик сам что-то сделал. 

Давайте так: ученик написал плохое сочинение. Я все-таки постараюсь увидеть и начать с того, что хорошо, и рассказать про то, как здорово, что вот здесь, здесь и здесь получилось. Моя любимая пометка в сочинениях — это плюсик на полях: удачная мысль, удачная формулировка. Здорово, получается, за этим хочется тянуться.

Должен сказать, что я сознательно потихонечку внедряю этот подход в собственную работу, в собственную рефлексию, в работу с коллегами, с родителями — вижу, как это начинает работать, снимать напряжение.

Например, я как руководитель кафедры сталкиваюсь с совершенно естественным напряжением в задачах, которые связаны с распределением нагрузки. Недавно назревал такой сложный разговор: не получается распределить нагрузку, не получается договориться. Я очень волновался, но вспомнил, что я же дипломированный специалист в области подхода, ориентированного на решения. Беседу надо начинать с разговора, свободного от проблемы. И мы начали обсуждать, что у кого получается, в какие театры мы сходили, что мы здорово обсудили с учениками. После этого разговор о проблеме потребовал от нас двух или трех минут, все решилось само собой. 

Я вижу, как непросто иногда в разговоре с коллегами и родителями переключаться на этот язык решений, как иногда человек приходит, чтобы посердиться…

— «Почему у моего ребенка два?» 

— Да, а я, как дурачок, говорю: «Как здорово мы с вами сходили на “Винни-Пуха” Шерешевского в компании детей». Это иногда даже раздражает. Но я верю, что не зря это делаю. Это приучает и меня, и моих собеседников менять фокус. Разговор о проблемах быстро формирует колейность, зашоренность. А разговор о решениях дает возможность неожиданных выходов из сложных ситуаций. 

— Часто слышу такую мысль: сегодня мы чрезмерно детей оберегаем, подбираем правильные слова, чтобы их не травмировать, ищем индивидуальный подход, а потом они приходят в университет, и там никто ни за кем не бегает, потом они приходят на работу, а там начальник «токсичный». Как таким детям выживать? Может быть, они более адаптивны, чем кажутся?

— Соню Райзман на встрече с ней спросили: «Не кажется ли вам, что ваши герои слишком инфантильны?» Они действительно инфантильны, они банальные проблемы не могут решить, плачут по пустякам, в обморок падают каждый раз. Вроде им 30 лет, а они не помнят, когда фотографию паспорта другу отправили. 

Так вот, Соня Райзман ответила: «Ну и что?» И дальше произнесла мысль, которая мне тоже важна: лучше инфантильность, чем мир насилия и позиции многих взрослых людей, которые думают, что они управляют миром, другими людьми, принимают решения. В инфантильности, конечно, гораздо больше правды, чем в иллюзии власти. Для меня это и ценностная штука, я это говорю как христианин, который верит в Младенца, пришедшего в мир жестоких людей.

Когда ребенок растет в эмоциональной атмосфере принятия его чувств, когда у него выстраивается надежная привязанность со взрослыми, которые рядом с ним, когда есть ощущение базового доверия с миром (специально говорю «с миром», то есть это ощущение взаимное: я доверяю миру, мир доверяет мне в лице важных для меня взрослых), когда у ребенка есть ощущение границ и безопасности в этих границах, увеличивается шанс того, что из ребенка, может быть, не вырастет Ирод.

С другой стороны, проблема в детоцентричном мире гиперопеки есть. Сейчас я для себя отвечаю так. Проблема решается разделением на уровне эмоций, отношений, коммуникации. Важно, повторюсь, создавать вокруг ребенка ощущение понимания, доверия, безопасности, бережности, что ты принят. А на уровне событий, действий и, самое главное, поступков, которые делает ребенок и за которые несет реальную ответственность, создавать второй полюс — полюс риска. Падать надо уметь. Заботиться о себе надо уметь, да и просто допускать самостоятельные косяки, в которых ребенок идет на риск.

— Кажется, вы придумали выражение «педагогика уязвимости». Во всяком случае, больше я его нигде не встречала. Что это такое? Почему для вас это важно? 

— Важно потому, что я христианин, то есть верю в то, что уязвимость сильнее силы. В ответ на уязвимость происходит чудо. Это моя ценностная парадигма.

Позиция уязвимости важна для учителя. Не бояться быть слабым, не бояться быть незнающим, не бояться сказать: «Я сегодня устал». Огромная проблема многих учителей — я тоже этим иногда страдаю, — когда они устали и не признаются в этом себе и ученикам, начинают злиться, а иногда и орать. Тогда как с позиции слабости нужно либо поспать, либо в бассейн сходить, либо поесть, либо сделать что-то еще, что помогает. Конечно, я не говорю о противоположной ситуации, когда учитель картинно страдает при детях. Я тоже этим иногда грешу. Но это не уязвимость, а ситуация, когда человек кичится своей усталостью. Уязвимость — это смелость быть неидеальным. 

— Не ломает ли эта позиция образ авторитетного взрослого, с которым ребенку не страшно, за которым он готов идти куда угодно? 

— Мне кажется, что по-настоящему не страшно идти за тем, кто готов быть уязвимым, кто готов признать ошибки и одновременно с этим видеть свои сильные стороны. Хотя, безусловно, это требует и серьезной ответной смелости от ученика. Я прекрасно понимаю, что я учитель не просто не для каждого, а далеко не для каждого. И у меня плохо складываются отношения с некоторыми, а может быть, и со многими учениками. В частности потому, что им нужен такой учитель… ну чтобы все было понятно. 

— Как по учебнику? 

— Ну да. Или как в стихотворении Кавафиса: «С варварами была хоть какая-то ясность». Педагогика уязвимости — это возможность для учителя не бронзоветь. И в ошибках не бронзоветь, и в достоинствах, все время двигаясь и развиваясь. 

У меня много разных курсов для взрослых, и как важно взрослому легализовать его уязвимость! Я создаю ситуацию, где они отпускают эту свою уязвимость и на глазах расслабляются, и появляется улыбка, и буквально расходятся морщины на челе, и в небесах я вижу Бога. Несколько примеров. Вот недавно был книжный клуб про «Степь» Чехова. Вдруг я понял, что мне важно в этом клубе разрешить скучать, потому что «Степь», вообще-то, невыносимо скучный текст. Я честно признался им в этом, и они такие: «Фух, с нами все нормально». Уязвимость дает это ощущение, что со мной базово все нормально. И вот тут-то и начинается живой интересный разговор.

Отпуская контроль над собственной идеальностью, мы образуем вот это пространство, где нас мало, а жизни много. Для меня педагогика уязвимости — это еще и педагогика молчания. Это внутренняя смелость учителя не говорить слово там, где хочется говорить.

Нежность

— Как вы оказались на месте учителя литературы? 

— Господь привел, разумеется. Так складывались обстоятельства. У меня была потрясающая школьная учительница Марина Моисеевна Бельфер. У меня был Константин Михайлович Поливанов, которого я уже упоминал и с которым впервые я начал работать учителем: он предложил вместе с ним вести факультатив. У меня была школа, в которой я учился и в которой работаю до сих пор, я из нее как бы и не уходил. И это, и многое другое, я чувствую, вели и продолжают вести меня к этому. Последние годы у меня появилось служение, связанное с воскресной школой, которой я занимаюсь при нашем храме. Не то чтобы я такой поднимал руку, но отец-настоятель предложил, и я понял, что это был ровно тот момент, когда мне нужно было, чтобы это тоже в моей жизни появилось. 

— А каким вы были студентом? 

— Я был довольно противным подростком. Поскольку на первый курс я пришел рано, в 16 лет, то и студентом я тоже был довольно умным и противным. Разные были истории, разной степени неприятности и некорректности моего поведения. 

— Например? 

— Про какие-то предметы, которые мне казались неважными и на которые вообще не нужно было тратить время, потому что я такой крутой… Восхищаюсь преподавателями, которые меня терпели. Теперь понимаю, что это было непросто. Я бы, может быть, не справился, а они справлялись. И это тоже для меня важный момент и вызов, что ли. 

Я увлекался наукой, много ездил в Тарту и в Таллин на конференции молодых филологов, благодарен этому опыту и многим моим друзьям оттуда. Какую-то движуху все время организовал, студенческие конференции. У меня было много увлечений, одно из которых, например, фольклористика. Я несколько лет ездил в фольклорные экспедиции, был близок к Центру типологии и семиотики фольклора, очень благодарен тому времени, когда учился у Сергея Юрьевича Неклюдова. Это один пример, много было важных для меня учителей. Но часто я проявлял себя совсем неприятно, да. 

— Тем удивительней. Сегодня у вас одно из самых частых и любимых слов — «нежность». Почему? 

— «Запомни, милый, запомни — самое главное на свете слово: Нежность», как написано в пьесе Николая Коляды. Пьеса так и называется — «Нежность». Я очень переживаю из-за торжества жестокого цинизма, прагматизма и думаю о том, что я могу этому противопоставить, каким я могу стараться быть с людьми, которые для меня важны. Не со всеми. Со всеми не получится, и не получается, и не должно.

— Нежность — это синоним хрупкости? 

— Да. Знаете, сейчас часто ведут разговоры про антихрупкость. Когда меня пытались про это спрашивать, я сказал, что ничего не знаю про антихрупкость, а про хрупкость я вам с радостью. Мы же, особенно учителя, часто на себя надеваем эту броню, это понятная защитная реакция. Я тоже иногда надеваю — статус, например. 

Литература нас если чему и учит, то только ценности индивидуального существования, как писал Бродский. Я бы сегодня сказал: если литература нас чему-то и учит, то нежности, способности откликаться на чувство другого, впускать в свой мир мир другого человека, доверять другому человеку. Например, писателю Ивану Тургеневу, которого я никогда не знал, доверять разговор с собой про важные для себя вещи. Это чуткость. 

Литература, конечно, мощнейший инструмент по настройке эмоционального интеллекта, про умение чувствовать другого и, согласимся с Гаспаровым, понимать, что внутренний мир другого человека всегда для нас в конечном счете непознаваем. Поэтому нет ответов. Но есть нежность. Любовь к животным, грибам, деревьям, к мхам, к каким-то оттенкам. Это тишина. Это молчание, в конечном счете. Вот это я имею в виду под нежностью. 

— У нас есть несколько блиц-вопросов. Можете отвечать кратко, можете с пояснениями. Князь Андрей или Пьер Безухов? 

— Пьер Безухов, вообще без вопросов. 

— Проза или поэзия? 

— Проза — это тоже поэзия, так что поэзия. 

— Процесс или результат? 

— Конечно, процесс.

— Дисциплина или свобода? 

— Свобода, которая вырастает из послушания, из ценностей. 

— Разум или чувства? 

— Чувства. 

— Книга, после которой вы изменились.

— Самонадеянно будет говорить, что вот изменился. Книга, которая, надеюсь, меня постепенно меняет? «Доктор Живаго», «Евгений Онегин», «Обращение в слух» Антона Понизовского, «Радио Мартын» Филиппа Дзядко, поэзия Михаила Айзенберга, «Преступление и наказание». И, конечно, Евангелие от Марка, Луки, Матфея и Иоанна.

Фото: Юлия Иванова