Муж
Фото: Mike Malone / flickr.com
Фото: Mike Malone / flickr.com
«Ты помиришься с человеком, который ударил тебя?» «Правмир» публикует рассказ Ольги Савельевой «Не осуждать» из книги «ПлоХорошо», которая вышла в издательстве «Эксмо».

Ольга Савельева. Фото: Анна Данилова

Врач, которая вела мою первую беременность, была очень пугливая. Говорила постоянно: «Лучше перестраховаться» — и профилактически меня госпитализировала. Если честно, я с удовольствием ложилась в больницу: столько актуальной информации из беременных первоисточников я ни в одном журнале не прочту. 

Мне нравилось, что в отделении патологии, куда меня отправляли в регулярную ссылку, лежали женщины от самого раннего срока беременности до самого позднего, и можно было сравнивать животы, диагнозы и судьбы. В моей палате стояло пять кроватей. Могло бы влезть шесть, но в углу был стол, где пациенткам полагалось обедать. 

В тот заход мы лежали вчетвером и очень дружили. Три Светы и я. Целыми днями мы болтали без устали, просто не могли наговориться — настолько совпали темпераментами. У нас у всех были начальные сроки беременности и пустяковые поводы для госпитализации (в том плане, что мы ответственно относились ко всем процедурам, но не могли не понимать, что белок в моче — это не смертельно). 

Вечерами к нам заглядывала медсестричка и говорила: «Пора выключать свет, и  я сейчас не про лампочки». Мы хохотали. 

Во вторник я вернулась с планового УЗИ и увидела, что пятая кровать занята новой пациенткой. Там располагалась хмурая женщина с внушительным животом — месяцев на шесть. От обеда она отказалась. Потом от ужина. Лежала, отвернувшись к стене. 

Атмосфера в палате стала грозовой и тягостной. Беззаботно болтать, как раньше, не получалось. Хотелось говорить шепотом, а смех звучал как-то неуместно и кощунственно. 

Мой муж умудрился передать мне передачку в неприемное время. Там были фрукты и  моя любимая подушка с розовыми рюшками: муж хотел, чтобы мне было уютно в своей кровати, даже если она больничная. Я стала угощать фруктами своих однопалаточниц. К новой женщине тоже подошла, протянула персики, сказала: 

— Вы не обедали, поешьте… 

И тут она вдруг разрыдалась. Громко и протяжно. Чужая забота срезонировала в истерику. 

Мы позвали медсестру, та принесла успокоительное. 

Поздно вечером Надя (так звали женщину) рассказала нам свою историю. Собственно, истории никакой и не было. Всю историю можно было уместить в три-пять слов. Просто ее, беременную, избил гражданский муж. И куда ей теперь — не понятно. Выйдет из больницы — и некуда. К старенькой маме в покосившуюся хибарку на краю деревни, на краю страны? Где ни врача, ни учителя, только спившиеся односельчане? С младенцем? А других вариантов нет. 

Той ночью мы впятером сидели на Надиной кровати и обещали ей, что все наладится. Что мы найдем варианты. Поможем снять квартиру. Придумаем работу. Света сказала, что слышала о кризисном центре для беременных, оставшихся без средств к существованию. 

Мы гладили Надю по плечам и по голове, шептали ей: «Главное, что с ребенком все в порядке», — а она плакала и говорила: «Девочки, что бы я без вас делала!»

Когда она вышла умыться, мы со Светами успели обсудить, что хуже гада, чем мужик, поднимающий руку на беременную женщину, невозможно придумать. 

Я в ту ночь долго не могла заснуть. Меня потрясла ее история. Я  часто пытаюсь поставить себя на место другого человека, чтобы понять мотивы его поведения, но представить себя на месте Нади я категорически не могла: сердце начинало учащенно биться, когда я представляла, как кто-то замахивается на мой живот. А представить в роли «кого-то» любимого мужа не могла тем более. 

Утром я проснулась рано и случайно подглядела, как Надя переодевается. У нее на животе, слева, была огромная синяя гематома.

Я ужаснулась и не смогла отвести взгляд. Надя порывисто отвернулась. И я тоже. Нам обеим было стыдно, только по разным причинам. На утреннем обходе врач осмотрел внимательно Надин живот и спросил сочувственно: 

— Вы заявление на него написали?

Мы все поняли, о ком речь. 

— Нет, — сказала Надя. — Не хочу ни с кем воевать. 

Когда врач вышел, одна из Свет спросила у Нади: 

— Ты уверена, что не хочешь его наказать?

— Уверена. Я во многом сама виновата, — ответила Надя. 

— Сама себя ударила ногой в беременный живот? — не выдержала я. 

— Он не бил меня в живот, он толкнул, и я сама налетела на спинку кровати… 

Мне показалось, что Надя его защищает, но это было так невероятно, что я убедила себя, что мне именно показалось. Какая разница: толкнул или ударил. Это в любом случае насилие. 

На следующий день мы отыскали телефон кризисного центра для беременных женщин, оставшихся без средств к существованию, звонили туда, диктовали паспортные данные Нади, описывали ситуацию и необходимую помощь. Заявку у  нас приняли, обещали рассмотреть и разработать индивидуальную программу реабилитации для Нади (поиск работы, жилья и так далее). 

Все это время сама Надя безучастно лежала на кровати. И в тот день, и дальше. За полторы недели она умудрилась, почти не вставая, похудеть на семь кило. Оказывается, стресс весит примерно килограмм живого веса в день. Ее синяк на животе стал желтым, она мазала его какой-то мазью на основе облепихи, которую подарила Света. 

В среду, спустя десять дней, я надолго ушла из палаты: собирать документы на выписку и выяснять бюрократические подробности, почему нельзя уйти на выходные. Очень хотелось скорее домой. Когда вернулась, увидела, что на Надиной кровати сидит небритый мужчина, а самой Нади нет. 

— А где Надя? — спросила я. 

— Ушла воду в банку наливать, для цветов, — мужчина кивнул на астры. 

— Ясно, — кивнула я. 

Тут вернулась Надя, а одна из Свет из коридора заглянула в палату, схватила меня за руку и утянула в коридор. 

— Это он, — зашептали Светы. 

— Кто «он»? — не поняла я. 

— Муж. Надин… 

У меня вытянулось лицо. 

— Наверное, их нельзя оставлять одних, — сказала я испуганно. — А вдруг он опять?.. 

В моем понимании человек, который однажды ударил беременную женщину, живет очень напряженно: у  него все время чешутся кулаки, а он их упорно чешет, пытаясь остановить самого себя от очередного удара. 

— Ну, мы рядом. Тут. Если что. Над душой стоять тоже не вариант. Им же надо про все поговорить. Про вещи, про развод… — неуверенно предположила Света.

Мы честно простояли полчаса в коридоре, а потом решили одну из Свет отправить на разведку. Было как-то тревожно. 

—Девочки, да заходите все, что вы как не родные, — крикнула Надя в робко приоткрытую Светой дверь. 

Надю было не узнать. Разрумянилась, волосы прибрала, халат кокетливо подвязала, талию отметила. Какое-то воплощение стокгольмского синдрома, в котором жертва пытается понравиться террористу. 

— Это девочки мои, я тебе про них говорила, — смущенно лопотала Надя, и было непонятно: это она нас смущается или его. — Три Светы и Оля, представляешь? 

Она неестественно засмеялась. Всем было ужасно неловко. 

— Девочки, хотите зефир?  — Надя кивнула на белый сливочный зефир на тумбочке. 

Я такой обожаю. Особенно мягкий и свежий. Но от Надиного мужа я не хотела зефира. Я хотела, чтобы он ушел. И больше никогда не приходил. Ни в нашу палату, ни в Надину жизнь. Он, будто услышав, стал торопливо собираться.

На прощание они обнялись и поцеловались. У нас на глазах. А потом Надя пошла его провожать до лифта: дальше нас не пускали. И было непонятно, почему они не обнимались там, у лифта. 

Надя вернулась в палату через пять минут. В воздухе было разлито такое тугое молчание, что даже ходить сложно: приходится преодолевать физически ощутимое осуждение. 

— Ты его поцеловала, — хмуро произнесла вслух Света наши общие мысли. 

— Да. И что? 

— Целуют тех, кого простили, — пояснила Света. 

— Мы помирились, если вы об этом, — ответила Надя с вызовом. 

В палате висела грозная тишина. 

— Помирились с  человеком, который ударил тебя, беременную? — уточнила Света.

— Помирились с человеком, от которого я беременна, — пояснила Надя и добавила как-то зло: — Жалею, что рассказала вам. 

— Это называется созависимость, — вынесла вердикт Света. 

— Это называется безвыходность, — вздохнула вторая Света. 

— Это безответственность! — возмутилась я.

— Это называется любовь, — отрезала Надя. Мы молчали. Не знали, как реагировать. 

Муж Нади был нашим врагом десять дней. Нашим общим врагом. Мы за эти дни целый план спасения разработали, где у каждого была своя зона действий и много важных подпунктов. 

Но все это оказалось никому не нужно, ведь выяснилось, что букет жухлых лохматых астр — вполне достаточное извинение за гематому на беременном животе. 

— В конце концов, это не ваше дело! — громко сказала Надя, не глядя на нас. 

«Это было нашим делом, пока не было его»,  — подумала я, но вслух говорить не стала. 

— А ты не боишься, что он опять это сделает? Ударит? — спросила Света. 

— Он не ударил, а толкнул. И это было состояние аффекта. 

— А если оно повторится, это состояние аффекта? 

— Оно повторится у меня, если я останусь одна, — зло сказала Надя. — Вот вы тут планы спасения разрабатываете, в чип-и-дейлов играете. Для вас это приключение, будто играете в куклы или в морской бой. А для меня это моя жизнь. Это я, беременная, должна пойти к чужим людям и упасть им в ноги. А вы по домам к мужьям под мышку пойдете. Не надо судить людей со своих колоколен, они разные у всех. С ваших теплых колоколен моей не видно совсем. И ваш план — это как наивный рисунок ребенка фломастерами на ватмане: тут пиф-паф!  — убьем злодея, тут бумс! — прилетела фея и  превратила золушку в принцессу. Айда на нашу планету, девочки. Тут все гораздо сложнее. Тут живые люди живут, неидеальные. И не судите их за то, что в их кроватках нет подушечек с розовыми рюшами… 

Я зарделась. Почему-то решила, что это камень исключительно в мой огород. Ночью я опять не могла заснуть. Мысленно рассуждала, что я вот лежу на сохранении ребенка в  городской больнице. Анализы не идеальны, и я готова на все, чтобы малыш родился здоровым. Это мой способ его защитить и сохранить — прогнать белок и лейкоциты. 

А кто-то готов лечь в кровать с человеком, который может ударить. Женщину и ребенка. Это опаснее плохих анализов, но человек осознанно делает этот выбор. Почему? А на другой чаше его весов — истерзанная, растоптанная гордость, зависимость от благосклонности чужих людей или, что еще хуже, заброшенная хибарка на краю деревни с покосившейся печкой, и полное бесперспективье. И я со своей розовой подушечкой и нарядным мужем, передающим персики во внеурочное время, не вправе никого судить. Особенно ее. 

Фото: jooinn.com

Я сходила в душ. Вернулась. На тумбочке стояла больничная тарелочка, а на ней — зефир. Надя угостила. Она выглядела отстраненной и виноватой. Я не хотела обижать Надю. Точнее, хотела. У меня было чувство, будто Надя обидела меня. Будто я инвестировала свое время, эмоции и ресурсы в ее судьбу, а ей не пригодилось. 

С другой стороны, она не просила меня ни о чем. Никого из нас не просила. Просто имела несчастье попасть в  нашу сердобольную палату и имела неосторожность расплакаться при нас. Дальше — это все была наша инициатива. 

Я увидела, что зефир лежит у всех нас, и у каждой Светы тоже. И никто из нас к нему не притронулся. Но, по сути, предъявить Наде нам нечего — только свои несбывшиеся роли великих спасительниц. Я не адвокат ее неродившегося ребенка, который живет в животе, покрытом гематомой. Надо просто взять и откусить этот чертов зефир. И сказать: 

— Какой вкусный и свежий зефир!

Это будет означать: «Надя, прости, что лезем в твою жизнь. И причиняем счастье». 

Мне нравится одна знаменитая мысль: «В семье двух психологов фраза „этот кофе ужасен” означает лишь то, что кофе очень плох». Очень часто в семьях бывает так, что человек говорит: «Какой ужасный кофе!» — но при этом ненавидит не сам кофе, а человека, который его сварил.  

Я смотрю на Надю, и мне хочется сказать ей: «Какие ужасные цветы, эти астры, Надя!», и в этот момент я буду ненавидеть не цветы, а того, кто их принес. Зефир тоже принес он, но подарила Надя. Я не знаю, как поступить. 

Надя смотрит в окно. Уже час стоит и смотрит. Наверное, она плачет, но нам не видно. Наверное, надо ее обнять, но так сложно переступить через лохматые астры. 

— Я получила урок, девочки. Теперь нужна работа над ошибками, — вдруг говорит Надя кому-то в окне. — Я не дура. Все это, когда случилось… Я как-то поняла, что я не жена, а  бесприданница. И что со мной вот так можно. А если что, то всегда есть астры. А со мной так нельзя. И астры — это просто астры. Для души нет крема с облепихой, а там тоже синяк. И он не пройдет. Он оставит рубец навсегда. Я дам шанс. Не ему, как он просит, а себе. Попробую простить. Вдруг это все, правда, как страшный сон. А если нет… 

Надя замолчала. Голос ее дрожал. 

— А если что, у тебя есть мы, а у нас есть план, — сказала Света, подошла и обняла Надю. 

— Может, он и дурацкий, но он хотя бы есть, — сказала вторая Света. 

— Я лично его придушу, если что, и букет этот первоклассника знаешь куда засуну? — сказала третья Света, и мы все засмеялись. 

— Девочки, что бы я без вас делала, — вздохнула Надя. 

Я откусываю кусок зефира. Он свежий и мягкий, я такой люблю. 

— Какой вкусный зефир, Надя, — говорю я громко. — Спасибо. 

Эта фраза означает, что жизнь очень сложная. И что с  моей колокольни видно, что Наде нужна поддержка, а не советы, а это, как выяснилось, не одно и то же. И что я очень люблю зефир.

Материалы по теме
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.