«Мы все время что-то выдумывали». Рассказ о детстве рядом с Ильфом, Петровым и Катаевым

Посвящается Сергею Шаргунову 

1.

Молодые писатели Илья Ильф, Евгений Петров, Борис Левин и художник Константин Ротов в 1931 году купили дачу у Михаила Кольцова на станции «Клязьма». Все они еще с 1920-х работали в юмористических журналах, дружили, ездили вместе в командировки. Они были молоды… Они были талантливы… Они были полны надежд и планов. Почти у всех были маленькие дети. 

Дача находилась близко от станции на широкой, заросшей травой улице с узкими тротуарами и огромной лужей посередине. Как раз против этой лужи и стояла наша дача, в глубине участка, огороженного невысоким серым забором из мелких планочек. Дом, двухэтажный, точнее с мансардой и башенкой, голубого цвета с синими наличниками, рамами и столбиками, подпиравшими крышу террасы. Участок просторный, светлый, с соснами и березами. От калитки к дому шла аллейка из кустов с розовыми цветами в виде метелочек. Перед домом были разбиты грядки с табаком и большая клумба с анютиными глазками, а вдоль фундамента всегда росли настурции. Направо от клумбы — полянка, где играли дети, а взрослые — в городки. За ней у забора — огород с кустиками укропа и заросли крапивы. Налево, в стороне от дома, находилась площадка, где вечерами играли в волейбол. А когда не хватало игроков, то зазывали даже прохожих. 

На одной половине первого этажа жили Ильфы и Петровы: комната Ильфов выходила на широкую террасу под крышей. Напротив, через коридор, в двух маленьких смежных комнатах жили Петровы. А Ротовы — в другой половине дома, в большой угловой комнате с открытой террасой, ее всегда заливало дождем. 

За входом с крыльцом, в правом торце дома, начинался коридор, проходящий через весь дом, на другую сторону. Около входа в углу — общая кухня. Скрипучая деревянная лестница вела к нам на мансарду, в большую комнату с окном на скошенном потолке, под окном стоял обеденный стол. Четыре двери вели в другие отдельные комнатки: одна использовалась под кухню, две другие располагались над крышей нижней террасы, и на нее можно было выходить из окошек, а четвертая комната — в башенке — была как раз моя. Каждая комната имела свое название. Одна, помнится, называлась «гроб». 

На даче, «на Клязьме», так обычно все говорили, жили дети: Ирка Ротова, Петька Петров и я, Елка Левина. Мы с Иркой родились осенью, а Петька в январе и был моложе на год. Позднее у Ильфов появилась девочка Машенька, которая прожила недолго, а уже в 1935 году родилась Саша. Жили мы там каждое лето до 1940 года. Ирка была худющая и зеленая, потому что ела колбасу, а я розовенькая, потому что ела морковку, — так говорила моя бабушка. Ирка любила дразниться и гримасничать, как обезьяна, а Петька, наоборот, был очень покладистый, и от него пахло грудным молочком — так мы считали и его нюхали. С утра пораньше мы выбегали из дома и начинали носиться. Это мешало Ильфу. Он говорил: «Они топочут, как пони». 

Из игрушек у нас были лопатки, папиросные коробки и куклы. Но больше всего мы любили копать какие-то ямы и смотреть, как играют в волейбол, сами тоже играли в мячик, бегали с сачками за бабочками, шлепали по лужам во время дождя. Дрались, ссорились и мирились. Взрослые никогда не вмешивались в наши отношения. 

Днем за кустиками нас обливали водой, нагретой на солнце; в жаркие дни водили на речку. Мы выходили на крутой берег, смотрели на купающихся, спускались по тропинке на пляж, валялись в песке, гонялись за стрекозами, бултыхались в воде, но плавать нас почему-то не учили. Еще нас водили есть клубнику на какую-то дачу, где были парники и росло много флоксов. Мы садились на лавочку и скромно ждали, когда принесут ягоды. Однажды нам с Иркой дали одну тарелку клубники на двоих, разделив ее ложкой пополам, и мы подрались. Я быстро съела свою долю, а Ирка облизывала ягодки и строила рожи, я не выдержала и стукнула под тарелкой, так что они разлетелись. 

Я помню, как поливали из кувшинов с горячей водой и терли. Когда было больно и мы пищали, бабушка приговаривала: «Шлепка им, шлепка им надо!» Ирка так густо намазалась, что ее до конца не оттерли и завернули в газету, чтобы не пачкать белье. 

В другой раз нам захотелось заработать денег, мы вышли за калитку с огромным эмалированным чайником и стаканом и всем прохожим предлагали купить воду. Люди улыбались, но отказывались. Тогда мы нарвали цветов и стали предлагать букеты. Опять все улыбались, но никто ничего не покупал. На свою беду мимо нашей калитки шла девочка с бидоном для керосина, и в руках у нее был желанный рубль. Ирка выхватила рубль, а мы всучили ей букет. На ее крик сбежались взрослые и как следует отодрали нас. 

2.

Больше всех нам уделяли внимание Константин Павлович и бабушки — моя и Петькина. Они ходили с нами гулять на поле аэродрома, мы смотрели, как взлетают самолеты и прыгают парашютисты. Как-то мы заблудились в лесу и все шли, шли на солнечный лучик, наконец вышли на незнакомую опушку, где встретили слепых, которые привели нас домой. Все над нами смеялись. 

Мы все вместе смотрели кино про Гулливера у лилипутов и «Три поросенка». 

Я помню, как встречали поезд с челюскинцами. Поезд замедлил ход на станции, мы им махали руками, а они нам. Все было в цветах. 

Анатолий Егоров. Встреча челюскинцев на Белорусском вокзале в Москве. 1934 год.

Петькина бабушка любила его кормить. «Петя! Петя! Ручки мыть!» — кричала она. Однажды она выбежала за ним с горшочком пшенной каши: «Ну Петя, хоть ложечку!», но вместо Пети подбежали мы с открытыми ртами, и она поочередно кормила нас потрясающе вкусной кашей, желтой, рассыпчатой, сладкой, как гоголь-моголь. Кстати, гоголь-моголем нас кормили часто. Молоком нас тоже поили — от козы, которая щипала травку на соседнем участке. Однажды мы ее накормили папиросами. 

3.

Я жила с бабушкой и няней, часто к нам приезжал папа. Он жил в комнате, где было мало солнца. Там стояли железная кровать, накрытая серым одеялом, письменный стол и корзина для бумаги. Когда он появлялся, мы все очень радовались, а я особенно, и вылезала с ним на крышу, на зависть Петьке и Ирке, но папа их сразу тоже звал. Они мчались как угорелые к нам наверх, и мы все вместе ели картошку в мундире и распевали: «Сидели мы на крыше, а может быть, и выше…» 

Мама приезжала редко, она много работала и говорила, что не любит дачу и дач вообще, ей нужен простор. Она была художницей и ездила писать под Рязань к своей подруге. 

Мой папа был добрый, грустный и смелый. Он был участник Гражданской войны. Как-то к нам ночью залезли грабители, и он единственный выбежал на шум, выстрелил из пистолета и поверг их в бегство. С Ильфом они развлекались в такую игру: «Среди кого больше мерзавцев — среди партийных или беспартийных». Когда Ильф вспоминал очередного мерзавца партийного, он мчался к нам наверх, а когда папа — беспартийного, то бежал вниз со словами: «А этот?» 

Елеазар Лангман. Илья Ильф читает книгу «Двенадцать стульев». 1930 год.

Во время Финской войны папа был спецкорреспондентом «Правды» на севере Карелии и погиб в бою под Суоми-Салме вместе с Сергеем Диковским, тоже корреспондентом и писателем. В том бою погибла почти вся дивизия. Тогда было написано стихотворение Евгения Долматовского: 

Мороз был трескуч, и огонь был гневен,
Ужели мы встретиться не должны,
Сережа Диковский и Боря Левин,
В шесть часов вечера после войны… 

4.

Папа и Константин Павлович ходили на даче в полосатых футболках, Ильф обычно в коричневых брюках и рубашке, его жена Мария Николаевна в однотонном сарафане. А Валя Петрова часто носила темно-синие расклешенные брюки и кремовую кофточку с якорем на груди, от которого на голую спину спускались лямки. Это было очень модно. Екатерину Борисовну Ротову я запомнила в светлых платьях с яркими цветами и с красным маникюром, который меня очень поразил. Я думала, что это у нее одной такие ногти. Как-то мы ехали на дачу, на перроне попали в давку, и вдруг в толпе мелькнули красные ногти; я радостно кинулась в ту сторону, но, конечно, это была не она. Мама носила чаще всего полотняные платья. Я очень любила одно, светло-серое с небольшой синенькой вышивкой крестиком. Петров с утра ходил в пижаме, но не такой мешковатой, как ходят в поездах, а в красивой, видимо заграничной, в полосочку, с воротником шалью, и подпоясывался шнурком. Сам он был стройный, смуглый, с темными прямыми волосами. У него было узкое лицо с высокими скулами и узкие глаза. Что-то в нем было от индейца. Мы, дети, были ему неинтересны. Наши папы выглядели подтянутыми. Можно сказать — элегантными. 

Валентин Катаев в кабинете. Коллекция М.В. Золотарёва. 1929 год.

В середине тридцатых годов на даче часто бывал Петькин дядя Валентин Катаев с женой Эстер, светло-рыжей хрупкой красавицей с зеленоватыми, чуть раскосыми глазами, всегда смеющейся, приветливой. Она мне очень нравилась, а через некоторое время Эстер пополнела, и я в недоумении тыкала ее в живот, спрашивая: «Эстерка, почему ты такая?» Вскоре она родила девочку. На радостях Катаев подарил Петьке велосипед: черный, лакированный, с кожаным седлом и педалями как каучуковые подошвы. Потрясающий. Ирка тут же закричала: «Папа, я хочу, я хочу!» — «Ирочка, у меня нет денег». — «Как нет? Я знаю, что есть и где лежат». И мы все побежали за ней. Она открыла ящик письменного стола, где в углу лежали деньги. Очень скоро Константин Павлович привез ей велосипед, а я молча переживала, так как мой папа был в отъезде. Но на следующий же день Константин Павлович привез и мне велосипед, сказав, что это от папы. Велосипеды мы обожали, ездили вместе повсюду, на зиму забирали в Москву, где они стояли как предметы мебели. 

Помню, как мы ожидали затмения солнца: сажей замазывали стекла, потом папа привез очки, и наконец мы отправились наблюдать — почему-то на аэродром и очень рано на рассвете. Конечно, на велосипедах, с бабушками и Константином Павловичем. Там собралось много народа, мы устроились на поле и стали смотреть, но ничего не было видно. Кто-то посоветовал смотреть лежа вверх ногами, так и сделали. «А теперь видно!» — сказал кто-то, а я так ничего и не увидела. Потом кувыркались. 

5.

К нам приходило много гостей, некоторые жили где-то рядом. Например, Ардовы. Однажды на белой лошади приехал мальчик Алеша с мамой. Мы были так потрясены — то, что лошадь старая кляча, совершенно было неважно. Нам дали посидеть в седле. Только Петьке его мама не разрешила, он так расстроился, что с воплем бросился на землю. После этого знакомства Алеша стал приходить к нам в гости, мы играли в дочки-матери, он объявил, что будет папой, и сшил кукле платье. Ирка сразу же в него влюбилась. К семнадцати годам она стала прехорошенькой девушкой и лучше всех в округе рассекала лед Патриарших прудов на беговых коньках. В это время они с Алешей и поженились, и у них родилась дочка Надя. Он стал знаменитым артистом Алексеем Баталовым. 

Петька никак не мог выговорить слово «шоссе», Петров над этим долго бился, сердился на него. Потом Петька стал известным кинооператором, но, к сожалению, рано ушел из жизни. 

Петькина мама, Валентина Леонтьевна, тогда была совсем молоденькая и хорошенькая, с пепельными, волнистыми волосами. Ее обожал Юрий Карлович Олеша, все это знали, и мы тоже. Он подарил ей духи «Манон», Петька тут же пригласил нас, стал показывать и открывать флакон, а мы — нюхать, и он почти все вылил на нас. Валентина Леонтьевна издалека учуяла запах, тут же примчалась и выгнала всех из комнаты. Через некоторое время Олеша подарил ей куклу, очень большую, с закрывающимися глазами, нарядную. Кукла сидела в углу на стуле, отделенная толстым шнурком или канатом, как музейная редкость, чтобы только мы ее не касались.

Я запомнила Олешу как немолодого, невысокого, с широкой фигурой и с серыми колючими глазами, а на нас он часто посматривал настороженно и с любопытством. 

Днем нас укладывали спать, рядом ставились раскладушки, обычно около огорода, в тени. Одно время мы заладили удирать: делали вид, что уснули, и вскоре вскакивали. Особенно отличалась я. И вот бабушка поставила мою раскладушку рядом с зарослями крапивы. Я забыла про это, вскочила и прыгнула. На мой крик прибежали Ильф и бабушка. Бабушка обрадовалась, что ей удалось меня проучить, а Ильф очень сочувствовал, взял на руки и обдувал. Про бабушку Ильф говорил, что «она в ногу с эпохой». Бабушка и вправду обладала «активной жизненной позицией». Недаром она в молодости училась в знаменитом УНОВИСе у самого Малевича. А внешне и не подумаешь — бабушка как бабушка. Вечерами, когда я уже укладывалась спать, бабушка мне читала книжки. Особенно я запомнила «Рыжика» и сказки Андерсена, даже посадили в ящике под окошком душистый горошек. И он вырос с разноцветными цветочками. 

6.

Мы взрослых называли по имени и отчеству, они друг к другу обращались по имени и на «вы». Пожалуй, только папа и Константин Павлович были на «ты». 

Ильф и Мария Николаевна часто сидели на ступеньках террасы и наблюдали, как мы играем, расспрашивали нас и вникали в наши дела. Их занимали наши отношения. Как-то я поссорилась с Иркой и пожаловалась им, и они посоветовали мне быть мужественной. Я переспросила: «Это что, выйти замуж?» Их это рассмешило, объяснения не помню, но поняла, что спросила какую-то глупость, и смутилась, а потом тоже засмеялась. 

Илья Ильф с женой Марией

Иногда Ильф сидел один, снимал пенсне и протирал глаза. Иногда быстро ходил по аллейке, которая вела к калитке. Позже по этой аллейке он катал коляску кофейного цвета на мягких рессорах с Сашенькой. У них в комнате было просторно, светло, но я помню только мольберт, за которым рисовала Мария Николаевна, тахту и обеденный стол, прижатый к стене, на нем стояли какие-то вазочки с печеньем и чашки. 

Константин Павлович Ротов рисовал за письменным столом, где у него был идеальный порядок: карандаши отточенные, кисточки чистенькие. Мы часто подбегали к нему, становились за спиной и смотрели, как он раскрашивает рисунки, а Петька иногда стоял подолгу, как завороженный, и Ротов ему говорил: «Не сопи». Мне помнится, что он в это время оформлял книжку «Три поросенка». 

В нашем московском дворе все боялись управдома. Звали его Гусянов. Он ходил в галифе и косоворотке, подпоясанной ремешком, и был грозой не только для мальчишек-хулиганов, но и для взрослых. Всюду наводил порядок. И я, приехав на дачу, все рассказывала про управдома — Гусянова. Это сочетание «управдом Гусянов» почему-то забавляло Константина Павловича и стало как бы поговоркой. Нам он даже грозил, когда не слушались: «Вот вызовем управдома Гусянова» или «управдома». И вдруг в разгар лета я увидела, как от калитки шла компания во главе с самим Гусяновым. У него под мышкой красовался волейбольный мяч. Я не поверила своим глазам и помчалась к Константину Павловичу. «Там, там Гусянов!» — крикнула я. Он так поразился, что воскликнул: «Как, тот самый? как же это может быть?» и побежал к калитке. Оказалось, что все правда. Гусянов пришел к нам просто поиграть в волейбол. 

Этот автомобиль, кажется, принадлежал Катаеву. Наконец, у него появился водитель — солидный мужчина, которого называли по имени и отчеству. Мы, конечно, мечтали прокатиться, и Константин Павлович организовал нам прогулку. Погода стояла хорошая, верх кузова откинули, и мы уселись, а провожающие бабушки заохали, что нас продует и мы заболеем. И я, неожиданно для себя, ляпнула: «И у нас потекут сопли». Тут же Константин Павлович очень строго мне сказал, чтобы я больше так не говорила. Я расстроилась. Мы покатались по поселку, и никто, конечно, не заболел. Кроме автомобиля, появились в нашем обиходе пустые коробки из-под сигар со стеклянными крышками и с красным кантом по сторонам. Мы пробовали ими дразнить быка в проходящем мимо стаде, пока пастух хлыстом не надавал нам по рукам. 

7.

На даче взрослые часто смеялись, любили розыгрыши. Какие-то отдельные шутки я помню, о некоторых знаю понаслышке. Ходили слухи, что старый хозяин дачи имел винный погреб, и время от времени в шутку начинали его искать. 

Об одном розыгрыше Ильфа рассказала сестра его жены. 

В начале июня Константин Павлович одновременно с соседом посадил помидоры, рассаду они тоже покупали вместе. Помидоры все никак не созревали. И как-то вечером он покрасил их в ярко-красный цвет. Утром, как только сосед это увидел, он бросился к Ротову с криком: «Костя, почему у тебя красные? Почему?» 

Ротов любил радио и разбирался в технике, у него был приемник. Он установил на террасе радиоточку, а из комнаты можно было вещать, и он постоянно кого-то разыгрывал. Например, моего папу разыграли так: как бы настоящий диктор объявил литературную передачу — отзыв Льва Никулина о романе Левина «Юноша». Отзыв был ругательный. Папа поверил и возмутился: «Каков мерзавец, только вчера его встретил — он так хвалил! Как увижу, набью морду». 

Тогда приемники ценились по количеству ламп. Как-то к Ротову пришел знакомый, и между ними состоялся такой разговор: «Костя, я купил двухламповый, а у тебя какой?» — «У меня трехламповый». — «А где же третья?» — «А она в уборной». 

Некоторые розыгрыши я помню, но про папу мне рассказал Константин Павлович уже в пятидесятые годы. Они вместе плавали, в середине тридцатых, в Турцию и Италию. Он удивился, когда папа лег поспать в новом костюме. Оказалось, что Боря не носил новые вещи, пока к ним не привыкнет. Из этой поездки нам с Иркой привезли по платьицу: мне васильковое, а Ирке красное. 

8.

В 1940 году после пионерского лагеря я приехала на дачу, когда уже не было Ильфа. Там жили Мария Николаевна и Сашенька. Она напоминала маленькую барышню, нежную, с медно-рыжими волосами и веснушками, в вязаном платьице. С ней гуляла воспитательница в буклях, которую звали «мадам». Она учила Сашеньку французскому языку. 

Наша дача оказалась несчастливой. С ней была связана какая-то мистика. Весной 1937-го умер Ильф — говорили, что перед его смертью на всей даче зажегся свет. В начале 1940 года на Финской войне погиб мой папа — Борис Левин. Летом 1940-го на даче арестовали Константина Ротова, а летом 1942-го, в Отечественную войну, разбился на самолете Евгений Петров. Предыдущий хозяин тоже погиб. И когда дачи не стало, наши мамы сказали: «Слава Богу, что у нас ее нет». К счастью, Константин Павлович остался жив и вернулся. 

Фото: Wikimedia Commons