«Мне стало неинтересно готовить детей к олимпиадам»
Михаил Сапрыкин, преподаватель литературы Театрального института им. Бориса Щукина, репетитор:
Михаил Сапрыкин
— Я начинал готовить к олимпиадам осенью 2017 года, на 4 курсе бакалавриата. Знакомая предложила провести занятия для школьников и рассказать про то, про что мне самому интересно. И я страшно увлекся — здорово было говорить со старшеклассниками, почти твоими ровесниками, о том, что любишь сам: о Толстом, Достоевском, о поэзии второй половины XX века.
Но с течением времени элемента радости и новизны оставалось все меньше. Олимпиада стала действующим способом обеспечить ребенку будущее и превратилась из увлечения в альтернативный экзаменационный трек.
Раньше сборные были заинтересованы в том, чтобы создать среду, в которой дети будут заниматься какими-то интересными вещами, чтобы потом использовать этот бэкграунд. Сейчас мы просто имеем набор тем с текстами конкретных авторов, причем нужно точно знать, сколько среди них лауреатов Нобелевской премии. Ох уж эти «основные черты творчества» — Ахматовой, Пастернака, Цветаевой, Мандельштама! Все превратилось в рутину, и, выбирая между тем, что мне хотелось бы рассказать, и тем, что детям гарантированно пригодится на олимпиаде, я отдавал предпочтение второму.
Сам я поступал на филфак МГУ в 2014 году и был далек от того, что сейчас называют олимпиадной тусовкой. Я знал, что существуют перечневые олимпиады, что есть Всерос, ездил на какие-то туры. Как это часто бывает в школе, про тебя говорят: «О, хороший мальчик, отличник, давайте его отправим», — а ты даже толком не знаешь, куда едешь. О том, что я стал призером регионального этапа по истории, я узнал случайно, уже после поступления, когда администрация моего города выплатила мне в качестве поощрения 8 тысяч рублей.
Нет, конечно, практический элемент был важен, ведь я мечтал о филфаке МГУ. В итоге призерство на «Ломоносовском турнире» и победа на «Покори Воробьевы горы!» дали мне возможность благополучно пройти. Поэтому я не могу четко отделить идеалистическую составляющую от прагматической. Они были уравнены, но года с 2023–2024-го прагматизма стало гораздо больше.
Фото: pexels.com
Что сделать для того, чтобы олимпиада перестала быть карьерным треком? Мне кажется, что, во-первых, надо убрать денежное вознаграждение в Москве, которое приводит к попыткам детей из регионов как-то заочно прописаться в столичных школах, чтобы, выиграв олимпиаду, получить деньги. Но ведь само поступление без экзаменов — это уже очень большая льгота, зачем еще платить дополнительно? У меня есть знакомая из Калининграда, которая стала призером ВсОШ в 2019 году. Ей подарили мультиварку. А если бы она жила в Москве, ей бы выплатили 300 тысяч. Это ужасное неравенство.
Вторая важная вещь — прекратить гонку за показателями. Перед руководителями сборных ставятся чуть ли не конкретные задачи, как они должны выступить в этом году на той или иной олимпиаде. Чиновники любят красивые цифры, хотят, чтобы их город был впереди планеты всей, и под эту задачу начинают отыскивать правильных детей, которые принесут дипломы. Сами школьники в этой игре оказываются разменной монетой, их допускают до участия только если точно знают, что они победят.
В результате раздутия олимпиад нарушается система ЕГЭ, хотя раньше между ними был относительный баланс.
Если ты умный и много работаешь, то, может быть, выиграешь олимпиаду. А не получилось — сдавай экзамен на высокий балл и иди в вуз своей мечты. Я знаю ребят, которым на заключительном этапе Всероса по литературе не хватало до призерства одного балла — ну так они через месяц писали ЕГЭ на 100.
Но сегодня мы не в ситуации, когда «не вышло с олимпиадой, пойду по ЕГЭ». Выбор надо делать сразу.
Есть у меня частный ученик, у которого не сложилось со Всеросом (остановился на региональном этапе), зато он стал призером «Высшей пробы» по филологии, которую проводит Высшая школа экономики. Потом блестяще сдал ЕГЭ, получил 100 по литературе, 100 по русскому, более 95 по английскому, плюс индивидуальные достижения. И что вы думаете? Он не прошел на филфак. В итоге он поступил на бюджет МГИМО.
Но ситуация абсолютно безумная, когда человек, у которого 300+, не поступает в тот вуз, о котором мечтает.
«Олимпиады и ЕГЭ нужно сближать, а не разводить»
Мария Гельфонд, руководитель программы «Филология» в НИУ ВШЭ (Нижний Новгород), зампредседателя Центральной предметно‑методической комиссии заключительного этапа Всероса по литературе:
— Шум по поводу того, что олимпиадники вытесняют ЕГЭшников, несколько преувеличен. Мне кажется, несколько частных случаев было серьезно раскручено.
Мария Гельфонд
Мы вообще ничего подобного не заметили. 25 мест на программе, академическим руководителем которой я являюсь, были распределены как обычно, а об остальном я сужу по рассказам коллег из Нижегородской Вышки. На нашей образовательной программе совершенно стандартная ситуация: олимпиадники заняли 10 мест, 11 ушло в общий конкурс, 4 по квоте, и это тоже стандартная ситуация для последнего времени.
На ряд специальностей, особенно в московской Вышке, традиционно поступает много олимпиадников, поэтому я всегда советую абитуриентам и их родителям немного посмотреть вокруг, а не только на 3-4 суперпрестижных места в Москве.
Противопоставление «олимпиадник — егэшник» преувеличено еще и потому, что без экзаменов поступают только призеры Всероса, но они много трудились, поэтому освобождение более или менее понятно. Остальные же олимпиадники должны сдавать подтверждающие ЕГЭ, причем я знаю 2–3 случая в этом году, когда люди не набрали необходимых 75 баллов по литературе.
Можно было бы сделать так, чтобы человек получал максимум по своему профильному предмету, но это не освобождало бы его от других экзаменов. 100 баллов — замечательная награда, она избавляет талантливого ребенка от необходимости подстраиваться под требования ЕГЭ, но оставляет какую-то ответственность по отношению к остальным экзаменам.
К сожалению, перечневых олимпиад стало очень много. Среди них есть соревнования с устойчивым статусом — такие, как «Высшая проба» или «Покори Воробьевы горы!» — но гораздо больше проходных. Может быть, имело бы смысл создать экспертное сообщество, которое оценит уровень этих олимпиад, их качество и сложность.
Фото: Даниил Прокофьев // Высшая школа экономики
Но ни в коем случае нельзя оставлять только ВсОШ — мы добьемся лишь того, что увеличим неравенство. У нас и так в столичных регионах есть сборы, почти полное освобождение от школы, индивидуальные тренеры, и это окупается, тем более что в Москве платят большие деньги за призерство. А для школьников из провинции это по-прежнему останется более сложным. С одной стороны, интернет-рынок открыт для всех, но ведь и на нем расплачиваться надо. Я боюсь, что вырастет ценник за подготовку к олимпиаде, а мы на Всеросе начнем читать уже не работы, написанные школьниками, а шаблоны, созданные готовящими их профессорами и доцентами.
Тренд последних лет — то, что появляется много школ, которые прицельно готовят к олимпиадам. Как правило, там преподают вчерашние победители — студенты второго, третьего, даже первого курса. Многие получают предложение еще до того, как сами поступили в вуз.
Мы видим всех этих ребят — еще вчера ты оценивал его работу, а сегодня он уже готовит сам. Но если человек призер, это еще не означает, что он профессиональный учитель, который любит и знает свой предмет. Скорее он спортивный тренер, который всего на 2–3 года старше своих подопечных и работает под девизом «затащил я — затащишь и ты». Его ученики, возможно, и достигнут олимпиадных успехов, но вокруг тех нескольких точек, которым его научили, будут большие пробелы. Человека научат сравнительному анализу текстов, но он при этом не прочтет «Войну и мир», потому что точно знает, что писать будет не про это.
Меня пугает, что вместо систематического образования мы имеем точечное натаскивание.
Но, к сожалению, в системе экзаменов это тоже есть. И в этом смысле, мне кажется, что олимпиады и ЕГЭ — это два способа проверки знаний, которые не нужно противопоставлять друг другу. Надо ориентировать на глубокое и точное знание предмета, а не на определенный формат. Иначе мы извращаем саму идею школьного образования, когда вместо того, чтобы формировать кругозор и мировоззрение 17–18-летнего человека, мы просто готовим его к следующему прыжку.
«ЕГЭ и олимпиады словно намеренно сталкивают лбами»
Михаил Павловец, филолог, преподаватель Высшей школы экономики, доктор филологических наук:
— Случай, когда абитуриент, набравший 310 баллов, не проходил на бюджет в выбранный вуз, — самый резонансный в эту приемную кампанию, но далеко не единственный.
Михаил Павловец
Есть два серьезных фактора, которые влияют на сам набор. Первое — сокращается количество платных мест. Платное все-таки было альтернативой бесплатному обучению, тем более, что ряд вузов делал для многобалльников серьезные скидки. Этих мест стало меньше. Второе — на 10–20%, в зависимости от вуза, увеличилось количество льготников.
Соответственно, разгорелась борьба между двумя категориями абитуриентов: «егэшниками» и «олимпиадниками». Основной гнев родители обратили друг на друга. Идет конфликт между теми, чьи дети вложились в олимпиады — я учил таких и хорошо знаю: они практически не ходят в школу, бесконечно ездят на сборы, и их образование происходит на подготовительных курсах, в летних школах, в «Сириусе». И теми, кто больше ориентирован на подготовку к ЕГЭ. Этих детей чаще можно видеть в школе, хотя у них тоже, как правило, есть репетиторы и онлайн-курсы, а на занятиях им интересно в основном то, что входит в программу ЕГЭ.
Интересно, что это противостояние приобрело еще характер борьбы «элитаристов» и «эгалитаристов». Олимпиады понимаются как нечто элитарное. В них участвуют жители крупных городов, которые идут в СПбГУ, МГУ, МГИМО, Высшую школу экономики. А ЕГЭ — как будто больше для вузов второго ряда. И мол, нечего делать в топовых вузах тем, кто проходит по ЕГЭ, это якобы просто зубрилы, а не «одаренные дети». То ли дело олимпиадники — у них природные дарования, глубокая подготовка.
Это плохо еще и тем, что в обществе есть запрос на отмену ЕГЭ. Он формируется из-за стереотипных представлений о том, что ЕГЭ — механический тест и поддерживается политиками-популистами, выступающими с призывами вернуть выпускные и вступительные экзамены.
К сожалению, сама эволюция ЕГЭ дает основания для критики. Коллеги-историки говорят, что изначально пытались сделать экзамен, который проверяет умение размышлять, письменно выражать свое отношение к событию, объяснять его причины, и для этого в ЕГЭ по истории ввели сочинение. Однако критерии проверки и оценивания придумали такие уродливые, что уж лучше тест.
Фото: Высшая школа экономики
К тому же проверяющие олимпиадных заданий — тоже все разного уровня. Если говорить о команде, которая проверяет сочинение по литературе, то там есть сильные словесники, яркие, с большим стажем. Но сам принцип формирования жюри — смешанный, и часто возникают взаимные недопонимания. Там, где опытный член жюри видит перед собой голый шаблон, который прекрасно может быть воспроизведен при помощи искусственного интеллекта, его коллега, впервые столкнувшийся с таким заданием, готов ставить высокие баллы, поскольку все сделано по правилам.
Что же касается ЕГЭ по литературе, то критерии его проверки приводят, по сути, к тому, что художественные произведения мы больше не читаем. Мы их изучаем. Чем читать толстый том «Войны и мира», лучше проштудировать пособие, особенно сделанное разработчиками ЕГЭ, запомнить систему персонажей и сюжет. Ну и прочитать краткий пересказ текста. Любой школьник понимает, что надо экономить силы, и он прав. Они и так в 11 классе бледные, зеленые, регулярно лежат в клинике неврозов.
Самое главное: олимпиада и ЕГЭ не противоположные формы, а их словно намеренно сталкивают лбами.
В идеале, это просто два разных способа проверить компетенцию. Но если ЕГЭ — это не про чтение, размышление, анализ, а только про умение извлекать из недр памяти нужные имена, факты и упаковывать их в шаблон, то, конечно, все преимущества при поступлении будут у яркого олимпиадника с широким кругозором.
Впрочем, мы наблюдаем и обратную ситуацию: процесс формализации, «егэизации» олимпиад, которые постепенно сводятся к набору клише. Ведь главное требование к ним — возможность их проверить и оценить по критериям, а критерии должны быть унифицированы. Вслед за ними унифицируются и сами задания. Дано задание: анализ поэтического текста. И есть готовая схема, которую, как рамку, накладываешь на любое стихотворение и разбираешь его по алгоритму.
Если олимпиада перестанет давать право БВИ, интерес к ней будет не такой массовый. Мы переживали похожий сюжет с нашим чемпионатом сочинений «Своими словами». С одной стороны, те, кто нас поддерживал, хотели, чтобы мы вошли в перечень. И действительно, Высшая школа экономики и вузы-партнеры готовы были давать баллы или брать без экзаменов победителей.
Фото: Высшая школа экономики
Но наша задача была ровно обратной: нам не нужны были не дети, готовые глотку перегрызть за лишний балл, а такие, которые приезжают, чтобы пообщаться с единомышленниками и попробовать себя в новой неформатной задаче, к которой они не готовились заранее. Эти ребята нам потом писали: «Пусть эта олимпиада не дала мне дополнительных преимуществ при поступлении, но я неделю провел в другом мире, набрался идей, вдохновения, и теперь с новыми силами возьмусь за подготовку к Всеросу». Увы, нашей олимпиады больше нет, она не «рентабельна».
Невозможно поменять правила игры только на ЕГЭ или только на олимпиаде. И нельзя бесконечно повышать престиж олимпиад, ставя их впереди ЕГЭ. Надо возвращаться к тем реформам образования, которые оказались отброшены несколько лет назад.
Кто нам нужен — человек, который ничего не читал, но знает, что Татьяна Ларина — главная героиня «Евгения Онегина»? Или человек, который, может быть, не освоил всю программу, но вышел из школы читателем и останется им до старости? Мне кажется, это ключевой вопрос литературного образования.