«Находясь около больного, я стараюсь не задаваться вопросом: “За что?”» Дневник Доктора Лизы

Жизнь продолжается

Apr. 25th, 2006 at 8:12 AM

Есть вещи, которые невозможно объяснить. В силу обстоятельств я на стороне больных и стараюсь разделить их переживания. Так или иначе, общаясь с ними, мне трудно оставаться беспристрастным наблюдателем, не делить мир на хороших и плохих.

Ольге было двадцать пять. Двое детей. Мальчик и девочка — погодки, четыре и пять лет. Муж старше ее лет на десять. Не работала. Рано выйдя замуж, занималась детьми и домом.

Меланома, больна три года, процесс остановить не смогли. Привезли из дома — маленькая квартира, муж не хотел, чтобы дети видели, как умирает их мать.

Худенькая, с большими синими глазами. Метастазы в позвоночник, боли. 

Она все время ждала детей. К их приходу подкрашивала губы и переодевалась в привезенную из дома одежду. Для них она складывала фрукты, которые оставляла после хосписного полдника. Под подушкой держала зеркало и обязательно смотрелась в него, когда слышала шаги около своей палаты.

Их приводил муж, почти каждый день. В первые визиты дети жались к кровати, дарили маме свои рисунки. Тихонько приходили и уходили, держась за руку отца.

За неделю освоились — стали играть с рыбками и канарейками в коридоре хосписа, любили заглядывать в другие палаты и часто спрашивали, что у нас будет на ужин. 

Потом стали приходить реже. Ольга плакала и молчала. Муж звонил не часто.

Недели через две он привел детей снова. У девочки были красивые бантики, мальчик — в свежевыглаженной рубашечке. Есть они больше не хотели. И картинок с собой не принесли. Постояли у Ольгиной кровати и сказали, что сегодня идут в зоопарк.

Проводив их до лифта, я вернулась в отделение.

Санитарка смотрела в окно.

— Поглядите, доктор!

Я подошла и увидела у ворот больницы молодую женщину. Выйдя из дверей, дети бросились к ней, каждый взял ее за руку. Припрыгивая, они пошли дальше.

Мы помолчали. А потом пошли в палату, где громко плакала Ольга.

Лена 

Dec. 3rd, 2008 at 10:32 PM 

Рояль занимает бо́льшую часть комнаты. Сначала на нем лежали ноты, позже поверх них появилась икона. Потом еще одна. Потом еще. Иконы видно с кровати, на которой лежит наша больная. 

Когда еще только входишь в квартиру, понимаешь, что для живущих здесь дочь — центр их домашнего мира. «Леночка любит…» — далее мать перечисляла то, что любит Леночка. Как росла и как училась, как стала пианисткой. 

«На этом рояле она занимается с восьми лет», — говорила мать, держа дочь за руку. Или за колено, худобу которого скрывала пижама, или за стопу, на которую был натянут носочек, тоже болтавшийся на ней, и мать его поправляла. Чтобы не было холодно. И чтобы не отпускать. 

«Папа готовит мне еду, а мама все время со мной», — Лена и ее мама улыбались и рассказывали нам о том, что было съедено за время, прошедшее с нашего последнего визита. 

«Сергей тоже готовит» — это о муже Лены. Он ходил за бесконечными рецептами и, понимая все, сумел до самого конца продержаться — любя, борясь не только за день, а за каждый прожитый ею час. Их час вместе. 

Тетрадка, где маминым почерком перечислено выпитое и съеденное. «Половинка мандарина». «Сок». «Вода». Температура по часам. Пульс и давление. 

«Я их так люблю. Всю мою семью. Маму, папу, Сережу». 

В этом доме, пропитанном любовью, этот вопрос все-таки вырос откуда-то, напрочь выбив наработанную привычку не думать о причинах. Лена была похожа на олененка — точеная фигура, тонкие руки и огромные карие глаза. Хрупкими были и ее взгляд, и голос, но мир, который она создала вокруг себя, был четким, устоявшимся, и имя тому миру — любовь. 

Я не могла представить, что будет с ними, тремя людьми, когда она уйдет. Она, как будто чувствуя это, переживала один день за другим. Вопреки логике и прогнозам. 

В предпоследний вызов Петрович отзвонил и сказал мне: «Приезжай. Это конец». И ошибся.

Не представляю, какими силами, но она пережила ту ночь. И еще пять длинных ночей, пока не перестала дышать совсем. 

Я не знаю, что сейчас на ее рояле. Сергей вчера приезжал в наш подвал. Он сделал большую фотографию, с которой смотрит она — их Лена. Со слов Сергея, все как-то держатся. Втроем. Ее силой и той любовью, которую она им оставила вместо себя. 

«Лиза, я их так люблю. Маму, папу и Сережу».

Братья 

Junе 23rd, 2010 at 10:36 PM 

Новые листки с вызовами я просматриваю каждый день. Диагноз, стадия, полученное лечение, проблемы — обычная рутина. На этом листке я увидела имена. Не диагноз. 

Два брата, которых зовут так же, как моих детей. Старшего — Костя, младшего — Алеша. Мне было страшно даже входить в их квартиру. 

Они похожи. Тридцатилетний Костя — сильный, загорелый, немногословный. Алеше двадцать шесть, высокий, худой, с такими же волосами, как у брата. 

Младший сидел на кухне и рассказывал, как заболел. Как работал до болезни, играл в хоккей. Как приехал из Ульяновской области и как много успел добиться. И о том, что болезнь его не сломила. И о том, что не сломит и дальше. 

— Костян, скажи ты… 

Костян говорил не так, как младший. Кратко. Глядя на брата. Кормя его. Давая таблетки. Готовя еду. Отжимая соки. Водя в туалет. Делая то, что под силу не каждой сиделке. 

Оберегал приехавшую мать, которой они, оба, решили не говорить о том, что Алексей обречен. Жалея ее и оттягивая до последнего дня правду. 

От любого хосписа они отказались. Не потому, что не брали. А потому, что они хотели быть рядом. В своей, заработанной ими в Москве квартире. 

— А где Костян? — Алеша повторял это уже в полубреду до сегодняшнего дня. 

— Костян, ты где? 

— Доктор Лиза, Костян знает, он ответит, как я спал сегодня. 

— Мама, где Костя? 

Утром стало понятно, что все совсем плохо. Мать привела священника. Причастили. Крестик после причастия он держал в ладони, не расставаясь с ним и не отдавая даже Косте. От них я должна была ехать на вокзал, попрощалась. Алексей вернул меня и спросил, когда я вернусь. В 10–11 вечера, пообещала я. 

— Ты только дождись меня, Алеша. 

— Обязательно. 

— Мы дождемся, — сказал Костя. 

Через полчаса я вернулась к ним. Звонок брата, сказавшего, что Лёха не говорит, а просто дышит. Мы мчались, как на гонках, и успели. Он действительно дождался. 

— Он дождался, как и обещал, видите? 

Алексей умер на наших руках сегодня в 15:50. Костя обнял его и спросил: 

— Лёха, тебе не больно? Тебе не больно, Лёха? 

И, уткнувшись в подушку, заплакал, как ребенок.