«Не хочу кричать на детей так, как делала моя мама». Психолог Татьяна Галич

▶

Разбираемся в проблеме

С нами все так. Просто мы запечатлеваем близких людей в каком-то одном состоянии — и дальше смотрим на них сквозь этот стоп-кадр.

Для мамы мы всегда маленькие. Если у вас есть дети, задайте себе один вопрос: какими вы видите их внутренне? И увидите, что там не 30-летние дяди и тети и даже не 15-летние подростки, а совсем малыши. Поэтому, когда у них что-то происходит, мы реагируем так, будто это произошло с маленьким ребенком. А маленького ребенка надо вразумить, предупредить, защитить, направить, сам он пока еще не может этого сделать. 

Поэтому родители на автомате обращаются к нам с интонацией, в которой безошибочно считывается «ты маленький, мама лучше знает». И эта интонация вызывает протест, даже если мы согласны со смыслом того, о чем говорят родители.

Механизм работает и в обратную сторону. Мы тоже видим родителей сильными, молодыми, в расцвете: то есть такими, какими они были, когда мы были маленькими. Задача родителя — защищать и решать проблемы, поэтому в нормальной семье ребенок рядом с родителями расслабляется (именно поэтому многие родители удивляются, как быстро ребенок делает с репетитором те задания, которые никак не мог сделать с родителем). 

И здесь возникает ошибка сознания, которая приводит к появлению обиды. Обида возникает, когда наши ожидания не совпадают с реальностью.

В итоге мы чувствуем обиду и разочарование. 

Но давайте посмотрим правде в глаза. Наши родители — пожилые люди. С возрастом их и так непростой характер стал еще сложнее. Так почему мы ждем чудес от природы? Как только мы увидим и поймем это искажение и этот автоматизм реакций, мы сможем от него освободиться.

Разрушаем стереотипы

• «Прости родителей, забудь обиды»

Это из серии «хочешь денег — родись в богатой семье» или «хочешь похудеть — перестань есть». Совет кажется логичным, но выполнить его нельзя.

Обида — сложная эмоция: там и агрессия на обидчика, и жалость к себе. Стоишь между двух огней и не знаешь, куда бежать. И что такое «простить»? Сознание я, допустим, перестрою, буду себя уговаривать: ладно, родители хотели добра, они пожилые люди. Но вот с эмоциональной системой так просто не договориться. Она просто каждый раз реагирует на раздражитель и не спрашивает разрешения. 

Условно говоря, если в меня каждый день тыкают палкой с гвоздем, я могу себя убеждать, что это не акт агрессии, а очень полезные процедуры. Или что человек, который это делает, сложная травмированная личность и надо быть выше всего этого, войти в его положение, быть мудрее. Так можно вполне успешно обмануть сознательную часть, но тело будет четко понимать, что это вред, и будет реагировать болью. А то, что это повторяется каждый день, будет приводить к депрессии. 

Фото: Vitaly Gariev / pexels.com

«Простить и забыть» работает, если мы с человеком не видимся. Разъехались по разным континентам, не общаемся — можно внутренне все переварить, успокоиться, пересобрать эту ситуацию. А если мы об него триггеримся каждую неделю? Я только-только проведу работу внутри себя, а мне позвонили и опять все мне про меня рассказали, дали оценку моей жизни, сравнили с другими не в мою пользу, и все это под соусом «я же тебе добра желаю».

Прощение — долгий и сложный путь. В идеале для того, чтобы это прощение состоялось, должны стараться обе стороны. Мы не просто признаем свои ошибки и раскаиваемся, мы меняем свое отношение, мы учимся по-другому общаться, мы устанавливаем новые правила. 

Если всего этого не происходит, мы заметаем мусор под ковер. Все невысказанное и непереработанное лежит там, как плохо захороненные радиоактивные отходы, фонит и отравляет нашу жизнь. Внутреннее прощение — это спокойствие, когда внутри меня ничего не откликается. Из этой тишины дальше может снова вырасти симпатия, дружба и любовь, а может не вырасти ничего.

То есть я реагировала на 10 из 10, а теперь реагирую на 5 из 10 и могу эту реакцию сдержать волевым усилием. Волевым усилием можно сдержаться, но бесконечно это длиться не будет, и, конечно, это нам не принесет счастья и покоя. Вот так терпишь-терпишь, уговариваешь себя, ищешь аргументы, а потом срыв — и для другой стороны это вообще загадка: «Ты же сказал, что все прощаешь! И почему сейчас опять это возникает?»

Смысл прощения — в изменении взаимодействия и коммуникации. И тут две стороны должны идти навстречу. А если одна сторона менять ничего не собирается и я об нее каждый раз ранюсь, то там могут тысячу раз прозвучать слова «прости, пожалуйста», но мы очень быстро опять придем в точку конфликта. 

• «Они же твои родители, у них было сложное детство»

Во-первых, эта установка обесценивает то, что мы переживаем, а во-вторых, нам предлагают встать в позицию родителя по отношению к своему родителю. 

Начнем с того, что испытывать весь спектр эмоций — нормально. Но ребенку не разрешается испытывать негативные эмоции. Вспомните свое детство. Когда вам было грустно, когда вы уставали, когда просто хотелось, чтобы пожалели, но вы уже вышли из дошкольного возраста, что вы обычно слышали? «Что ты вечно с недовольным лицом? Мы тут для тебя все делаем, а ты опять с кислой миной!»

Фото: Tima Miroshnichenko / pexels.com

Не бывает так, что эта эмоция хорошая, а вот эта плохая. Возникновение самой эмоции мы иногда вообще не регулируем. Нормально, что к родителям у нас априори есть детская любовь. И нормально, что они не идеальные люди и ведут себя по-разному. С детства нас это ранит и задевает. Отсюда и агрессия, и обида, и разочарование.

В детском сознании эти эмоции не помещаются: я не могу сердиться на маму, если я ее люблю. Возникает конфликт, который детская психика пережить не в силах. Если я злюсь на маму, то я плохой. И так ребенок запрещает себе эту часть своих живых эмоций.

Но когда мы вырастаем, у нас появляется опыт, возможность понимать себя. И мы можем развести по разным углам: я маму люблю, но то, как она сейчас со мной разговаривает, ничего, кроме злости, у меня не вызывает. Обида, разочарование, грусть, гнев, даже отвращение — нормальная реакция живой психики. Это не отменяет любовь, не отменяет все, что мама для вас сделала, благодарность и уважение. Просто в этом конкретном моменте вы чувствуете только обиду и больше ничего. Повода испытывать вину здесь нет. 

И второй момент: нам, детям, предлагают взять на себя регуляцию отношений в паре родитель-ребенок. Вот эта фраза «у них было тяжелое детство» предполагает, что после некоторых пережитых событий люди утратили способность здраво мыслить и регулировать свое поведение. И часто это используется как оправдание своей эмоциональной недисциплинированности. 

То, что я пережила буллинг в школе, не дает мне права устраивать своим детям недели игнора. Сложности в детстве и регуляция поведения во взрослом возрасте никак не связаны. Мы это прекрасно понимаем на уровне формальной логики, но не можем себе разрешить это понимание.

Нам предлагают обесценить свои чувства и придать ценность какому-то опыту родителя, а потом в этом состоянии пойти и отрегулировать его эмоциональное состояние. И тут мы испытываем сильное сопротивление, потому что так быть не должно. С точки зрения иерархии это старший и сильный приходит к младшему и слабому, утешает его. Старший и сильный имеет функции управления, его слушают и уважают. А нам предлагают оставаться в бесправной позиции ребенка и постоянно выдерживать эту психоэмоциональную нагрузку. И конечно, ничем хорошим это не заканчивается.

• «Обида — удел слабых и неблагодарных, вы поколение обиженок» 

Старшие поколения гордятся тем, что они-то ни на кого не обижены: «Я своей маме такого даже сказать не могла».

За этим стоит не мудрость и не сила духа, а большая диссоциация со своими эмоциями и страх. Ну как было маме сказать, что я это не надену? Невозможно. Потому что позор от некрасивой вещи в школе был меньше, чем возможная мамина реакция. Выгоднее было вынести позор в школе, снять за углом эти страшные вещи, переодеться в нормальное, а перед возвращением домой надеть обратно. Ничего хорошего здесь нет.

Фото: Jsme MILA / pexels.com

Миллениалы первыми открыли для себя психотерапию и начали работать с обидами. Сначала это выглядело криво и косо — отсюда миф, будто все побежали рассказывать родителям: «Я тебя прощаю за то, что ты в третьем классе не купила мне бантик». Это вызвало негатив, и в какой-то момент обесценилась вся работа психологов. Сейчас мы все-таки вошли в русло. Обида — нормальная реакция. Вопрос в том, до какой степени она управляет нашим поведением и почему возникла. 

В психологии есть хорошее определение: нормальная реакция на ненормальные события.

Психика устроена в этом смысле просто: она выдает нам эмоцию. Зачем? Чтобы мы поменяли поведение. Меня ранят — я чувствую обиду и агрессию: психика намекает, что не надо туда заходить. А мы ходим и ходим, общение не прерываем. Поэтому и надо каждый раз думать: что здесь произошло?

Здоровая злость существует, и право на нее у нас есть. Вообще на любую эмоцию мы имеем право. Мы не имеем права на некоторые способы ее выражения. Злиться и обижаться можно, а вести себя при этом можно очень по-разному. Можно прийти, на всех накричать, разбросать вещи, хлопнуть дверью. А можно посидеть, подумать, остыть, сделать выводы — и прийти со взрослым разговором.

«Поколение обиженных» начало про это говорить. И, кстати, чем младше поколение, тем оно уравновешеннее. Все, что мы пережили, мы пережили не зря: вырастили людей устойчивее и с более высоким эмоциональным интеллектом.

Ищем решение проблемы

Надо понять, что стоит за этой критикой. А стоит огромная родительская тревога. Старшее поколение в большинстве своем, не побоюсь этого слова, не всегда верно выражает эмоции. Например, вместо «прости меня» говорят: «Ну ты ужинать-то будешь?» И когда мы соглашаемся, это означает: «Хорошо, прощаю, идем ужинать». 

Когда мама смотрит на свою дочь (пусть дочери 35 лет, пусть 45), она все равно видит девочку с бантиками, у которой что-то не получается, которую могут обидеть, и мама очень хочет рассказать, как ей жить, чтобы ничего плохого не произошло. 

«Доченька, слушай, ты у меня такая нежная, такая ранимая, я так за тебя каждый раз переживаю. Мне каждый раз кажется, что все на тебя сейчас нападают, а ты такая растерянная. У меня сердце кровью обливается. Ну хоть скажи мне, что у тебя все в порядке, чтобы я так не волновалась». 

Вместо этого начинается нотация: «Я тебе сто раз говорила, что не надо туда ходить. Надо было мать слушать и на бухгалтера учиться. Менеджером она захотела стать». И нам за этим всем правда тяжело услышать настоящие чувства: «Я за тебя переживаю, я хочу для тебя как лучше, я пытаюсь дать тебе то, чего мне не дали мои родители, и чувствую себя плохой матерью на фоне этого». 

Фото: cottonbro studio / pexels.com

Мама, которая так себя ведет, тоже не понимает, почему это делает. А дальше круг замкнулся: Анна опять попадает в подростковое состояние. Что я могу как подросток? Я могу бурчать, могу замыкаться, потому что у меня других инструментов нет. Но если я взрослый, я могу отреагировать по-другому и выйти из этого круга. Могу вспомнить, что я состоявшаяся женщина, у меня уже свои дети, а моя мама пожилой человек. И спрашивается, зачем так реагировать? Что сделает мама? Меня уже никто не оставит после уроков, никто не лишит сладкого. Ну не будет она со мной разговаривать — кому от этого хуже? 

Как только мы этот тумблер в голове переключаем и смотрим взрослыми глазами на ситуацию, меняется отношение, меняются наши реакции: у нас появляется выбор, исчезает автоматизм.

«Мам, ну ты чего опять начинаешь? Что случилось? Давай с тобой сядем поговорим. Ты сейчас к чему мне все это рассказываешь? Ты волнуешься, что сейчас кризис и меня сократят? Никто не собирается сокращать. Наоборот, все хорошо у нас».

Так мы заодно проговариваем и мамины эмоции. 

И здесь надо понимать, почему у нас возникает такая сильная обида на родителя.

В этом примере ярко показано: я все жду, что она сейчас поменяется. А с чего меняться-то? У мамы такая картина мира, какая и была, все хорошо. У нее только вот ребенок какой-то несуразный вырос, которому 35 лет, а он до сих пор не делает так, как она хотела. И там ничего не будет меняться. Это остается понять и принять как факт и закон мироздания. 

У нас есть иллюзия всемогущества родителей. Долгое время, лет до семи, родители — наша главная фигура. Так устроена психика. Маленькие дети, до трех лет, даже уверены, что мама включает погоду на улице и в ее силах остановить дождь. 

И когда мы что-то не получаем от родителей, нам что кажется? Что у него это есть, он нам просто не дает. Почему ты мне это не даешь? Я начинаю себя по-разному вести: начинаю хорошо учиться, плохо учиться, слушаться, не слушаться, убираться в комнате, разбрасывать вещи, выходить замуж, разводиться, добиваться — пробовать разные варианты, чтобы получить какую-то реакцию, которая, как мне кажется, есть, но которую мне не дают. А у родителей ее просто нет нигде в базовых установках. 

Пока сидим в этом детском состоянии ожидания и веры во всемогущество родителя, мы никакие отношения не наладим. 

Что делать, если все равно проваливаешься в травму

Проваливается наш внутренний ребенок. Это правда всегда болезненно, потому что у ребенка нет механизмов выживания: я один на один со всем миром, я маленький, я могу только плакать — может, кто-то придет и поможет. 

Полезно зайти в эту картинку взрослой частью. Когда есть свои дети, это особенно хорошо получается. Представьте, что ваш ребенок сидит и безутешно плачет. Что можно сделать? Подойти, погладить, прямо внутренне, на уровне этих фигур, дать себе поддержку. Не надо пытаться сразу себя перестроить, что сейчас все наладится. Нет, нам нужна опора.

Фото: Ron Lach / pexels.com

Если мы к себе подойдем с позиции взрослого и не будем себя пинать, притеснять, требовать от себя успокоиться, собраться, а просто себя внутренне пожалеем, эта эмоция из нас выйдет: «Обидно, давай посидим поплачем вместе». Иногда надо просто поплакать. И дальше, когда проплачемся, мы соберемся и будем думать, как с мамой строить коммуникацию дальше. 

Это, наверное, будет диалог про свои границы, вы по-другому будете структурировать общение: сколько вы с мамой общаетесь, как. 

Как часто вы общаетесь с мамой? Сколько ваша психика может это пережить? Опять же, не надо думать, что сейчас вы придете и через «я-высказывание» донесете, что происходит. Нет. Это работает, когда у нас на том конце человек, способный к диалогу, с гибкой психикой, который тоже умеет использовать «я-высказывания» и словами через рот общаться в прямой коммуникации.

Но чаще всего там устроено по-другому. Все наши прекрасные, прямые сотруднические посылы будут встречать сопротивление, негатив: «Что это ты тут якать начала? Ты вообще понимаешь, каково было тебя вырастить? А помнишь, как денег нам не хватало? Неблагодарная!» И понеслось. 

Если ваши родители способны к диалогу и хотят его налаживать, но вы никогда не говорили, как вы себя чувствуете, или все время делали вид, что все отлично, здесь можно потихонечку говорить: «Знаешь, давай мы немного по-другому с тобой будем общаться. Ты знаешь, вот сейчас обидно было». 

Надо это для себя понять, но не как оправдание, а как, наверное, повод перестать испытывать иллюзии, что сейчас еще немножко — и мама что-то поймет, а взять все в свои руки и разобраться, сколько общения с родителями психика может перенести. В какой форме? Это личные встречи, звонки по телефону, переписка? Общение через третьих лиц, кто с ними в лучших отношениях? 

Первая наша задача — выбраться в устойчивую безопасность, где наша психика не будет получать повреждения. Мы для себя это структурируем, а потом выстраиваем границы: 

«Нет, в эти выходные я не приеду», «На дачу к вам я приеду только отдыхать, все остальное я вам куплю. Картошку свою сажайте сами, не надо планировать на меня фронт работ. Я могу нанять людей, я могу купить». 

Да, на нас обидятся, мы какое-то время будем плохими, но придется выбирать: побыть плохим какое-то время или опять убить свою нервную систему, отнести огромные деньги психотерапевту, а потом как в этих мемах: вся конструкция работы психотерапевта за полгода обрушивается, когда я приезжаю к родственникам на новогодний праздник. Оно нам зачем? 

Как отвечать на манипуляции

Переводим все в логику, обращаемся к родителям с прямым вопросом: как связан мой приезд на дачу с тем, что я вас не люблю? Они ведь тоже это говорят на эмоциях. 

Я помню случай из отношений с моими родителями. В какой-то момент мне надоело слышать, что я эгоистка. Я просто спросила: «На чем базируется этот вывод? Как вы жили-жили со мной, а потом вдруг я стала эгоистка? Вы вообще что под этим словом-то подразумеваете? Хоть поясните». На том конце сильно удивились, задумались и сказали: «Нет. Конечно, ты не эгоистка». Вопрос был к тому, что у меня не десятки друзей, я не живу активной социальной жизнью. «Хорошо, а почему вы это решили маркировать словом “эгоистка”?» — «Ну как-то вот так». 

Родители тоже живые люди, они находятся в своих автоматизмах. Спросите, почему такая связь, откуда она рождается: 

«Давай я как-то по-другому тебя буду любить. Или для тебя перекапывание огорода — это любовь? Могу я иначе выразить свою дочернюю любовь?»

Что делать, если родители уже умерли? 

На самом деле, здесь нет большой разницы. Всегда очень плохая идея идти и рассказывать родителю о том, «как ты меня обидел, как мне было плохо», потому что вряд ли кто-то из родителей делал это специально. 

В большинстве своем люди были в таком состоянии, когда они срывались. Мы становились крайними. И если мы с этим сейчас пойдем к родителю, вряд ли он испытает большую радость и кинется к нам в объятия: «Ах, боже мой, какой ужас происходил». Нет, мы, скорее всего, получим сопротивление и упреки в неблагодарности: «Как ты можешь так со мной разговаривать? Я для тебя столько сделал». 

Поэтому вся работа с обидой на родителей проходит в кабинете психолога — на этом свете они или уже не с нами. Когда человека рядом нет, мы не можем, например, пойти и аккуратненько спросить, а из-за чего мама так на нас орала — не предъявляя претензий, а на уровне академического интереса. 

Фото: Dua’a Al-Amad / pexels.com

Если человека нет, мы можем только конструировать ситуации. И у нас есть много техник для работы: пишем письма, создаем некую драму, где мы как будто бы по ролям проигрываем эти ситуации, встаем на место родителя и таким образом внутри своей картины мира меняем наши отношения. А дальше мы транслируем себя по-другому. 

Как нам самим не стать причиной детских обид

Материнская функция — давать любовь, заботу и безопасность. Поэтому «достаточно хорошая мама» — это мама, которая как минимум не представляет опасности для ребенка. То есть он знает, что в любой ситуации надо идти домой, сразу звонить маме, сразу ей все рассказывать. А не так, как в нашем детстве, когда «все что угодно, только маме не говорите».

Дети очень разные, они по-разному реагируют на крик. Есть дети с мощной психикой, на них можно кричать, им будет весело. Есть дети, чувствительные даже просто к громким звукам: что-то упало, он уже вздрагивает. Если вы на него еще и кричать начнете, у него случится ступор. 

Но мы все живые люди, все бываем в сложных ситуациях, все срываемся. Надо понимать: что бы ни происходило, мы можем выдать любую реакцию, мы не роботы. И первое, что мы делаем после, — идем к ребенку извиняться и объяснять: 

«Да, я на тебя накричала. Это было неправильно, мне стыдно. Я не сдержалась, потому что у меня был трудный день на работе. Это меня никак не оправдывает, но я тебе хочу сказать. Это не потому, что я тебя не люблю. Прости меня, пожалуйста». 

Буквально таким текстом. Представьте, что мы наорали на взрослого человека. Вряд ли же мы будем ходить и игнорировать этот факт, мы же захотим объясниться. В какой-то момент это даст свои плоды, потому что ребенок тоже к вам будет приходить и рассказывать.

Второй момент. Опять-таки, у нас разные темпераменты. Кому-то надо разогнаться до крика, а у кого-то он легко возникает. Когда у ребенка есть компенсация, то есть когда он знает, что у него разный родитель, что его любят и иногда на него кричат, одно другое уравновешивает, плохое компенсируется и тонет в общем контексте опыта любви.

Максимум это может длиться несколько минут, когда вам надо успокоиться: «Подожди, подожди, постой пока за дверью, сейчас я приду в себя и с тобой поговорю». Иначе ребенок не понимает. Или мы объясняем, например, что нам какой-то поступок не понравился, а ребенок его сделал после того, как его несколько раз предупредили и попросили так не делать. Мы можем немного уйти в отстраненность: 

«Ты знаешь, я тебя очень люблю. Но мне до сих пор очень грустно оттого, что ты меня не слушал. Поэтому я не могу сейчас с тобой поиграть». 

Крик — это наша нормальная реакция. Вопрос в том, как часто это происходит и почему. Если, например, это главный способ общения с ребенком, через некоторое время ребенок его перестает слышать. Это частая жалоба родителей: «Пока не заору, никто не реагирует». Правильно, потому что все знают, что сейчас мама заорет и тогда надо идти спать. А пока она не заорала, можно играть. Тогда нам надо менять систему общения, систему дисциплины.

Если я в принципе все время на ребенка срываюсь, он меня раздражает, это вопрос не к ребенку, а к моей жизни. Что в моей жизни накапливает раздражение, что я не могу ребенка воспринимать как ребенка? 

Ребенок все равно найдет, на что пожаловаться психологу

Обязательно. Как бы мы ни старались, мы все равно ребенка травмируем.

И не надо на это смотреть как на конец света. Здесь как с иммунитетом: мы должны чем-то переболеть, чтобы потом не болеть в тяжелой степени. То же самое с травмой. Любая травма — точка роста. Мы из нее адаптируемся, обрастаем какими-то качествами, делаем выводы и за счет этого становимся более устойчивыми, чуткими, эмпатичными. 

Мы никогда не угадаем, чем и как мы ребенка травмировали. Правда, это невозможно. Родители помнят одно, а ребенок может вообще этого не помнить. Но он помнит другое, а в родительской памяти этого может не быть. Поэтому сверхусилия тоже до добра не доводят. Мы не можем воспитывать ребенка стерильно. 

Фото: Vitaly Gariev / pexels.com

Я часто, к сожалению, вижу, как родители пытаются договориться с детьми, которые к договору еще не способны, то есть два с половиной, три годика. Например, вижу в раздевалке фитнес-центра двухлетку, которая везде лезет, ей все интересно, все хочется, у ребенка еще не работает саморегуляция. И мама ей вещает: «Ну давай, ну посмотри на меня, нам же с тобой надо пойти домой». Мама для него белый шум, у него мозг еще не настолько развит, чтобы переключить интерес. Ребенка в таком возрасте проще отвлечь, сгрести в охапку и радостно ускакать в нужном направлении. Ну какое же это будет насилие? 

То же самое с выстраиванием границ, дисциплины. Наверное, все видят детей, которые мешают в поездках, в поезде или в самолете. Это не какие-то малыши, которые плачут, потому что им больно и страшно. Это именно дети, которые идут вразнос от скуки, и родители ничего не делают: «Мишенька, ну не надо так, ну посмотри, что ты делаешь». У ребенка нет стоп-сигнала потому, что он еще маленький и у него не работают лобные доли так, как надо. А мы как будто снимаем с себя эту обязанность. 

Если мы этого не делаем, у ребенка, кстати говоря, теряется надежность мира. Почему они так легко дальше начинают вести себя разбалансированно? Потому что они сами еще не могут выставить границы и структуры, а им никто их не дает. Высокая тревога — это возбуждение, иногда агрессивное поведение. И дальше проблемы с поведением, которые, может, у малыша еще как-то не очень проблемны, ближе к подростковому возрасту будут выливаться в серьезные проблемы в школе, в детских коллективах.

Приучение к здоровой еде — травма, потому что «я не хочу эту вашу морковку». Но если мы будем кормить только пирожными и колой, то понятно, что у ребенка ничего не останется от пищеварительной системы к моменту, когда он станет взрослым. Неизбежно мы детей травмируем, но иногда это необходимый элемент роста и развития.

Четыре шага, с которых начать изменения

• Выходим из позиции ребенка во взрослую позицию. 

Предлагаю вообще подумать: все мои обиды, весь мой негативный фон — это от взрослого человека или от моей детской части? Представьте, если бы с вами так себя вела не мама, не папа, а посторонний человек такого же возраста. Вы бы так же реагировали? Наверное, нет. Что здесь произошло? Берем контроль в свои руки: я перестаю ждать, что сейчас мама или папа одумаются и произойдет волшебство, и начинаю структурировать наше общение. 

• Заводим «реестр» обид.

Берем большую тетрадь или открываем заметки в телефоне и начинаем туда записывать все обиды, которые только можем вспомнить. Где-то вам будет смешно, где-то вы всплакнете, потому что до сих пор болезненно, где-то вдруг вспомните то, о чем уже и думать забыли. Это даст возможность просто выгрузить все и посмотреть со стороны. Когда мы разъединимся с прошлым, нам будет легче с ним взаимодействовать.

Ну и все-таки надо понять, что у нас есть наши эмоции, наше поведение, а есть наша коммуникация. То есть я могу чувствовать очень-очень много, это все имеет место быть. Дальше это дает какое-то поведение, а поведение — это не всегда пойти договариваться. Иногда хороший вариант — выйти из общения, взять паузу, разорвать или сократить контакт. 

• Выстраиваем коммуникацию. 

Коммуникация чем сложна? Там есть не только я, есть другая сторона, и надо правильно ее оценить. Готовы родители к этому общению? Они хотят меняться? Чем мы старше, тем тяжелее меняться, утрачивается гибкость психики. А мы иногда ждем от родителей чего-то сверхъестественного. И когда мы все это сложим, то сумеем принять решение, как будем дальше со всем этим жить.

• Обращаемся к психологу.

Главное, следует запомнить, что обида — нормальная реакция, у нее был какой-то конкретный повод. Но это уже прошлое. Как вы с этим дальше будете обходиться, ваше право. Но чем больше мы замыкаемся в прошлом опыте, тем хуже наше настоящее. Если есть какие-то старые накопленные обиды, лучше обратиться за помощью, потратить деньги на несколько сеансов с психологом, чтобы с этим разобраться и начать дышать полной грудью.