«О счастье вспоминаешь задним числом». Историк Николай Шабуров

▶

«Родился я — и дедушка неожиданно встал с постели»

— Вы родились в Тбилиси. Какие у вас детские воспоминания об этом городе? 

— Я жил там до семи лет. Это 1950-е годы, в городе еще можно было увидеть телеги, запряженные лошадьми. Помню наш балкон — не отдельный для каждой квартиры, как в Москве, а выходящую во двор общую опоясывающую веранду, характерную для старых тбилисских домов. С нее открывался вид на Мтацминда, гору Святого Давида, и видно было, как туда поднимается фуникулер. 

Мы жили высоко, на четвертом этаже, и играли исключительно на балконе, который казался огромным. Удивляюсь сейчас, как нам хватало места даже для пряток. У нас была компания, в которой, кроме меня, было два мальчика и две девочки. Во двор меня не пускали, потому что родные очень за меня тревожились.

Я жил не с родителями. Дедушка был мне как папа и, в общем-то, остался главным человеком в моей жизни. А маму мне в раннем детстве заменила ее старшая сестра, моя тетя Лида. Вот как это произошло.

Дедушкин сын и мамин брат, Николай Шабуров, погиб в марте 1945 года, на территории Польши, за несколько недель до окончания войны. В 1951 году умерла моя бабушка. И дедушка слег — у него что-то случилось с сердцем. А потом родился я, меня назвали Николаем и дали мамину фамилию — Шабуров. 

Слева — Дедушка Соломон Иванович Шабуров. Справа — Николай Шабуров с дедушкой, папой и мамой.

Мама моя училась в МГУ, вышла замуж в Москве, но рожать приехала в Тбилиси. Когда меня принесли, дедушка неожиданно встал с постели. И первая его просьба была, чтобы я какое-то время у него пожил. А учитывая, что у родителей в Москве была комната 8 метров, да еще папу в связи с делом врачей выгнали с работы, мама согласилась оставить меня своему отцу и незамужней сестре Лиде. Сначала на год, потом еще на год, и как-то затянулось.

Мама очень боялась, что меня не отдадут вовсе. Возможно, у моей тети и впрямь было такое намерение. Она говорила маме: «Роди второго, а этого оставь мне». Наверное, это одна из причин, по которой второго ребенка у нас в семье так и не было. В конце концов дедушка пообещал, что меня отдадут к моменту, когда надо будет идти в школу. Так в семь лет я переехал к родителям в Москву.

Это был шок. Родители по молодости лет относились ко мне куда строже, чем дедушка и тетя. А еще — суровый московский климат и непривычные нравы.

Я лет пять привыкал к московской жизни.  

— Что вы помните о школе?  

— Очень не любил ее. Сначала мы жили на Пресне, около зоопарка. Там была школа, где я учился с первого по третий класс. Потом наш дом снесли и дали квартиру на улице Лобачевского. Год я проучился в местной районной школе, и это был некоторый экстрим. Рядом находилась деревня. Вообще около 1960 года МКАД стал границей Москвы, и в границах города оказалось много деревень. Народ там был специфический. Например, в 4-м классе один ученик пришел в школу выпивши.

А меня там каждый день били, учительница не замечала, дома я ничего не говорил. Было трое-четверо здоровых ребят. Они хотели, чтобы я свинтил фару от автомобиля. Каждый день спрашивали: «Ну что, свинтил? Нет?» И на перемене начиналось. Я молчал, поскольку был воспитан таким образом, что жаловаться нельзя. А весной одноклассник зашел в гости к моей маме и сказал: «Вы знаете, что вашего Колю каждый день бьют?» Мама, что называется, выпала в осадок и пошла в школу. Она сама была преподавательницей, и вид у нее был самый строгий. Она навела такого страху на этих детей, что меня больше не трогали.  

Ну а на следующий год около нас открылась французская спецшкола, и с 5-го по 10-й класс я учился в ней. Она тоже была для меня чем-то давящим, но я благодарен ей за французский язык, который давался мне очень хорошо. Более того, с восьмого класса у нас был отдельный предмет французская литература, где мы читали на французском языке все, от Вийона до Ромена Роллана, чуть ли даже не «Постороннего» Камю. 

Впоследствии мне приходилось неоднократно сдавать французский, но самым сложным так и остался выпускной экзамен в школе. На нем были перевод без словаря, устный рассказ и вопрос по французской литературе. Как сейчас помню, мне достался классицизм: Корнель, Расин, Буало. Даже в университете ничего подобного не было.

«У меня большой зуб на Павла Флоренского»

— По-грузински вы говорите? 

— Увы, нет. И в семье, и в нашей детской компании мы в основном говорили по-русски. Среди нас были и грузинские дети, но их родители хотели, чтобы они выучили русский. Когда я уезжал из Тбилиси, я прекрасно понимал грузинскую речь, но сейчас, конечно, забыл. Но секретничать при мне по-грузински все равно не стоит, опасно. Могу и понять. 

— Вы из старинного грузино-мегрельского рода. Ваши предки были аристократами? 

— К сожалению, на 90 с лишним процентов история нашей семьи — устная. В 1937 году, когда дедушка уехал в командировку, бабушка из страха сожгла почти все документы, осталось два или три. Один из них — генеалогическое древо на грузинском языке, составленное около 1860 года. Другой датирован 1824 годом, и там про моего прапрадеда написано, что он «из дворян». 

Считается, что наши предки со стороны дедушки по мужской линии происходили от мегрельских дворян Шавдия. Однако в середине XVIII века один мой предок женился на армянке и перешел из Православной в Армянскую церковь. Все его потомки женились на армянках. Таким образом мы стали армянами. Когда Грузию присоединили к России, выяснилось, что дворян какое-то запредельное количество, причем очень многие из них абсолютно нищие, сами пашут землю, многие неграмотны. В генеалогическом древе видим подпись «Тариэл Шавдия», а рядом в скобках указано, что ввиду неграмотности за него подписался дворянин такой-то. 

Николай Шабуров

В начале XIX века вышел указ, согласно которому в срок не более полугода требовалось предоставить бумаги, доказывающие дворянское происхождение, в противном случае оно будет аннулировано. Видимо, деду моего деда это удалось как раз таки с помощью генеалогического древа. Поэтому он сначала подписывался «Григорий Шабуришвили, доказывающий дворянское достоинство», а потом «Григорий Шабуришвили, дворянин».

Он был придворным врачом, или скорее фельдшером, у владетельных князей Мегрелии. На княгине был женат сын наполеоновского маршала Мюрата, который подарил прадеду свой портрет. К сожалению, в семье он не сохранился, мой дедушка отдал его в музей. Зато от Григория осталась самодельная переплетенная книга: грузинско-армянско-русский словарь. 

У Григория Шабуришвили был брат Соломон, который занимался банковским делом. В соответствии с нашей семейной традицией, я верю, что это был человек кристальной честности. У меня большой зуб на Павла Флоренского, который в автобиографических заметках обозвал Соломона чуть ли не мошенником. Это клевета. 

«Так перенервничал, что учиться расхотелось»

— История семьи как-то повлияла на ваш выбор профессии? 

— Мой любимый дедушка был инженером с пристрастием к теоретической математике, но и с глубокими гуманитарными познаниями. Папа — тоже инженер, а мама — преподаватель истории. Мои взрослые полагали, что мальчик должен идти по физико-математической линии. Я честно пытался, но было тяжело. 

У меня была любимая двоюродная сестра, старше меня на 3,5 года. Я учился в первом классе, а она пошла в четвертый, и у нее как раз начиналась история. Мне попался в руки ее учебник, который показался очень занимательным. Потом была детская энциклопедия, в которой меня интересовали только первые три тома, посвященные литературе, искусству и географии. Лет в 9–10 я много читал про декабристов, а затем настал черед «Хроник» Шекспира, романов Вальтера Скотта, которые я глотал том за томом, хрестоматии по истории древнего Рима, университетских учебников по античности и книги византиниста Каждана «От Христа к Константину». Она была написана во вполне советской парадигме, но из нее я тем не менее впервые узнал про Оригена, Тертуллиана, гностиков. 

Однако главной моей страстью на тот момент стала Великая французская революция. В какой-то момент я сказал родителям, что хочу заниматься только ею, а для этого пойду на исторический факультет МГУ.

Археологическая экспедиция, Новгород, 1972. Н.В. Шабуров – в первом ряду справа. В очках, в центре, руководитель экспедиции В.Л. Янин.

— Неужели сразу поступили?

— Да, но ужасно перенапрягся и перенервничал. Как только мечта сбылась и я стал студентом МГУ, учиться расхотелось, и даже французская революция перестала интересовать. 

На истфаке была кафедра древних языков, которой заведовал Андрей Чеславович Козаржевский. Он читал факультатив по античной литературе, и на него я ходил с удовольствием. Однажды Андрей Чеславович мельком упомянул имя Сергея Аверинцева. Есть, дескать, такой молодой, но подающий огромные надежды ученый, который во втором семестре будет читать курс по эстетике Византии, и хорошо бы на него пойти.

Тем не менее я пришел в поточную аудиторию на первую субботнюю лекцию и понял, что никогда ничего подобного в моей жизни еще не было. Это ощущение какого-то невероятного расширения горизонта, имен и событий, о которых я никогда раньше не слышал. Я стал жить от субботы к субботе, а в промежутках перечитывал конспекты его лекций. Мне захотелось на кафедру Древнего мира. 

— Чтобы заниматься ранним христианством?  

— Пока еще нет. Аверинцев много говорил о Лосеве, и я бросился читать его ранние книги 1920-х годов, которые меня поразили. (А.Ф. Лосев (1892–1988) — философ, профессор классической филологии, монах в миру.) Мы уже тогда что-то слышали про русскую религиозную философию, но слабо представляли себе, что это такое. А тут — свидетель эпохи, который жив до сих пор. Я даже потом немного знал его лично.

Тем не менее, было ощущение, что нормально христианством заниматься не дадут. Тоже потребуется советский подход, а я уже достаточно прочел, чтобы понимать, что он никуда не годится. Все же я пошел на эту кафедру, чтобы учить греческий, продолжать латинский, и постепенно увлекся античностью. Дипломная работа у меня была по греческому оратору Диону Хризостому (греческий философ и оратор I века н.э., обличавший в своих речах тиранию власть имущих и прославлявший свободу и равенство. — Прим. ред.).

«Вам советская власть все дала, а вы в церковь ходите»

— В конце второго курса мне почему-то пришла в голову мысль, что надо обойти все конфессии и религии, которые только имеются в Москве. Я побывал у старообрядцев, поповцев, беспоповцев; в синагоге, у баптистов, у адвентистов. 

А потом пришел в католический храм Святого Людовика, который находился прямо напротив здания управления КГБ по Москве и Московской области. Обычно в церковь ходили старушки, в данном случае — какие-то польские старушки. Вдруг я обратил внимание на пару, чуть старше меня, лет 25–30. Меня поразил не только их возраст, но и то, что это были явно не случайные люди. Они хорошо понимали, что происходит во время службы, были на своем месте. Я не решился к ним подойти, но и они, и я задержались и вышли из храма последними. 

Внезапно нас окружила толпа хулиганов, которые начали нас материть и говорить, что вам советская власть все дала, а вы в церковь ходите. Эта ситуация разрешилась без последствий, но благодаря ей мы познакомились. И это было важное знакомство. Саша Степанов и Лена Брагина были такими, я бы сказал, диссидентствующими католическими неофитами. Мы много говорили о христианстве, они давали мне самую разную литературу — от Владимира Соловьева до Солженицына. Году, наверное, в 1978-м Саша и Лена эмигрировали в США, и больше я о них не слышал.

— Встреча с этими людьми сильно изменила ваше мировоззрение?

— Должен сказать, что к советской власти у меня было соответствующее отношение лет с 10–11. Это уже были семейные традиции. Другое дело, что и родители, и дедушка — все были неверующие. 

Но тут я хочу сразу вынести за скобки вот что: в моей жизни были разные периоды, но сейчас я себя позиционирую как человека светского. Или, правильнее сказать, не церковного. Я бы обозначил свое мировоззрение несколько парадоксальным образом: иудействующий христианин, агностик и скептик. Но именно через католический приход — и отчасти через С.С. Аверинцева и А.Ф. Лосева — я открыл для себя и христианство, и потом православие.

Некомпетентный творец

— В какой момент в вашей жизни возникло религиоведение, почему вы именно в эту дисциплину влюбились?

— После университета я оказался на перепутье. Меня брали в заочную аспирантуру Института востоковедения, и я поехал в Питер, чтобы определиться с темой. Встретил многих интересных людей — например, Никиту Александровича Мещерского, слависта и гебраиста, который подготовил издание славянского перевода «Иудейской войны» (Иосиф Флавий — древнееврейский историк и военачальник, написавший на греческом языке «Историю Иудейской войны». — Прим. ред.).

Однако с темой я так и не определился. Вернувшись в Москву, наугад пошел в Институт истории, где познакомился с Марианной Казимировной Трофимовой, чью нашумевшую публикацию «Евангелия от Фомы» я уже читал (Марианна Трофимова (1926-2016) — историк и коптолог, специалист по раннехристианским апокрифам. — Прим. ред.). Я пришел, представился, обозначил сферу своих интересов и сказал, что не знаю, чем дальше заниматься. Она мне говорит: «Так займитесь же Герметическим корпусом» (тексты, приписываемые мифическому пророку Гермесу Трисмегисту. — Прим. ред.). Что я и сделал. Если говорить об учителях, сыгравших роль в моей жизни, то в первую очередь это Марианна Казимировна. 

— Кто такие гностики? 

— Гностики значит «знающие». Понятие гносис — по-гречески «знание» — в первые века нашей эры приобрело особый смысл: это богооткровенное, тайное знание, дающее путь к спасению. Несмотря на то, что ранние христианские философы и богословы, в том числе Климент Александрийский, называли себя гностиками, в какой-то момент это слово стало обозначать еретика. 

Гностицизм основан на следующем представлении: мир настолько греховен, жесток и враждебен человеку, что он просто не может быть сотворен тем благим Богом, которого Иисус Христос называл Своим Отцом. Наверняка это какой-то слабый, злокозненный и некомпетентный творец, и именно о нем говорится в первых главах Книги Бытия. Причем плотское начало в нас тоже сотворено этим нехорошим богом, однако людям дана и истинно божественная частица — оттуда, из другого мира. Когда этот злой демиург узнал, что есть истинный создатель, он стал страшно ему завидовать, а главное, он испугался, что человек узнает о своей божественной природе. Поэтому он и запретил Адаму и Еве вкушать плоды с древа Гносиса…

У этого мифа много вариантов, я излагаю лишь один из них. Но в целом гностицизм — это альтернативная, перевернутая история. Есть известный гностический текст «Апокриф Иоанна», где рефреном повторяется фраза, что, дескать, все было совсем не так, как написал Моисей.

— Почитатели другого вашего героя, Гермеса Трисмегиста, тоже были еретиками?

— Гностицизм оперирует библейскими персонажами и образами, а герметизм, возникший на рубеже старой и новой эры, — это чисто языческое явление, причем одновременно мистическое и рационалистическое.

Поэтому Зевс — это первый греческий царь, Асклепий — родоначальник медицины, ну а Гермес — древний пророк, получивший мудрость от египетского бога Тота. Мы имеем так называемый «Герметический корпус» — анонимные тексты на греческом языке, написанные в первые века нашей эры, приписываемые вот этому Гермесу Трисмегисту, которого считали чуть ли не предшественником Моисея. 

Многие отцы Церкви первых веков христианства, за исключением Блаженного Августина, действительно видели в Гермесе Трисмегисте пророка, который отчасти предсказал Христа и учение о Троице. А вот в герметической традиции, которая трактует эти предсказания, уже ничего не говорится ни о Христе, ни о Библии. Зато именно она в Средние века подпитывала оккультные науки — магию и алхимию. 

В эпоху Возрождения мы видим взрыв интереса к герметизму. В XV веке католический священник Марсилио Фичино перевел Герметический корпус на латинский язык и попытался совместить его с христианской схоластикой. Это учение стало чрезвычайно популярно, но спустя сто лет ему объявили войну. Одним из последних герметистов был Джордано Бруно, которого сожгли не столько за пропаганду Коперника, сколько за магизм и язычество.

«В науке я мог бы достичь большего»

— Есть ли вокруг вашей науки какое-то заблуждение, которое вас ужасно бесит? Например, что религиовед не должен быть верующим человеком, потому что возникает конфликт интересов. 

— Да, вот это меня бесит. Когда мы начинали в 1990-е годы, нам говорили: «Вы лицемерите, скажите откровенно, что вы атеисты». А какая разница? Религиовед — это тот, кто полагает, что религию можно изучать объективными методами. У него может быть самое разное мировоззрение, но он должен придерживаться объективности.  

Мне возражают, что объективность в таких вопросах, как религия, — это иллюзия, потому что есть неверующие, есть православные, католики, иудеи, и каждый стоит на своей позиции. Но тогда выходит, человек вовсе не может заниматься гуманитарными дисциплинами. Среди историков тоже бывают консерваторы, монархисты, коммунисты, однако мы всегда отличаем науку от пропаганды. 

Полностью мировоззрение вынести за скобки невозможно, но надо стараться. В математике есть понятие «предела», к которому можно максимально приблизиться, но полностью достичь невозможно. Так же и с научной объективностью — особенно для человека, который работает на университетской кафедре.  

— А может быть, нет никакого религиоведения? Религиовед — это просто историк.

— Дискуссионный вопрос. Религиоведение — это и социология, и психология, антропология религии. В науке это нормальное явление. Можно долго обсуждать, что такое психология религии — часть религиоведения или это раздел психологии? Я не люблю такие теоретические споры. Есть религия, и есть какие-то формы ее изучения. Главное, чтобы был научный результат.

— У вас он есть? 

— Наверное, я мог бы в науке достичь большего. Все свои силы отдал преподаванию в вузе и организации этого преподавания. А с другой стороны, грех жаловаться. Я проработал больше 30 лет, у меня сотни выпускников.

Про кота, студентов и одиночество

— Есть ли что-то, чему вы учите своих студентов, но не в состоянии соблюдать сами? 

— Надеюсь, что нет, потому что воспитание — это личный пример. Не люблю рассуждений про то, что молодежь ничем не интересуется. «Мы-то в их возрасте были людьми культуры, много читали, а нынешние либо прагматики, либо в Тик-Токе сидят». Это полная ерунда! 

Буквально на днях еду в метро, рядом девушка с книгой. Я скашиваю глаза, чтобы посмотреть, — есть у меня такая скверная привычка. «Кентерберийские рассказы» Чосера! Буквально на следующий день иду по тропинке от университета, навстречу — молодой человек с книгой, которую он читает на ходу, с риском в кого-то врезаться. Смотрю — Марк Аврелий. Нет, ну конечно, мне скажут, что они к экзаменам готовятся. Но заинтересованных студентов всегда меньшинство, независимо от того, есть ли у них телефоны.

Свадьба Н.В. Шабурова и Е.Б. Егоровой

— Счастье осознается в момент проживания или задним числом? 

— Бывает момент, ты это ощущаешь. Но чаще вспоминаешь задним числом о каких-то коротких периодах, которые тогда не до конца ценил.

— Время притупляет боль от потерь?  

— Третий год пошел, как умерла моя жена, и ничего не притупилось, это всегда со мной. Я очень надеюсь, что так будет до конца. Я не хочу расставаться с болью. Это память.

Так сложилась жизнь, что дети наши сейчас далеко. Мы почти каждый день созваниваемся и разговариваем, я их навещаю, но живем мы с котом, которому скоро 19. Я очень много работаю, у меня есть друзья, коллеги, студенты, и я не страдаю от одиночества — может быть, я где-то экстраверт. Но когда останавливаешься и задумываешься… честно говоря, не думал, что буду в этом возрасте, в квартире из четырех комнат, жить вдвоем с котом.

Фото Юлии Ивановой и из личного архива Николая Шабурова