«Что бы я ни написал, это требует любви и понимания». Какие ошибки бывают у олимпиадников

«Он высокомерный, а она бедная-несчастная»

— Завершился региональный этап олимпиады по литературе, вы проверяли работы в своем регионе, Псковской области. Какие впечатления? 

— С той оговоркой, что регион у нас маленький и в этом году участников особенно немного, могу сказать следующее. В целом уровень неплохой, но есть большая вилка: работы либо интересные, сильные, либо совсем слабые. Средних работ почти нет.

— Что вы подразумеваете под слабыми?

— Авторы слабых работ не понимают условности художественного текста, его принадлежности к искусству слова, поэтому не очень умеют анализировать то, что читают, и временами попадают в плен собственных представлений о жизни. 

Вычитывать в книгах свои боли и проблемы нормально для обычного читателя, но навык литературоведа, то есть «профессионального читателя», — все-таки осознавать свою  жизненную субъективность и стараться ее сдерживать, понимать, что текст не только «про меня», и вступать в диалог с автором. Для олимпиадника это большая трудность, мы всю жизнь этому учимся.  

Приведу пример. Десятиклассники анализировали рассказ Чехова «Драма». В общем-то, простой рассказ, в некоторых моментах типичный для чеховской поэтики. По-моему, интересный для анализа. Там дама, считающая себя писательницей, приходит к известному пишущему человеку, возможно журналисту (точно мы не знаем, его профессия не определена). Она ведет себя очень навязчиво и мучает его чтением своей совершенно невыносимой драмы в пяти действиях, шаблонной и скучной. И поскольку цитаты из ее сочинения даны, к концу рассказа читатель уже настолько раздражен, что едва ли не хочет эту героиню прибить, как и герой рассказа. 

Илона Мотеюнайте

Но у нас были две работы, где школьники писали, что дама принесла свой талантливый труд, а Павел Васильич ее невнимательно слушает, он высокомерный, а она бедная-несчастная. Авторы работ были абсолютно уверены: что бы я или кто-то другой ни написал, это требует любви и понимания. Они не смогли сосредоточиться на том, что и как написал Чехов, а исходили из собственных (вообще-то прекрасных) представлений о жизни и ее правилах. Юмор — сложный вид пафоса, с ним у детей трудности. 

— Тем не менее авторы этих работ прошли на регион.

— Знаете, организация олимпиады — большая проблема. Как составляются задания для муниципального этапа, мне понятно, я в этом активнейший участник. Но как организована проверка, мы не знаем. И я не уверена, что наши многолетние усилия что-то меняют. Мы пытались проводить вебинары, работать с учителями, но здесь все сложно. Обращает ли кто-то внимание на наши рекомендации, сказать не могу. 

— Будете ли вы в этом году в жюри на заключительном этапе? 

— Да, я буду председателем жюри. 

—  Чего ждете от участников, как вам понравиться?

— Не надо стремиться понравиться ни мне, ни вообще кому бы то ни было. Я бы советовала относиться к олимпиаде как к интеллектуальному празднику: у вас есть возможность показать, как вы думаете, что вы умеете. Озабоченность результатом на олимпиаде не всегда помогает, и не всех людей стимулирует состязательность мероприятия. Найдите свои способы психологической подготовки к этому.

Как говорила Лидия Гинзбург, особенность нашей профессии в том, что мы получаем удовольствие не только от процесса и результата, но и от самого текста, с которым работаем. Я не точно цитирую, но за смысл ручаюсь. Мне кажется, в нашей области это золотое правило. Надо просто внимательно читать, писать то, что понимаешь, и быть сосредоточенным на тексте. Постарайтесь получить «удовольствие от текста» («Удовольствие от текста» — эссе французского философа литературоведа Ролана Барта. — Прим. авт.) и радость от его понимания.

Нам точно будет интересно читать ваши работы. Всегда было интересно, и не думаю, что в этом отношении что-то изменится. 

— Как понять, что анализ текста удался и будет не стыдно перед жюри? 

— Бывает ощущение, сродни инсайту, что ты внезапно попал, нашел ключ и разгадал, как сделан текст. Но такое случается нечасто, здесь все-таки нужна работа, помогает профессионализм.

Трудно сказать, что может быть индикатором, но проверить себя можно. Любой художественный текст — это структура: язык, композиция, система персонажей, особенности повествования и так далее. И когда результаты анализа каждого из этих уровней совпадают, когда ты увидел, что все средства работают на одну и ту же цель, значит, скорее всего, ты действительно понял. 

Еще полезно, когда ты уже написал анализ, перечитать текст снова и посмотреть, есть ли сопротивление материала. 

— Сопротивление? 

— Может быть, то, что ты «понял», пришло извне, из твоих представлений о жизни. Сопротивление материала в литературе сильнее, чем в механике, мы же имеем дело с с результатом работы творческого сознания. Поэтому имеет смысл перечитать текст более открыто, выйдя из-под власти своей концепции, чтобы проверить, не навязал ли ты тексту свое понимание, соотносится ли оно с написанным как с целостным единством. Потом, возможно, захотите что-то добавить, что-то исправить.

«Не забудьте солнцезащитный крем и солнечные очки»

— Принято считать, что на Всеросе приветствуется индивидуальность, оригинальный взгляд, это не ЕГЭ. Но в то же время нельзя навязывать тексту свой «богатый внутренний мир». Как это сочетается? 

— Это очень трудно сочетается, и не только на олимпиаде, но и вообще в нашей профессии. И Сергей Аверинцев, и Михаил Гаспаров говорили в этом отношении одно и то же: наша ответственность перед текстом — все время сопротивляться собственной субъективности. 

С первого раза, конечно, даже профессиональный читатель многое вкладывает в текст из своего опыта. Выплеснуть эмоциональную реакцию полезно. Прочитал первый раз, что-то проговорил или продумал, а потом эти эмоции отодвигаешь и включаешь интеллект. Но абсолютно уйти от субъективности мы не в состоянии, мы не машины.

— Когда проверяете работу школьника, можете ли вы что-то понять о самом школьнике? 

— Могу только предположить, потому что стиль — это человек. Иногда, знаете, такие работы бывают… Я бы воспользовалась пушкинским выражением по отношению к Белкину: дети раскрашивают тексты «цветами собственного воображения». 

Иногда через этот цветочный ковер трудно прорваться к сути того, что школьник написал. Возможно, такие люди склонны к внешнему, к самопрезентации, к излишним красивостям.

Из того же корня растет, мне кажется, и другая особенность работ. На региональном и заключительном этапах мы даем творческие задания на владение разными форматами, предлагаем написать пост, заметку, представить себя в роли литературного консультанта в театре или музее. То есть литературоведческие знания надо применить к определенной ситуации. И иногда любовь к формату захлестывает. 

На одном заключительном этапе был предложен формат путеводителя, чтобы через места на карте рассказать о фактах биографии писателя. В чьей-то работе встретилась такая фраза: «А теперь мы движемся на юг. Не забудьте солнцезащитный крем и солнечные очки». О биографии там не было сказано вообще ничего. Это был поразительный пример того, как можно создать текст на полторы страницы, не ответив на вопрос. Тоже ведь проявление личности.

Есть работы «старательные», «правильные», за ними видишь человека, который тренировался, учился на примерах, накапливал опыт письма. Скорее всего, он спокойный, вдумчивый. А есть такие, «непричесанные»: местами очень тонкие и глубокие, а местами небрежные. Скорее всего, здесь эмоциональный, увлекающийся человек, которому трудно собирать впечатления воедино, ему дороги сами впечатления, а не рефлексия над ними. Впрочем, все это лишь предположения — возможно, ошибочные.

— Некоторые олимпиадники, пока готовятся, пишут анализ по три-пять часов каждую неделю: идут в библиотеку, чтобы дома никто не мешал, садятся за стол, засекают время. Насколько это полезно?

— Думаю, зависит от человека. Для кого-то это работает, а для кого-то нет. Настойчивая подготовка именно к результату не может быть очень полезной. Дело все-таки не в победе, и мы не устаем это повторять.

Допустим, ты проанализируешь пятнадцать рассказов. Или пятьдесят. Но они же все разные, у тебя все равно не появится универсальной схемы. Впрочем, писать всем детям полезно, потому что уметь вывести в светлую зону сознания и сформулировать свои мысли — это отдельный навык, ему нужно учиться. А вот как анализировать конкретный текст, нам подсказывает сам текст, он с нами разговаривает. 

Я бы советовала не только без конца анализировать, но и больше читать и художественную, и научную литературу. Полезно, кстати, обсуждать: увиденное в тексте начинает выкристаллизовываться в беседе с другим человеком, который заметил, может быть, что-то близкое к этому или, наоборот, то, что прошло мимо тебя. Точно так же полезно объяснять другим, что ты понял. Если у вас есть друзья, младшие братья и сестры, внимательные дедушки, бабушки, родители, то смело рассказывайте им.

«С горечью фиксирую социальное неравенство»

— Вы писали у себя на странице, что каждый год ждете, когда встретитесь с коллегами на заключительном этапе. Расскажите, как проходят эти дни для жюри.

— Спасибо Татьяне Кучиной, она собрала отличную команду. Мы эстетически во многом совпадаем (и, к счастью, не во всем), нам нравится просто общаться друг с другом, хотя работа у жюри напряженная. 

Думаю, нам нравится такое общение, потому что многие из нас вузовские преподаватели, а олимпиада — это как будто наше незаконное дитя. Для учителей не ново общаться со школьниками, а мы в вузах все-таки привыкли к студентам.

Обычно организаторы нас радуют интересными экскурсиями, мы узнаем, что происходит в разных местах России. То есть ты имеешь возможность погулять по городу, что-то посмотреть. Но главное для нас — это общение. Нам друг с другом спокойно, интересно, обновляюще и вдохновляюще. 

— Но тем не менее работа напряженная. В чем сложности для вас? 

— Наверное, в ответственности.Ты понимаешь, что для детей это важно и психологически тяжело. Для некоторых олимпиада определяет их ближайшие годы жизни. Поэтому оценивать работы не только ответственно, но и страшно.

— Страшно? 

— Страшно допустить ошибку. И чем старше становишься, тем более страшно. Ну и потом, каждый раз на заключительном этапе я с горечью фиксирую социальное неравенство, которое и на олимпиаде тоже проявляется. 

Одно дело дети, с которыми специально занимаются и которые живут в городах-миллионниках: там есть широкий доступ к театрам и музеям. А другое дело наши девочки и мальчики, у которых, несмотря на наличие интернета, такого доступа нет. 

Могу привести массу примеров, но ограничусь, пожалуй, одним. Как-то на заключительном этапе участникам показали фрагмент из фильма «Птица-Гоголь» Леонида Парфенова и попросили ответить на вопросы. Девочка, отвечая на устном туре, за три минуты дала нам совершенно точно понять, что прочитала все «Петербургские повести» Гоголя и хорошо знает работу Владимира Топорова о петербургском мифе и петербургском тексте. Но говорить надо было о фильме, о визуальных приемах. 

Мы задали два дополнительных вопроса. Я спросила, почему в фильме вокруг чтеца на черном фоне кружатся белые листы. Она сколько-то секунд подумала, а потом сказала: «Вы знаете, атмосфера Петербурга — она же такая сумасшедшая, втягивающая, неопределенная. И кружащиеся листы эту атмосферу передают». Я сейчас неточно цитирую, но помню, что она отлично ответила на мой вопрос. 

Если бы во время подготовки к олимпиаде этой девочке хоть кто-нибудь объяснил, как читать фильм и как говорить о том, что показывают на экране, она, с ее знаниями, блестяще могла бы справиться с заданием самостоятельно, без наводящих вопросов. Только не было этой подготовки. Я не знаю, насколько эта социальная проблема разрешима в современном обществе. 

— Да, московский ребенок в олимпиадном задании посмотрит на фото спектакля и вспомнит, что ходил на этот спектакль вместе с классом, а ребенок из Владивостока будет сидеть и разгадывать, что там за произведение зашифровано. На ваш взгляд, можно ли как-то компенсировать то, что ты живешь не в Москве или Санкт-Петербурге? Советуют читать рецензии на спектакли, выставки. Но какой смысл читать рецензию, если ты живого спектакля не видел?

— От большой беды можно и почитать, но рецензия — вещь производная. Бессмысленно читать статью о художественном произведении, если ты не читал само произведение. А уж что касается театра, где так важен визуальный и аудиальный аспекты восприятия… Сначала смотреть, потом читать рецензии. Или наоборот, но нужно и то и другое.

Конечно, смотреть спектакли надо, хотя бы записи в интернете. На сайтах музеев тоже есть информация о выставках. 

Ну и по возможности надо ездить в большие города, в столицы. К слову, у нас в Пскове есть свой драматический театр. Если смотреть спектакли  его репертуара, то опыт театрального зрителя вполне сформируется. Ведь важно не просто посмотреть тот или иной спектакль, а получить опыт общения с театром, обращая внимание на сценографию, на то, как работает звуковое оформление, освещение, декорации и так далее.  Это развивает вкус, эстетическое восприятие, очень обогащает. Олимпиада здесь, так сказать, вторична.

Что можно намазать на хлеб

— Вы говорили, что на тренировочных сборах с олимпиадниками уже на первом занятии вылезают все проблемы школьного образования. Что вы видите?

— Это вопрос на монографию, особенно в сегодняшних обстоятельствах. На таких сборах я слышу от детей одну и ту же фразу — сказанную и лично мне, и где-то в кулуарах: «О, я теперь в школу не хочу, я хочу вот так учиться!» И я понимаю, что здесь ни школа не виновата, ни дети, просто у нас разные цели. Когда мы занимаемся с детьми на олимпиадных сборах, наша цель — чтобы они продвинулись в нашем предмете. У школы другие цели и задачи, и они не всегда совпадают с целями и задачами каждого конкретного ребенка.

Я сочувствую учителю, который приходит и видит перед собой тридцать детей в одном классе. Он должен сделать так, чтобы каждый из них что-то понял. Интересы и информационные поля, в которых дети живут, могут быть довольно разными. А учитель должен всех учить одновременно, ну и от чего ему отталкиваться и на что опираться? И когда думать над уроком при такой нагрузке? Он работает на одном и том же материале, и предполагается, что должен привести к одному и тому же. Однако художественное произведение тем и прекрасно, что предлагает широкое поле интерпретаций.

Унификация мне кажется главной проблемой. У меня в университете маленькие группы, около десяти человек одного возраста и часто одного гендера. Они учатся на филфаке — по идее, у них много общего. Но когда я спрашиваю, что они увидели в тексте или что им непонятно, то редко получаю одинаковые ответы. Мы живые люди. Это мы в гробу будем одинаковы: лежим, не шевелимся и ничего не требуем. А в жизни-то мы все разные.

Даже к одному и тому же люди идут разными путями. Единая программа по литературе невозможна, недопустима, это убийство литературы как вида деятельности. Самый большой комплимент в жизни, который я слышала от учеников: «Ну, литература — это же не предмет». Да, литература не предмет, это что-то другое.

— Если не предмет, что тогда? Чему детей учить на этих уроках?

— Вычитывать смысл. Это умение нужно развивать в школе, а познакомиться с историей литературы можно будет потом, и, возможно, не всем это нужно. Задача школы — подготовить не историков литературы, а читателей. Умение просто понимать текст — это же не для науки, это просто для человека важно. И в этом смысле цель школы, по-моему, гораздо более социально значима.

— Знаю историю одного победителя олимпиады: человек был без ума от литературы, умел глубоко анализировать тексты, получил диплом Всероса, после школы поступил в престижный вуз на рекламу, но быстро понял, что это «не его». Реклама, очевидно, способна приносить доход, а вот как тебя обеспечит чистая любовь к филологии — вопрос.

— Наши знания, навыки и умения на хлеб не намажешь. Найти, где применить свой священный дар, — это задача каждого человека. Да и кто нам сказал, что умение понимать текст должно быть профессией? Это некая, как сейчас говорят, компетенция. 

Ты можешь работать в музее, театре, журналистике, рекламе. Я понимаю, почему этот человек не подружился с рекламой, и уважаю его за то, что он себе в этом признался. Реклама и филология — вещи перпендикулярные. 

Один выход — самому искать, где ты можешь себя применить. Второй — спросить себя, почему именно этим ты должен зарабатывать деньги. Ты можешь их зарабатывать чем-то другим, а чтение оставить как хобби. 

— Грустная перспектива, скажем честно. 

— Да, и я тоже это хорошо понимаю. Все-таки в нашей работе есть то, что составляет тебя, твою душу. Авторы и тексты, которыми мы занимаемся, — это кусочки пазла нашей личности. 

Но давайте посмотрим, например, на писателей.

Вспоминается Джоан Роулинг, но в большинстве своем авторы в XXI веке — это люди самых разных профессий, они не книгами зарабатывают. Алексей Лукьянов, автор совершенно восхитительной повести «Спаситель Петрограда», занимался кузнечным делом. А сколько врачей в истории русской литературы? Я не к тому, что филологи — это писатели. Я говорю о том, что работа со словом не обязательно кормит, особенно у нас.

Да и кто обещал, что нам будет комфортно и наша жизнь будет финансово обеспечена? Нисколько не уменьшаю необходимость материального достатка, но посмотрите на свою жизнь в исторической перспективе. Людей с хорошим финансовым положением в нашей профессии не так много. Тем не менее существует литературная критика в ее разных проявлениях, существует наука.

— Если звезды зажигают…

— Значит, это кому-нибудь нужно. У людей есть потребность обсудить книгу. Значит, должны быть люди, которые профессионально эту потребность могут удовлетворить. 

— Чувствуется ли сегодня уныние в академической филологической среде? Охотно ли к вам поступают? 

— У нас небольшой набор, но он есть, и работают наши выпускники в самых разных сферах: и преподавание русского языка иностранцам, и кино, и журналистика, и государственные структуры. Без филологов страна не полна и народ не полон (почти шучу). 

— Но и нельзя отрицать, что сейчас в приоритете специальности технические.

— Сейчас они в приоритете, но вы уверены, что эта ситуация останется такой же через пять-десять лет?

— Ни в чем нельзя быть уверенным, если помнить об участи Михаила Берлиоза. 

— И потом, в Советском Союзе тоже в приоритете были специальности технические. Индустриализация страны, космос, огромный ВПК и так далее. Но тем не менее у нас появились Бахтин, Аверинцев, Гаспаров, Бибихин, Лихачев… Значит, они были нужны.

«”Гарри Поттер” мне ближе и понятнее, чем студентам»

— Как меняются студенты, по вашим наблюдениям? 

— Студенты — это капля, в которой отражается историческое море. Все происходящее в стране, конечно, отражается и на студентах. 

Был период студентов прагматичных и даже немного циничных. Потом был абсолютно золотой период студентов более свободных, с которыми было невероятно интересно работать, потому что они задавали вопросы. То есть это действительно был диалог, в котором рождалось знание. Они читали, свободно говорили, обсуждали любые темы в тексте, делали креативные проекты. 

Потом пришли студенты тоже креативные, но очень скрытные, настороженные. В них появилась какая-то словно зверьковость, что ли. Не имею в виду ничего унизительного. Зверек — маленькое существо, которое всего боится и с опаской смотрит по сторонам.

Сегодня у нас нет общей культурной базы. И те примеры, которые я привожу из кино, из литературы, просто из речи, они уже не считывают. Разговаривая со студентами, я теперь не могу апеллировать даже к «Гарри Поттеру». 

— Серьезно? 

— Да, они имеют лишь какое-то общее представление о нем. Я оказалась в смешной ситуации, когда мне «Гарри Поттер» ближе и понятнее, чем им. Причем я прочла его, будучи уже матерью.

При этом я понимаю, что они к нам не могут приспособиться просто потому, что они дети. Это я должна найти, как донести до них свой золотой шар. Но у меня мало контактов изнутри с живой молодежной средой, моя дочь выросла. Я не очень понимаю язык студентов, их мемы — я все это не считываю и иногда совершенно олдскульно себя чувствую.

Действительно, они мыслят иначе, какими-то другими механизмами. Этот процесс происходил всегда, но сейчас он особенно явный. Например, на занятиях я часто успеваю раза в три меньше, чем это было двадцать лет назад. Сегодня студенту пересказать научную статью намного труднее, чем, например, визуализировать художественное произведение. То есть я вижу, с одной стороны, большую креативность, образность в мышлении, а с другой — неспособность сосредоточиться на развитии мысли, перескакивание с абзаца на абзац. 

Это разные виды чтения. Но дети привыкли к инструктивному чтению, они ищут информацию в общем виде, нюансы предпочитают отбрасывать. Это мои наблюдения, могу ошибаться. 

— В чем проявляется образное мышление? Хочется пример.

— Расскажу об одном из наших проектов. В конце курса современной русской литературы мы со студентами играем в литературную премию. Мини-группа выдвигает на премию какой-нибудь роман или сборник рассказов: для него, помимо справки об авторе и рецензии, надо сделать рекламу. Абсолютно факультативное задание, но студентам нравится, потому что дает свободу творчества. 

Сначала все снимали рекламные ролики: экранизировали какую-нибудь сцену, даже нанимали профессионального оператора. Потом вдруг это ушло, и студенты стали делать постеры, буклеты, то есть что-то бумажное. Иногда придумывали акции, бегали по улицам и коридорам с книжкой и спрашивали: «А ты читал? А ты читала?» 

Потом переключились на предметы, в частности на еду. Меня удивило, когда в качестве рекламы романа Марины Степновой «Сад» принесли корзину фруктов (хотя в романе речь вообще не об этом). С едой успокоились, стали делать предметы. Например, делали открытки с цитатой из романа, которая подойдет конкретному человеку, туда клеили его аватарку. Когда рекламировали «Авиатора» Евгения Водолазкина, на конфетных фантиках печатали обложку книги и тоже цитаты.

Эти периоды довольно четко переходили один в другой, и я понимала, что передо мной разные поколения студентов: у них своя мода, свой креатив. И в их креативе, смелости я вижу колоссальное преимущество перед нами. Скажи мне сейчас придумать рекламу, я отвечу: «Пусть это делают специально обученные люди».

«Ты с ума сошла! В какой МГУ из Пскова?»

— Помните себя в их возрасте?

— В плане креативности я точно такой широкой не была и в итоге не стала: мое — это слова. Могу написать сценарий какого-нибудь действа, но нарисовать — только холодильник, а напеть — лучше не позориться. Предпочитаю смотреть и слушать. В университете я не была отличницей. У меня есть четверки, есть тройка по историческому материализму. 

Я была очень увлеченной студенткой, но мне было нелегко. Когда я только приехала в МГУ, почувствовала, что мне не хватает широты знаний и эрудиции, которые есть у моих однокурсников-москвичей.

Но учиться было безумно интересно, потому что я наконец-то занималась только тем, что мне всегда нравилось. Со второго курса моим научным руководителем стал Валентин Евгеньевич Хализев, он же руководил моим дипломом, и это большое счастье. Любую завиральную идею он внимательно выслушивал, помогал докрутить, сформулировать проблему.  Сейчас думаю: сколько же в нем было мудрости! С годами благодарность ему растет. Мы говорили, что есть преподаватели «впереди с факелом», а есть — «сзади с фонарем». Он принадлежал ко вторым: освещал дорогу.

— Чего стоило тогда поступить в МГУ из провинции?

— Я поступила со второго раза. Вообще, я родилась в Ленинграде, очень его любила и неплохо знала, но жили мы в Пскове. Я рано поняла, что хочу на филологический факультет университета, а не в педагогический вуз. В Пскове был только педагогический институт. Собственно, выбор оставался небольшой: Москва, Ленинград и Тарту.

Не помню, почему я отвергла Тарту, честно говоря. Помню, что в МГУ экзамены были в июле, а в ЛГУ в августе. Все вокруг говорили: «Ты с ума сошла! В какой МГУ из Пскова? Лучше синица в руках». С этим настроением я приехала в Москву. Была совершенно ошарашена этим городом.

На экзаменах в МГУ абитуриенты и особенно студенты казались такими умными — ну куда я в калашный ряд… У меня была золотая медаль, но сочинение я написала на четверку. Мне фатально не везло с билетами на экзаменах всю жизнь, и вступительный в МГУ не исключение. У девочки рядом был Толстой, у другой Достоевский, у третьей Пушкин, понимаете? А у меня — новаторство стиха Некрасова и художественный вымысел и документальность в романе «Как закалялась сталь».

Я стала отвечать. На первом вопросе более-менее что-то проговорила. На втором сказала, что есть и художественный вымысел, и документальная основа. Потом сформулировала эту мысль другими словами, потом еще раз. На четвертый вариант у меня слов не хватило. При этом роман я читала. 

Потом всем объявили оценки, а я стояла и ждала. Экзамен принимал Лев Антонович Чешко. Минут через сорок наконец он выходит и говорит: «Знаете, вы сказали все, что должны были сказать. Но вы говорили как-то неуверенно, тихо. Мы долго совещались и поставили вам четыре».

Я не поступила в Москву, поехала в Питер. Кошмарный сон про экзамен по истории мне снился потом лет пятнадцать. В общем, туда я тоже не поступила. Помню, очень плакала.

На следующий год уже занималась на подготовительных курсах МГУ. Билет мне достался ничем не лучше: роман Чернышевского «Что делать?» и Есенин, который не входит в число моих любимых поэтов. Но я так уверенно говорила, что получила пятерку (у Анны Ивановны Журавлевой) и поступила. Да, учиться было непросто. Но необыкновенно интересно. Со мной на курсе учились талантливые люди, спасибо им за приобщение к кино и к культурной жизни перестроечной Москвы. Была та самая среда, которая и называется университет. 

«Мы по лесу без ясной цели шлялись»

— Чем вы собирались заниматься дальше? Как раз к вопросу о том, что намазать на хлеб.

— Я вернулась домой, потому что в МГУ не было распределения, а в Пскове оставалась мама. Сначала я работала пионервожатой в своей школе, потом в училище, потом преподавала в гимназии. Когда защитила кандидатскую диссертацию, меня пригласили работать в университет.

— Как совмещали кандидатскую и жизнь?

— Это трудно. В аспирантуре я училась, имея маленького ребенка, полторы ставки и работая в две смены в школе. Помню, звоню своему научному руководителю 30-го декабря и признаюсь, что не успеваю к Новому году закончить главу, а он говорит: «Ну ничего страшного, с Новым годом вас. Я 9-го числа буду в Пскове. Вот 9-го числа мне и передайте главу». 

— Успели? 

— На Новый год у меня была температура 40, но с 1-го января я села дописывать. Как-то справилась в результате.

— Но вы потом и за докторскую взялись. Кажется, когда человек защитил докторскую, в науке он уже всего достиг. Хочется ли сделать для филологии что-то еще?

— Докторская — это просто ученая степень. Дело не в том, что ты получаешь степень, дело в новых темах. Докторскую я писала по восприятию юродства русской литературой. Восемь лет, пока я читала о юродивых, привели к тому, что после защиты года два я просто слышать не могла это слово. 

Потом появился новый материал, я вышла на Сергея Дурылина. Меня поразил роман «Колокола». Дурылин наследует Лескову, а Лесковым я занималась со студенчества. Поэтому еще несколько лет были посвящены Дурылину. Это было спокойно… Наше состояние сегодня вообще-то похоже на состояние людей вековой давности. Такой вот фон, который дает ощущение если не стабильности, то параллельной реальности. От Дурылина много тем пошло: колокола, романы-хроники, формирование канона классики, чтение.  

Параллельно кафедра получала гранты, мы по ним работали, потом сама на грант подала и выиграла его. После докторской жизнь не заканчивается, а становится свободней и спокойней, торопиться с докладами и статьями к сроку не надо. 

— А есть ли у вас guilty pleasure? Вот Мария Гельфонд комментирует Александру Бруштейн, скажем. 

— Сопоставимого с комментаторской работой, пожалуй, у меня ничего нет. Да я и не чувствую вину ни за какое свое удовольствие (смех). 

Я люблю путешествовать. Сейчас с этим проблемы, здоровье уже не очень позволяет много ездить, и вообще загранпаспорт кончился. Но еще я люблю лес. У меня есть собака и цветы. Обычно результат ощущаешь на большой дистанции, с комнатными цветами не так: ты их поливаешь, они растут, результат видишь каждый день. Красота успокаивает и вдохновляет. 

— Какую из книг вы бы положили на прикроватный столик, чтобы перечитать для себя?

— Хочу подряд перечитать Мандельштама, но пока не удается, поэтому читаю какими-то всхлипами. Пожалуй, еще «Божественную комедию». Периодически, работая с разными текстами, я на нее выхожу. Из разных уголков вдруг проглядывает Данте. Недавно это было в связи с изумительным стихотворением Вячеслава Попова, которое было дано детям для разбора на олимпиадной смене во «Взлете». 

мы по́ лесу без цели ясной шлялись
вопросы разные меж нами размышлялись
мелодии их властные как сны
неизъяснимы были и ясны

<…> младой листвы чуть слышное монисто
нам трепетало в сводах кружевных
мы шли и шли
нас не было в живых

Я плохо помню «Рай», потому что читала его в студенчестве, с большим трудом прорываясь через этот текст и мало чего в нем понимая. В библиотеке МГУ мне досталось прекрасное старое издание ин-фолио с иллюстрациями Доре, на внутренней стороне переплета было ручкой написано какое-то пошлое посвящение некоей Маше — видимо, экземпляр предназначался в подарок. Мне показалось ужасным оставить на такой книге и таком издании дурацкую подарочную надпись; но было все-таки очень любопытно, что это за Маша, кто ей подарил этот экземпляр и как он оказался в библиотеке МГУ. 

— Данте придумал свою версию рая. Каким бы вы изобразили свой?

— В детстве у меня была такая мечта: я хотела жить в лесу, в избушке на курьих ножках, зимой кататься на коньках, летом читать книги, осенью собирать грибы, а еще — чтобы у меня были слон, олень и пантера. Не знаю, откуда возникли такие представления, видимо из кино. А сейчас… Знаете, сейчас думаешь: в ад бы не попасть. 

Фото: из личного архива Илоны Мотеюнайте и «Правмир»