«Однажды на нас упала бомба… Нас засыпало, утром нас откопали». Ирина Шостакович — о блокаде Ленинграда
1.
…Я осталась с мамиными родителями, которые давно примирились и помирились с папой и переехали к нам в Ленинград, и с моей тетей, младшей сестрой матери, Ревеккой, Ривкой, она работала на заводе. Когда отца арестовали, большую комнату у нас забрали. Нам оставили две комнаты: маленькую, вроде кабинета, там тетя жила, и комнату бабушки и дедушки.
Потом была война, блокада, голод. Немцы очень быстро двигались к Ленинграду. Каждый день мы слышали, что сдали Минск, Киев, Харьков. На окнах велели повесить затемнение и наклеить белые полоски, чтобы не выбило стекла. Начались тревоги. Когда немцы дошли до городка Мги, кольцо замкнулось.
Почему мы остались в блокаде? Нас было двое пенсионеров и ребенок. Пока немцы наступали, из города успели вывезти только некоторые учреждения, но нам не с кем было эвакуироваться. Тетин завод «Линотип», который до войны производил наборные машины для типографий, сразу же передали Народному комиссариату вооружения СССР, и там стали делать взрыватели к снарядам, минометы и мины для фронта, а потом и пулеметы «Максим» — «Максим ленинградский». Тетя перешла на казарменное положение, стала жить при заводе. Она была начальником цеха и потом мне говорила, что там работали старый и малый. Подростков ставили на ящики, чтобы они доставали до фрезерного станка.
Фото: placeit.com
В нашем доме жили сотрудники Этнографического музея, но почти все уехали в эвакуацию, мало кто остался. Напротив нашего дома было здание городской комендатуры. Во время войны там стояла сирена, которая вопила на весь город. О воздушных тревогах оповещал по радио метроном, тикал быстро-быстро, чтобы мы знали, что надо прятаться.
Немцы разделили город на квадраты, в Пулково поставили артиллерию и обстреливали город по квадратам. Я очень боялась обстрелов, потому что снаряды летели с таким воющим нарастающим звуком, и казалось, что это обязательно в нас. А бомбежки переносились как‑то легче. Бомбоубежище было во дворе Этнографического музея. Нужно было перейти двор, спуститься вниз. В потолок были ввернуты крючки, видимо, это было какое‑то музейное хранилище. И там мы прятались. Полагалось, чтобы было два выхода из убежища. И там был второй выход, который вел в Русский музей.
Однажды на нас упала бомба, это было прямое попадание, она разорвалась над крышей. Посыпалась побелка, кто‑то закричал, включилось аварийное электричество. Мы побежали было через запасной выход, но оттуда валила жуткая пыль. Мы вернулись обратно. Нас засыпало, но утром нас откопали. В общем, это блокада, да. Не дай Бог никому пережить.
Тем временем
Шостакович 22 июня 1941 года, в воскресенье, вместе со своим другом Гликманом собирался на футбол, но по дороге на стадион услышал по громкоговорителю, что началась война. Вместе со всеми он гасил фугаски на крыше консерватории. Там его в июле сфотографировал корреспондент ТАСС — в костюме пожарного с брандспойтом. Снимок опубликовали многие газеты в стране и в мире. Эта фотография поднимала боевой дух, но и вызывала вопросы: нужно ли было так рисковать жизнью великого композитора?
Наброски к своей 7‑й по счету симфонии Шостакович начал еще до войны, но ту, что станет потом Ленинградской, он сочинял в осажденном городе, в квартире на Петроградской стороне, под вой сирены и стук метронома. «Досужие критики, наверное, упрекнут меня в том, что я подражаю “Болеро” Равеля. Пусть упрекают, я так слышу войну». 17 сентября он пришел в Радиокомитет, чтобы обратиться к ленинградцам, говорил, по свидетельству поэтессы Ольги Берггольц, с большим внутренним волнением, но внешне был спокоен. И над блокадным Ленинградом зазвучал голос Шостаковича.
«Час тому назад я закончил партитуру двух частей большого симфонического сочинения. Если это сочинение мне удастся написать хорошо, удастся закончить третью и четвертую части, тогда можно будет назвать это сочинение Седьмой симфонией. Для чего я сообщаю об этом? Для того, чтобы радиослушатели, которые слушают меня сейчас, знали, что жизнь нашего города идет нормально. Все мы несем сейчас свою боевую вахту. Советские музыканты, мои дорогие и многочисленные соратники по оружию, мои друзья! Помните, что сейчас нашему искусству грозит великая опасность. Будем же защищать нашу музыку, будем же честно и самоотверженно работать!»
Потом он расскажет, что даже на крышу таскал с собой партитуру будущей симфонии, оторваться от нее не мог.
2.
Нам раздали продовольственные карточки и прикрепили к магазинам. Бабушка с утра уходила стоять в очереди и в конце концов приносила немного хлеба на нас троих. Она разрезала хлеб на три части: мне побольше, деду тоже побольше, но меньше, чем мне, и себе совсем мало. Когда они умерли, я стала думать, что, если бы я не ела больше всех, может быть, все мы выжили бы. Но мы не выжили.
Бабушка и другие женщины еще долго ждали у магазина на морозе, вдруг привезут макароны или еще что‑нибудь, но не привозили. Тетя приходила по выходным с судками, она питалась в заводской столовой и хотела хоть что‑то нам принести поесть. Однажды она взяла бабушкину иждивенческую карточку, а ей дала свою рабочую, потому что немножко больше можно было получать. Один раз пришла моя бывшая нянька и принесла в подарок кусок дуранды, обычно это корм для скота. Это такой жмых, который можно было варить, он становился мягким, и мы его ели.
Фото: Борис Кудояров
Мужчины-заводчане воевали недалеко, на кольце вокруг Ленинграда, практически в черте города, и они знали, что мы остались. Их там кормили. При возможности они нам иногда присылали концентраты, немножко чечевицы… Однажды нам достался даже пузырек рыбьего жира, и я поняла, что ничего вкуснее не бывает. А до войны я ужасалась этому отвратному рыбьему жиру, потому что всех детей обязательно им кормили, считалось, что для роста полезно. Вот так мы там и жили.
Хлеб был черный, мокрый, тяжелый. И дедушке пришла такая мысль, что нужно подсушивать его в печке, отчего он съеживался и становился совсем маленьким. Тогда он начинал кричать, что ему дают очень мало хлеба. Это была истерика такая голодная. И тетя решила, что надо меня отдать в интернат рядом с ее заводом — для детей, родители которых умерли от голода.
3.
Тетя повела меня в этот интернат. Весь транспорт стоял, ничего не ходило по Ленинграду, люди еле‑еле двигались мимо обледенелых троллейбусов. Меня тепло одели, она держала меня за руку. Мы прошли Марсово поле, вышли на мост через Неву. На мосту я окончательно замерзла и сказала тете, чтобы она меня тут оставила. И стала ложиться на землю. Но как‑то она меня дотащила все‑таки. Хотя надо было пройти весь Кировский проспект и повернуть на Карповку, километра два по дикому морозу. Она привела меня в интернат, где топились печки-времянки, железные, большие, их еще называли «буржуйками». Тетя пошла договариваться, я сунула ноги и руки в печку, чтобы как‑то согреться. Но наутро, когда я там проснулась, оказалось, что я не могу надеть валенки, потому что обморозила ноги, и руки тоже.
Фото: Борис Кудояров
В интернате была большая комната — времянками не обогреешь, — где стояли наши кроватки. Когда мы открывали глаза, было холодно и никто не хотел вставать.
Меня определили в старшую третью группу, которую кормили последней. Мы долго ждали, пока нас пустят покушать, и нам читали вслух, чтобы мы не рыдали, «Похождения Карика и Вали», детей, которые что‑то такое волшебное выпили, сели на стрекозу и улетели в окно, а потом никак не могли вернуться. Все начинали ныть, пока нам не давали каждому по тоненькому кусочку хлеба, намазанному каким‑то черным повидлом. После этого мы вставали, нам приносили два таза с теплой водой, мы подходили по очереди, нас умывали и проводили в столовую, где хоть как‑то, но кормили. Печки эти, времянки, дымили, и воспитательницы требовали, чтобы мы шли гулять. А мы не хотели. Но нас выгоняли, потому что надо было проветрить комнаты.
Я знала, что тетя питается в заводской столовой и что там тоже очень плохо. И старалась что‑нибудь урвать для нее и положить в карман передника, чтобы, когда она придет, ей дать. Потом она мне рассказывала, что в своей заводской столовой делала то же самое. И когда она приходила, мы обменивались нашими трофеями. И она почему‑то плакала.
Тем временем
Шостаковичу 25 сентября 1941 года исполнилось 35 лет, и он записал: «Особенно много работал в этот день». 29 сентября он закончил третью часть Седьмой симфонии.
А 30 сентября в 11 вечера ему позвонили из Смольного, где находилось руководство Ленинграда, и велели 1 октября лететь с семьей в Москву. Накануне Сталин так же, военным самолетом, вывез из блокадного Ленинграда Ахматову и Зощенко.
Седьмую симфонию Шостакович играл в Москве на Миусской улице, у своего друга композитора Хачатуряна, — ему не терпелось показать ее москвичам. В страшной сутолоке 15 октября, когда немцы вплотную подошли к Москве и десятки тысяч человек пытались покинуть город, Шостакович с женой Ниной и детьми уехали в эвакуацию.
«Казанский вокзал был забит эвакуированными до отказа, — вспоминал художник Николай Соколов. — На привокзальной площади черно от людей. Внутри вокзала располагались на своих вещах музыканты, артисты, художники, писатели… Наконец по радио сообщили, что будет посадка. Выйдя на платформу, мы оказались в полной темноте. Под ногами хлюпал мокрый снег. Все толкали друг друга вещами… У седьмого вагона сразу образовалась очередь. В дверях стоял человек и никого не пускал: “Вагон только для Большого театра!” Его уговаривал композитор Кабалевский: “Пропустите Шостаковича с детьми!”» На вокзал Шостакович приехал в 10 утра, но только в 10 вечера поезд тронулся.
Близился Новый год. Так как валенки не налезали и ходить я не могла, меня отнесли на руках в холодную комнату, где стояла украшенная елка и дети в марлевых пачках ходили вокруг нее и пели, что в лесу родилась елочка…
Зимой 1942‑го мы уехали из Ленинграда по замерзшему Ладожскому озеру, по Ледовой дороге.