«От ученика я хочу одного: чтобы полюбил музыку и был счастлив». Учитель фортепиано Екатерина Поспелова

«Откажитесь от меня, пожалуйста!» 

— Кем становятся ваши ученики? Они поступают потом в музыкальное училище, в консерваторию? 

— Я не готовлю к поступлению, хотя трое моих учеников стали музыкантами — не пианистами, а, как ни странно, ударниками, и еще один — джазовым музыкантом. Но, как правило, дети, которые собираются быть профессионалами в игре на фортепиано, занимаются в продвинутых музыкальных школах, а не с частными преподавателями. Ко мне приходят мальчики и девочки, чьи родители просто хотят, чтобы они играли. Иногда бывает такое счастье, что ребенок сам где-то пощупает фортепиано и скажет: «О, интересно, хочу». 

У меня был потрясающий семилетний ученик, который стал математиком. Математика и музыка растут из одного корня. Когда я ему объяснила квинтовый круг, он выдумал собственную систему, как определять, сколько знаков в тональности. Такая система существует, но я ему про нее не рассказывала.

Он воспринимал занятие как игру. Бывало, пишет на доске посреди комнаты диктант, я говорю: «Молодец» — а он мне: «Теперь ты пиши, а я диктую». Его страшно занимало, когда я открывала крышку фортепиано и показывала, что там внутри. 

Однажды принес чертеж инструмента, который сам изобрел, и спросил: «А можно такое сделать?» Музыкальный Кулибин. Играл он при этом чудовищно, нещадно брякал и лупил по клавишам. Нежный звук, легато, смысловые оттенки — все это его нисколько не занимало, зато он обожал теорию и структуру. Говорил «сонАтина», «минУет» и «сарабандА». Сейчас ему, наверное, уже лет 20.

— Есть дети, про которых вы сразу понимаете, что заниматься с ними не будете?

— Только если это предельно невоспитанные люди. Таких у меня было человека два от силы. Например, ты ему что-то говоришь, а он не слушает и показывает тебе свои глупые тик-токи. При этом убедить родителей, что не надо зря тратить время на музыку, очень трудно. У меня был ученик, которого мама приводила на занятия — и сразу убегала. Однажды, когда за ней закрылась дверь, он рухнул передо мной на колени и сказал: «Откажитесь от меня, пожалуйста!» 

Со всеми остальными я справляюсь. Один мальчишка был буйным — то, что сейчас называется модным словом СДВГ. Он все время ползал, вытирая собой пол, и приносил на урок каких-то надувных китов. Ну так это было даже весело. 

Игрушки на занятиях — необходимая вещь, с их помощью делаются небольшие дофаминовые вознаграждения. Очень важно научить ребенка не только любить музыку, но и преодолевать трудности. Тут нужны кнуты и пряники. Например, я говорю, что если ты безукоризненно сыграешь этот фрагмент, то одна из игрушек переедет с левого бакенклёца на правый (бакенклёцы — дощечки слева и справа от клавиатуры). Сейчас у меня тут всякие жуки-пауки и машинки, а раньше были просто пробочка и орех. Одна девочка ушла с мамой с урока, на котором нас что-то отвлекло, а потом написала мне СМС: «А орех-то переехал?» 

— Это все пряники, а где кнут?

— Ой, вы поймали меня! Я не знаю. Без строгости, конечно, невозможно. Например, я говорю: «Стадион бушует, все голосуют за Сашеньку Пупунькина, который сейчас выйдет и сыграет. У него 10 баллов, и ему важно их не растерять». Если он играет плохо, то теряет баллы, о чем я ему с прискорбием сообщаю. Вот это, наверное, кнут.

— Если можно все превратить в игру, то почему музыкальные преподаватели, готовящие профессионалов, — такие резкие и строгие? 

— Не всегда. Это зависит от того, насколько сам преподаватель находится под давлением, хочет хорошо выглядеть, иметь статус, соревноваться с другими. Чем человек свободнее, тем он добрее. А если скоро зачет, а твои дети плохо играют? Он нервничает, срывается. 

Мне повезло, у меня злобных и нервных преподавателей не было, наоборот, была одна немного занудная. Тем не менее она мне много дала. Ведь в музыке не все так лихо, есть много тягучего, медленного, за чем тоже полезно последить, над чем можно поскучать. Скука — плодотворная вещь. И вот она мне начинает свое обычное бу-бу-бу: третий пальчик поднять, второй опустить — а я в это время мечтаю: «Интересно, куда идет эта музыкальная фраза? Может быть, в зоопарк, а может быть, за какими-нибудь приключениями? И что там за углом, когда вдруг до-диез возникает?» 

Обычно ведь всегда норовишь проскочить мимо, скользнуть по поверхности.

Еще у меня была тетя Ира, музыковед Ирина Яковлевна Вершинина, фактически мой третий родитель. Она много времени проводила у нас дома и занималась со мной. Однажды мы разучивали пьесу, которая начинается с такой как бы отдельной нотной капли — «па-паааам». Я брала ноту — и начиналось. Нет, Кать, плохой звук сейчас. Теперь получше, но ты не вылила из него того, что пойдет дальше. Нет, теперь рано затихло, нечему выливаться. В общем, я эту «па-пааааам» играла раз 38. Потом тетя Ира сама поняла, что это уж слишком. А я как раз увлеклась: «Ну вот, я все сделала, что она теперь-то придумает?» Было весело, почти как на соревнованиях. 

«За свободу и анархию»

— Кто из учеников вас чем-то сильно рассмешил?

— Да они все время смешат! Говорю одному замечательному человеку четырех лет: «Скажи, пожалуйста, как у нас называются пальцы?» — «Большой, указательный, средний, дальше я забыл, а это — мизинчик». Я подхватываю: «Да-да, ты один пальчик по имени забыл, потому что он так и называется — безымянный. Но если писать над каждой нотой название пальца, то места не хватит. Поэтому придумали номера. Можешь посчитать, начиная с большого?» Он считает: «Первый, второй, третий, нуль и пятый». Ну разве не прелесть? Он, кстати, от меня ушел в музыкальную школу, и правильно сделал. 

Я уж старалась успеть и сольфеджио, и немножко гармонии, и слушание музыки, а времени-то всего час.

С другим учеником играем в четыре руки — он мелодию, я — аккомпанемент. Ближе к концу, где получше выучено, он начинает играть в два раза быстрее. Спрашиваю: «Зачем ты так сильно ускорил темп в конце?» — «Зато я пришел первым!»

Сынишка друзей прозанимался со мной год, и я вдруг поняла, что он не может ко мне обратиться. «Слушай, ты, что ли, не знаешь, как меня зовут?» — «Знаю». — «Ну и как?» — «Поспелка!» 

Были как-то брат с сестрой. Заставить их играть ансамблем я так и не смогла, между ними было слишком много соперничества. Но слушать вместе любили. И вот я рассказываю: «Молодой баскский офицер Хозе полюбил цыганку». — «Прико-о-ольно!» — «Но потом она предпочла ему свободу, и он убил ее». — «Не прико-о-ольно!»

— Какую фразу родители произносят из лучших побуждений, но лучше бы они ее не произносили? 

— Я не люблю, когда родители пытаются одернуть детей во время урока и ограничить их творческую свободу: «Не крутись! Делай, что говорят!» 

У меня два пианино — одно акустическое, другое электронное. Акустическое — для основных занятий, а на электронном можно менять тембры, прибавлять перкуссию, выставлять метроном и так далее. Оно может звучать то как орган, то как клавесин, то как струнный оркестр. И вдруг одному мальчишке показалось, что какой-то мотив хорошо прозвучит на электронном инструменте. Он, ничего не говоря, сползает с табуретки, идет туда. Мама его осаживает: «Кто тебе разрешил?» А я защищаю: «Он же пошел не просто так, а потому что у него своя мысль появилась».

Я совершенно оголтело за свободу и анархию, если это уважительно и со смыслом.

Игрушки и фокусы

— Приходилось ли вам произносить сакраментальную фразу «Вашему ребенку не стоит заниматься музыкой»?

— Так могут сказать в музыкальной школе, но частная практика для того и существует, чтобы дать ребенку возможность услышать и почувствовать что-то, независимо от его результатов, продвинутости, способностей. Ну и, как правило, люди, совсем уж лишенные мотивации, ко мне не приходят. 

Однажды у меня был совершенно очаровательный парень с расстройством аутистического спектра. Чтобы заниматься с ним, я специально брала консультации у специалиста, но после каждого занятия у меня было ощущение, что по мне проехал танк. Пришлось признаться его маме, что я не справляюсь. Она страшно огорчилась и сказала, что впервые в жизни он на занятия ходил с удовольствием. Тяжелая история. 

— Что музыка дает человеку такого, чего не дают иностранные языки и другие виды детских занятий? 

— Ну это же известная триада «язык-музыка-математика», каждый из этих предметов учит системному мышлению. 

Но, помимо этого, в музыке еще есть гигантская эмоциональная составляющая, которая объединяет всех людей, независимо от их способностей. Уметь высекать искру, которая подожжет этот огонь, очень важно и очень непросто. Ведь счастье — не навык, а душевное состояние, и ты не можешь к нему стремиться, если не знаешь, что это такое. 

А как объяснить? Здесь включается эффект Даннинга — Крюгера. Человек не просто чего-то не знает, а даже не подозревает, что в ровной стене есть проход.

Я рассказываю детям, что музыка — это не «Искусство» с большой буквы «И», а что-то веселое и яркое, идущее из ритма и танцев, из радостных криков, даже из их привычных мемов — словом, растущее из ежеминутного существования. 

Иногда я показываю всякие фортепианные штучки. Например, берем ноту «до» (играет «до» в басу), слушаем, запоминаем звук. Каждая струна звучит не только целиком, но и частями: она делится пополам, и половина звучит как следующее «до», на октаву выше. Еще меньшие отрезки дают квинту, потом кварту, потом терцию. Это ряд обертонов, и из них складывается звучание нашего «до».

Поэтому медленно нажимаю клавишу «до» без звука и держу ее: молоточек не ударяет по струне, но демпфер поднимается, и струна остается открытой (удерживает клавишу). А теперь коротко и отрывисто играю ее обертоны, одну ноту за другой (играет «до» октавой выше, «соль», следующее «до», «ми»). Отпускаю их — и звучит «до», которое я не нажимала. Оно отозвалось на собственные обертоны, потому что это ее родные дети. Или слагаемые, говоря математически. 

Это известный фокус, а сколько появилось новых изобретений для уроков! Например, ребенок выучил пьесу, а ты ему на занятии через колонку включаешь оркестровый аккомпанемент. И он, гордый и довольный, играет с настоящим оркестром. 

Мне от ученика нужно только одно: чтобы он полюбил музыку и был счастлив. Поэтому я могу вообще не учить пьес на уроке, а, скажем, разливать воду по стаканам и делать стаканофон. Или весь урок изучать инструменты, показывая ученику в компьютере клавесины, лесные рога (валторны), диковинные струнные прошлых времен. Или про оперу «Кармен» рассказывать. 

«Не говорите моему водителю, что вы — учитель музыки!» 

— Вы занимаетесь не только с детьми, но и со взрослыми. А им-то зачем? 

— Для счастья, а не для конкурсов, честолюбия и славы. В этом смысле разницы между детьми и взрослыми нет. Но у взрослых — собственная мотивация, и это замечательно. Например, у меня есть специалист по кибертехнике. Он понимает, что ему трудно с эмоциональной сферой, и хочет ее прокачать. 

Был известный драматург, с которым мы занимались гармонией. Он хотел понять, как она соотносится с драматургией. 

Для некоторых музыкальные занятия — это способ себя занять, чтобы справиться с бедой, с утратой. 

Однажды ко мне пришел заниматься мужчина моего возраста. Очень симпатичный, любезный, хорошо одет, пахнет чудесно. Немного не мой тип, а то бы влюбилась. Заходим в комнату, я спрашиваю, что он хотел бы играть, какая у него подготовка? И тут он сообщает, что хочет не играть, а петь. Я говорю: «У меня нет такой квалификации, да и у самой от былого курения диапазон в кварту — даже в хор не возьмут. А вот моя дочь учит петь, вы могли бы заниматься с ней». Но через 10 минут разговора я понимаю, в чем дело: он сильно заикается, а когда поет, заикание проходит. Совсем как в том анекдоте про денщика, который прибегает с выпученными глазами, что-то важное хочет сообщить, а выговорить не может. Ему говорят: «А ты пой!» И он поет: «Казаармы горяяяят!» В общем, стали мы заниматься. Он поет, я аккомпанирую, а мои домашние недоумевают: «Что это там за урок у тебя — то “Бременские музыканты”, то “Битлз”?»

Однажды я увидела с балкона, как он садится в машину с правой стороны. Спрашиваю потом: «У вас правый руль?» Он смутился: «Стыдно признаться, но у меня водитель». Еще позже я попросила его подбросить меня до метро, он замялся и говорит: «Только не говорите, что вы учитель музыки, а то водитель думает, что я езжу к психотерапевту». Что ж, это почти что правда.

— Вам не кажется, что заниматься музыкой со взрослыми — это какая-то профанация? Только замутнять «кастальский ключ». 

— Почему? Музыка — чистый источник, из него все пьют. Всякий имеет право музыку присвоить. Роль преподавания — как академического, так и частного — в том, чтобы поднять человека на следующую ступень. Разница лишь в том, что частное образование не дает профориентации. В недавней дискуссии по поводу Анны Виленской меня больше всего злили пассажи, что, дескать, если у тебя нет музыкального образования, не суйся даже рассуждать о музыке. 

Анна Виленская открывает людям не столько даже факты, сколько те самые двери и порталы, показывая, что там нет сплошной стены. Человек понимает, что многого не знал. Например, всю жизнь слушал джаз, немного подтанцовывал, а она ему объяснила, что такое синкопа. 

Я вообще против любого высокомерия. Не всякий человек с детства интересуется музыкой, как мой брат Петя, который спрашивал: «Пап, а Стравинский — это что?» Папа объяснял, как мог. Небось, если бы музыковеды услышали те объяснения, они бы с него стружку сняли. 

Прогуливала школу, чтобы играть на фортепиано

— Вы со своей дочерью занимались музыкой?

— Да, но с чужими детьми у меня получается лучше. Для собственной дочери терпения не хватало. Я вечно ругалась, ставила ей кого-то в пример. Наверное, если бы я в то время хоть немного была в курсе современной психологии, то не допустила бы всех этих ошибок. Но я еще не была знакома с психологом Натальей Колмановской, которая сделала из меня просто другого человека. 

А Лиза в итоге бросила фортепиано, потом флейту и расцвела, лишь когда стала заниматься тем, в чем была полностью от меня независима. Зато театром и вокалом она увлеклась настолько, что очень отстала в общеобразовательной школе, а впереди — ОГЭ. Я была в отчаянии, но потом сообразила, что можно попробовать поступить в музыкальное училище, где главное — хорошо спеть. 

Привела ее, ни жива ни мертва, на экзамен в свою родную Мерзляковку, оставила ждать очереди, а сама побежала в соседнюю церковь Вознесения, хоть и не религиозный человек. Помолилась Богородице, прочла «Отче наш», потом вспомнила, что здесь Пушкин венчался, — помолилась и ему. Возвращаюсь, подхожу к двери в экзаменационный зал и слышу, что кто-то берет высокую-высокую, чистую ноту. Меня как жаром обдало, я поняла, что это моя Лиза.  

Она поступила. Больше никакой школы, самостоятельная жизнь, даже небольшая стипендия. Это было счастье. 

— Какие фразы вам говорили родители, которые вы бы ни за что не хотели повторять?

— «Будешь на хлеборезке работать» или «дом — это не нумера с харчами». Мои родители — чудесные, они всячески поддерживали меня во всех начинаниях, но говорили то, что для их поколения было нормальным и что теперь абсолютно невозможно. 

Но ведь и со мной было непросто. Я была очень свободолюбива и любое назидание, даже полезное, воспринимала в штыки. Мне всегда хотелось все сделать наоборот. 

Например, я очень часто прогуливала школу. Летом, весной и ранней осенью меня манили и ждали все полянки и парки на Воробьевых горах. Но, начиная с ноября, деваться было абсолютно некуда. Тогда я придумала ездить в музыкальную школу и заниматься на фортепиано в свободных классах, потому что если будешь сидеть без дела, то выгонят. Нот у меня не было, и я чувствовала себя преступницей, которая незаконно и страстно полюбила музыку, когда никто этого не ждал. Пустой класс, два черных поблескивающих рояля, снег за стеклом, все дети в школе, а я сижу тут и играю. Было так хорошо.

И всегда в жизни я норовила ускользнуть от обязаловки, выскочить, как пробка из бутылки, не только из родительского дома, но и из брака, и из вуза. Я же была в четырех вузах, а окончила только один.

«Хватит дурака валять, поступай обратно»

— Что за четыре вуза? Я знаю про вечернее отделение филфака МГУ и консерваторию.

— Еще был ГИТИС и Щукинское училище. Когда я сделала свою первую постановку в школе «Муми-Тролль» по пьесе «Ворон» Карло Гоцци, ее увидели люди из ГИТИСа и сказали, что мне обязательно нужно поступать. Роману Виктюку показали кассету со спектаклем, и он сказал, что это — хорошее начало. Я поступила, но преподаватели, набравшие курс, вскоре перестали им заниматься, да и вообще все не задалось. Меня сначала прославили, а потом как будто сказали: «Знай свой шесток, молчи и не высовывайся». Это был болезненный опыт — помню, как стояла на лестнице и рыдала. Из ГИТИСа я ушла, а потом, уже работая в опере, стала учиться заочно на режиссуре в Щукинском училище, которое и закончила.

— Имея двух выдающихся дедушек, языковеда Александра Александровича Реформатского и литературоведа Геннадия Николаевича Поспелова, у вас не было шансов избежать филфака МГУ. Он вам что-то дал?

— На филфак я пошла сразу после музыкального училища, потому что убоялась конкуренции при поступлении в консерваторию. Из Мерзляковки выходят хорошие, сильные пианисты, которые уже стоят под парами на старте, как машины «Формулы-1». Сигнальный выстрел — и они рвут наперегонки. У меня не было сил в этом участвовать. 

Я вообще не люблю, когда все соревнуются в одном и том же. Мне интересно уникальное. К тому же я очень любила читать книжки, начинала что-то писать сама, и мне нравился фонетический анализ. Однако фортепиано я не забросила. Мой папа смеялся, что, пока я играла, я все время читала, а как поступила на филфак — вместо того, чтобы читать, стала играть. 

И это была чистая правда. Мой педагог очень просил меня не прекращать занятия и обещал меня слушать. Два года, что я училась в МГУ, я ходила к нему в консерваторию, и он со мной отдельно занимался, за что ему вечная благодарность. Наконец он сказал: «Может быть, хватит дурака валять, поступай обратно». Я год еще готовилась, поступила и была старше всех на курсе.

Когда я пришла на филфак забирать документы, там в учебной части все выдохнули: «Ох, ну слава Богу». Отчислить меня с моей фамилией им было как-то неудобно, несмотря на прогулы. Конечно, я была не одна такая на курсе, но про остальных считалось, что они прогуливают, потому что любовь и весна, а Поспелова — потому что ей все можно, ее дедушки учебники написали.

И ведь не то чтобы я совсем плохо училась. Однажды из всего потока в 96 человек я одна сдала всю сессию на пятерки. Когда мне интересно, я молодец. Но на втором курсе пошел старослав — и Боже мой, как стало скучно. Юс большой и юс малый. Старославянские буквы напоминали комаров, раздавленных между страницами. Я была полный ноль, а впереди маячил экзамен.

— Может быть, высшее образование вам не особо-то было и нужно?

— Нигде бы я не встретила такого количества интересных людей, говорящих на высокопрофессиональном языке, как в консерватории, в МГУ и даже в ГИТИСе. Конечно, такие были и в кругу моей семьи. Очень велико обаяние человека, который знает свое дело, как никто другой. Общение с ним действует на меня философски и отрезвляюще. Ты понимаешь, что в мире есть скрытые пружины, которых никогда не увидишь, если просто бежишь по улице или шастаешь в сети.

«Дети должны вариться в супе из культуры»

— Музыкальная постановка «Ворон» по пьесе Карло Гоцци 25 лет назад сыграла большую роль в жизни многих людей, и, в первую очередь, в вашей. Преподавание музыки и театральные занятия ведь пошли оттуда?

— И литературные тоже, ведь я сама написала либретто в стихах. Композитором у нас был Игорь Зубков, однокурсник моего брата Петра Поспелова по консерватории. Зубков — феерически талантливый человек. На жизнь он зарабатывал хитами для популярных эстрадных артистов, но, когда бывшие консерваторские однокашники спрашивали его, чем он занимается, он гордо говорил: «Оперу пишу». 

Кроме меня, все взрослые, которые имели отношение к той школьной постановке, были профи. Я подбила на сотрудничество огромное количество профессиональных людей, включая хормейстера, хореографа и великолепного сценографа Евгению Шахотько. 

Мы потом сыграли очень много спектаклей, в том числе в МТЮА (Детский музыкальный театр юного актера) и в «Театре Маяковского».

— Помню вашу дочку Лизу в «Вороне»: она играла ангела с крылышками и высматривала в картонную подзорную трубу, обращенную в зал, какой-то корабль на горизонте. Трудно ли ставить спектакль с маленькими актерами?

— В спектакле играли только девочки, потому что мальчишек в этом возрасте не соберешь и не организуешь. Всему составу на момент первой постановки было лет 12-13, а Лиза оказалась младше всех. Она участвовала в прологе и эпилоге, в роли Волшебства.

Я — Волшебство! Я палочки движеньем
Вас заколдую на часок-другой.
Нас ждут проклятья, свадьбы, превращенья,
Мы присягнем Фантазии святой.

Она выучила свою роль, чем страшно гордилась, потому что только-только начала произносить букву «р» и очень напирала на нее: «Вас ждут пррроклятья». 

Мне потом говорили, что это безобразие — заставлять детей произносить тексты, которых они не понимают. Я в ярости от такого подхода, ведь все ровно наоборот. Дети должны вариться в супе из культуры, сталкиваться с непонятным, только в этом и заключается развитие. А уж как выигрывают литературные тексты, когда их произносит ребенок! Он ведь обязательно что-то напутает, добавит от себя — и это будет свежо, очаровательно. Лизка с наслаждением декламировала итальянский сонет. 

— Как складывалась ваша театральная карьера после «Ворона»?

— Я работала почти 10 лет в опере, приобрела большой опыт подготовки партий с певцами. А попутно, по предложению музыковеда Алексея Васильевича Парина, поставила маленький перформанс «Гадание на Моцарте», приуроченный к выходу писем Моцарта по-русски. Вместе с художницей Аллой Шалимовой мы распечатали их на принтере и из этой бумаги делали декорации — например, скрутили финансовую трубу, в которую вылетает композитор, и ромашки, с которых обрывали лепестки моцартовских текстов. Исполнителю роли ангела, который летит к Богу, мы прямо на теле писали «Ты, Моцарт, бог!». В общем, веселились как могли. 

Музыкальный критик Юлия Бедерова сказала, что это напоминает вертепное действо, и я вдруг заболела темой вертепа. Кажется, прочла на эту тему все книжки, которые были доступны, и в результате поняла, что должна поставить в таком жанре «Волшебную флейту». 

— Почему она называлась у вас «Чудесная дуда»?

— Современные оперные режиссеры любят переносить действие в сегодняшний день, а я, наоборот, глубоко утопила его в архаике, перенесла в Россию, в снега, всех жрецов сделала священниками, мальчиков — ангелами, и назвала оперу на русский манер «Чудесная дуда». Главный герой — Папагено — стал у нас вертепщиком. Он носит на себе вертепный театр и рассказывает людям про судьбу, жизнь и круговорот мира. А потом, легкомысленно пленившись дамочками, теряет вертеп, и мир слетает с катушек. 

Конечно, это предполагало совершенно новое либретто, а не просто русский перевод, но самостоятельно браться за него я не решалась. И опять мне удалось привлечь лучших: поэтессу Марию Степанову, музыканта и поэта Псоя Короленко, моего первого мужа, литературоведа-германиста Игоря Эбаноидзе. Кое-что, конечно, я сделала сама. Мы писали раёшными стихами, с кучей литературных перекличек, цитируя то Пушкина, то Пастернака, то Иоанна Дамаскина. 

Сцену нам предоставлял «Центр на Страстном», музыку исполнял оркестр Татьяны Гринденко. «Австрийский культурный форум» пригласил к нам из Австрии двух ведущих певцов, а финансово очень помог Институт Гёте. Денег, правда, все равно не хватало, потому что в последнюю минуту ушел один из спонсоров. Я думала, нам конец. Но как-то вырулили, с помощью чудесных друзей и разорив родителей.

«Крути хвостом и пой свое соло»

— За что вы получили специальный приз жюри «Золотая маска»?

— За спектакль, который мы придумали с моим братом, композитором Петром Глебовичем Поспеловым, «Путешествие в страну Джамблей» по стихам английского поэта-абсурдиста Эдварда Лира. 

Пермский театр оперы и балета заказал молодым режиссерам Марии Литвиновой и Вячеславу Игнатову любой детский спектакль на их усмотрение, но с соблюдением трех условий: во-первых, оперный, во-вторых — кукольный, в-третьих — для самых маленьких. Мария и Вячеслав решили обратиться к нам. Я пошутила: «Ну, раз для самых маленьких, то надо “Короля Лира”». Режиссеры ухватились за эту идею: «О, прекрасно, давайте Лира!»

Возвращаемся домой, я говорю: «Петь, ну как выкручиваться будем?» А он мне: «Так мы же любим с тобой Лира. Только не того, который король, а того, который поэт. Давай сделаем вид, что ты имела в виду Эдварда Лира». 

Я села за либретто. Все стихи пришлось переводить заново, потому что за авторские права на классические переводы Маршака наследники запросили огромных денег.

Эти переводы я знала с детства наизусть. Как их сделать заново? Написала три столбика — в одном английский оригинал, в другом перевод Маршака, третий пустой, в который решила вытаскивать то, мимо чего Маршак прошел. Затем я все немного адаптировала, поскольку речь шла про оперный театр. Например, у Лира Комар спрашивает, почему Муха не ездит во дворец, а та отвечает, что, видно, скажет ей король: «Ты, Муха, выйти вон изволь». А мой Комар спрашивает у Мухи, почему она не играет на виолончели в оркестре. Та отвечает, что Теодор Курентзис ее увидит и прогонит: «Ну, разве это мастерство? Вы, Муха, бездарь, вот чего!» 

Но потом они так увлеклись, что чуть ли не выхватывали их друг у друга из рук: «Давай ты, пока не поешь, хвостом ему крути, а я ногу подержу и спою свое соло». 

Наши режиссеры Слава и Маша прошли во время этой постановки настоящую оперную школу, и все вместе мы получили специальный приз музыкального жюри «Золотая маска». 

Американское наследство и печать ЖЭКа

— Что вы больше всего на свете ненавидите делать?

— Гладить, мыть полы и деньги считать; а еще — ходить на работу и иметь начальника. Я же внесистемная анархистка, любая обязаловка не для меня. Когда в Америке у нас обнаружился дядя, Петька поехал к нему в гости в Нью-Йорк знакомиться. Гуляют они по Бруклинскому мосту, вдруг дядя Олег останавливается и говорит: «Мы должны определиться, кто мы. Я вот — романтический идеалист. А вы?» Петя на минуту задумался, как ответить, чтобы не ударить в грязь лицом: «А я — фундаментальный инфантилист».

— Каким образом вы обнаружили этого дядю?

— У моего деда Александра Александровича Реформатского была сестра Наталья Александровна, которая жила на даче с друзьями — семьей знаменитого вирусолога Зильбера. Они там спасались от голода, благодаря огороду с картошкой. Когда пришли немцы, бабушка поехала за ними на машине, но не успела, и всех угнали в Германию. Причем там были два еврейских ребенка, в которых чудом не распознали евреев. 

Впоследствии Зильберу удалось вызволить свою семью из немецкого лагеря, а мои родственники решили не возвращаться Сталину в пасть и остались сначала в ФРГ, а потом уехали в Америку. Там Наталья Александровна умерла, но у нее остался сын Олег. Когда началась перестройка, он нас разыскал и написал письмо. Дядя Олег прекрасно владел русским языком, к тому же оказался хорошим поэтом, а Наталья Александровна — прозаиком. У меня на полке стоит ее книга.

— С таким количеством заграничных родственников хочется какой-то удивительной истории про наследство. Чтобы вам не нужно было деньги считать.

— Это почти невероятная история, но за достоверность я ручаюсь. У маминой мамы была племянница, известный художник-постановщик — работала с Георгием Данелией на фильме «Сережа». Потом она вышла замуж и уехала в Израиль, где ее муж вскоре умер. Через некоторое время тетя перебралась в Италию, и там в нее влюбился какой-то пожилой князь. Его семья хотела убедиться, что в роду у невесты были аристократы. А они и вправду были, поскольку по матери моя тетя, как и моя бабушка, носила фамилию фон Рейсс. Только как это докажешь? 

И вот Москва, середина 70-х, бабушка получает письмо из Италии: «Надюша, не могла бы ты подтвердить, что я благородного происхождения?» Бабушка пишет в ответ, что, дескать, я такая-то, в здравом уме и твердой памяти, удостоверяю благородное происхождение моей племянницы. С этим письмом она отправляется в ЖЭК, и там какая-то сотрудница, вволю посмеявшись, ставит на него печать. Семья князя этой бумагой полностью удовлетворилась, но брак все равно не состоялся. Моя двоюродная тетя уехала в Америку, где вышла замуж за какого-то потомка белоэмигрантов. 

Эту историю я рассказала в группе «Генеалогия», и мне тут же нашли и тетю, и ее картины, и ее квартиру в Нью-Йорке, и ее дом в Ричфилд Спрингс. Даже устроили мне виртуальный тур по квартире, которая после смерти хозяев сдавалась в аренду. А напоследок выяснилось, что до 2011 года на протяжении нескольких лет в газетах висело объявление, что разыскиваются наследники. Я даже связалась с юристом штата, и он объяснил, что есть возможность отсудить выморочное имущество — то есть такое, которое за неимением владельцев отошло государству. Только это очень долго, и адвокат будет брать почасовую оплату.

Так я и осталась без наследства. У меня даже появилась идея написать книгу «Наши профуканные вишневые сады». Собрать историю всех квартир, домов и имений, которые могли мне принадлежать. Это было бы похлеще неоконченных вузов — конечно, не про недвижимость, а про мечты и возможности иной жизни, которые так и не реализовались, но откуда мы слышим голоса, шепоты, смех и внутреннюю музыку. 

Радиорубка в раю 

— У вас вышло две книжки рассказов, это будет третья?

— Третью книжку рассказов выпускать не солидно, я хочу чего-то большего, а для романа пока не хватает усидчивости. Да и вообще «Поспелова написала роман» — какая-то хлестаковщина. Хочется какое-то крупное произведение в странном жанре. Мы сейчас кое-что придумываем, но говорить не буду. 

Иногда еще я пишу воспоминания про брата. Это то, что точно стоит делать.

— Вы смирились с утратой, пережили это горе? Мне кажется, что вы спасаетесь тем, что из трагического регистра перевели это во что-то живое и смешное. 

— Так и есть. Мой психотерапевт говорит, что многие мои проблемы, в том числе и соматические, связаны с невыплаканным горем. Я ведь так никогда и не смогла по-настоящему зарыдать, потому что до сих пор не могу поверить, что отца нет и что брат умер. Может быть, это такая самозащита. Кажется, Петя просто вышел и сейчас вернется. Они словно перешли в какое-то иное состояние, но остались рядом, ходят по тем же комнатам. Поэтому я совершенно не в силах бывать на кладбище, где их точно нет. В любых других местах они живее. Особенно в музыке. 

— Вы не религиозный человек, но как вы представляете себе рай?

— Когда умер папа, мы всей семьей стали в Институте «Искусствознание» (ГИИ), где он проработал всю жизнь, устраивать в его память камерные вечера с номерами и конферансом. Петя всегда вел эти концерты и говорил, что в раю есть радиорубка, куда папа раз в год приходит, чтобы послушать нас.

Если честно, то никак я себе рай не представляю. Я думаю, что после смерти наше сознание распадется и мы останемся только в чьих-то воспоминаниях. А может быть, в мелодиях.

Фото: Юлия Иванова