Отец трижды бежал из плена, а сын искал потерянные рукописи. Историк Борис Морозов

▶

На прогулке с бонной

Борис Морозов с отцом Николаем Викторовичем на Тверском бульваре. 1955-1956 гг.

Первое воспоминание — как лежу в детской кроватке с бортиком из веревочной сетки. Получается, мне был год с небольшим, потому что потом, как говорила мама, кроватку выбросили.

Все поколения нашей семьи уже сто лет живут в одной и той же квартире, которую построил мой дедушка. Это кооперативный дом «Московский почтовик» на углу Большой Бронной и Тверского бульвара. 

Оттуда мы однажды летом 1956 года отправились на Рижское взморье, в Дзинтари, тогда мне было три года. Путешествия в Ригу были огромным событием, изъятием из обычной жизни. Есть смутное воспоминание о каком-то «кладбище латышских стрелков». Кто такие? Я запомнил словосочетание задолго до того, как узнал, что же это были за стрелки.

Ежедневная московская жизнь складывалась из прогулок. Читая воспоминания Марины Цветаевой, я понял, что мы ходили по тому же маршруту, что и она. Из Трехпрудного переулка, который находился рядом, на Тверской бульвар или на Патриаршие, а памятник Пушкину в мое время стоял уже на противоположной стороне улицы Горького. 

Гуляли мы с бонной, как бы архаично это ни звучало. В детский сад было не попасть, да и не принято было отдавать туда ребенка, если семья жила с бабушкой. Но моя бабушка болела, подолгу гулять со мной не могла, поэтому некая почтенная дама за небольшие деньги собирала группу из нескольких детей и на 2–3 часа водила их на бульвар. Иногда в таких группах дневного пребывания детей и кормили, а родители забирали их вечером после работы.

Человек, которому везло

Мой папа — конструктор и инженер-строитель. Он построил «Рабочего и колхозницу», а до того работал на строительстве Дворца Советов. На вершине его должна была стоять огромная статуя Ленина, и папа лично ее проектировал. Это здание навсегда подавило бы собой Москву, даже современные небоскребы его бы не заслонили. Все бы говорили: «Это тот Морозов, который Ленина построил». Слава Богу, проект не был реализован.

Когда началась война, отца прямо со стройплощадки отправили агитировать в ополчение. Он говорил: «Ну, раз послали агитировать, то я первый и записался». Все они оказались в Вяземском котле, куда попало три армии, почти миллион человек. Это было страшно. Отец попал в плен, бежал и поздней осенью, в холоде и голоде, вместе с группой истощенных, раненых солдат прятался в Подмосковье. Немцы поймали их снова.

За четыре года он в общей сложности бежал из плена трижды, и после последнего побега уже на территории Германии был посажен в тюрьму. Он и другие заключенные находились в застенке, а снаружи шло наступление, рвались бомбы, был настоящий ад. 

И вдруг — тишина. Пленные выбираются наружу и видят солдат в незнакомой форме. Это были американцы. Они махнули нашим рукой — мол, идите на все четыре стороны. И группа бывших военнопленных, в том числе мой отец, заняла домик на окраине Магдебурга. У них даже подруги появились из числа угнанных русских девушек. 

Борис Морозов

Настал момент, когда, по договору со Сталиным, американцы должны были выдать всех обратно в СССР. Чтобы избежать этой участи, несколько человек, включая отца, переплыли через Эльбу и попали в Берлин, где все гуляли и праздновали победу. Так закончилась война, которую отец провел главным образом в плену.

Поразительным образом он не только не попал в ту часть репатриированных, которых отправили в ГУЛАГ, но даже не был лишен прав. Наоборот, ему вернули офицерское звание, и он командовал военным строительством, на котором работали пленные немцы. Что сказать? Человеку везло. 

Из нереализованного проекта Дворца Советов, на который после войны не хватило ресурсов, родилась идея сталинских высоток. Но туда отца уже не взяли — возможно, как раз из-за плена. 

В 35 лет он пошел в аспирантуру Академии архитектуры и стал разрабатывать новую тему: панельное строительство. Первый построенный им дом, который до сих пор стоит на Соколиной горе, был совершенно не похож на последующие привычные нам пятиэтажки, отправленные под снос. За это здание группа архитекторов, включая отца, получила Сталинскую премию. Позже он защитил докторскую диссертацию по панельному строительству и стал директором Института строительной физики. Мама же работала инженером-конструктором на заводе «Динамо».

«На экзаменационную сессию я просто не явился»

С такой семьей я не мог пройти мимо школьных технических дисциплин и очень интересовался физикой, природой и космосом. Учился я при этом плохо. Школа находилась в двух минутах ходьбы от дома, а я выходил за одну минуту, и не было ни дня, чтобы не опоздал. Я получал тройки по математике, а в сочинениях сажал массу ошибок. Сказал бы мне кто тогда, что я буду читать и публиковать древнерусские тексты!

Борис Морозов (слева) с мамой Ириной Венедиктовной и братом Андреем. Рижское взморье. 1957 г.

Гуманитарные науки в то время были не в моде, если ты сам не из семьи гуманитариев. Тем не менее история в 9–10-м классе меня заинтересовала. Я зачитывался воспоминаниями военачальников, меня безумно увлекала фигура Жукова. Он впервые подробно и честно написал про битву под Москвой (в ней участвовал отец), к которой командование было абсолютно не готово.

Другой мой интерес — Отечественная война 1812 года. С 8-го класса я серьезнейшим образом читал «Войну и мир», это тоже во многом подтолкнуло меня к изучению истории.

Однажды папа взял меня с собой на конференцию в Ленинград. Пока он сидел на заседаниях, я — девятиклассник — гулял по городу и забрел в Некрополь Александро-Невской лавры. Стал читать надгробия с фамилиями князей и всяких тайных советников, а потом начал представлять, как они жили в великолепных дворцах, которые в Питере на каждом шагу. Это завораживало, казалось чем-то романтическим, необычным — и в то же время словно имеющим ко мне отношение. Спустя годы я не только знал всех этих князей как родных, но мог перечислить их предков и потомков.

О поступлении на истфак можно было не мечтать. Наряду с филфаком и МГИМО, это было самое «блатное» место в Москве. Туда начинали готовиться с репетиторами с 7-го класса, да и родители должны были быть из гуманитарной профессуры. Мне светил только технический вуз, все равно какой. 

Я подал документы в Московский инженерно-строительный институт на теплоэнергетику. Сдал физику на 4, математику и сочинение на 3, но этого хватило. Если бы я отучился на этом факультете, то, наверное, строил бы Чернобыль. 

Но уже через месяц стало ясно, что ни химию, ни высшую математику, ни начертательную геометрию мне не осилить. Перед Новым годом я бросил учебу, а вместо этого стал ходить вольнослушателем в МГУ — благо он у нас был рядом, на Большой Никитской. На сессию я не явился, и меня отчислили.

Родители меня почти не ругали. Они поняли, что у меня другие интересы. Я пошел в Историко-архивный, где тоже, кстати, был конкурс 10 человек на место. Историю я сдал на пять, а иностранный всего за месяц удалось подтянуть с репетитором. Мы занимались каждый день, по английскому я тоже получил пятерку. За сочинение было три, но на вечерний баллов хватило. Это поступление я вспоминаю как один из счастливых моментов своей жизни.

«Ленинская премия» за курсовую

Я пошел работать в архив Советской Армии, где выдавал участникам Гражданской войны справки, на основании которых им предоставляли льготы. Каждый день с 9:00 до 18:00 я листал документы полков. Многие были написаны от руки и так выцвели от времени, что их еле-еле можно было разобрать. Но вдруг я обнаружил, что мне это интересно.

При этом уже на первом курсе у нас были практические занятия по палеографии — науке о чтении древних рукописей. Нам давали картонки с копиями текстов XI века, мы учили старинный алфавит и с помощью преподавателя пытались понять, что написано. На первый взгляд это всегда была какая-то непонятная абракадабра, а потом из нее выстраивался связный текст. Не могу вам передать, как мне это нравилось. Преподаватели стали меня хвалить, ставить пятерки, и на втором курсе я перевелся на дневное.

Борис Морозов (слева) в студенческие годы. Зимний поход 1973 г.

Поначалу я интересовался Отечественной войной и Октябрьской революцией. У нас был замечательный профессор Евгений Алексеевич Луцкий — один из немногих, кто изучал советскую историю на основе известных публичных документов — большевистских воззваний, материалов Второго съезда советов. Это было совершенно не принято. Что написано в учебниках — то и правда, никаких первоисточников не требовалось. На третьем курсе Луцкий предложил мне тему курсовой: изучить большевистские газеты за три дня перед 25 октября 1917 года. Я пошел в спецхран РГБ, поскольку в открытом доступе газет со статьями Троцкого, Зиновьева, Каменева не было, и стал сравнивать публикации в разных изданиях, поскольку изложение устной речи везде давалось немного по-разному. В частности, воззвание «К гражданам России!» всегда печатали по «Известиям», которые в ту пору были меньшевистскими. Из всех текстологически проанализированных мною источников следовало, что даже накануне революции против вооруженного восстания были почти все члены Центрального комитета большевиков. 

За эту курсовую мне дали премию московского городского конкурса, которую я в шутку называл «Ленинская премия» (на красивом дипломе был портрет вождя). Забавно, что никто так и не разобрался, что же было сказано в моей работе. 

А по сути выходило, что, если бы Ленин не добрался ночью из квартиры, где он скрывался, до Смольного — а вполне мог, учитывая, что творилось в то время на улицах, — никакой революции, «о необходимости которой говорили большевики», возможно, и не случилось бы.

«Свое главное свое открытие я совершил, лежа на диване»

Я пошел на практику в ЦГАДА (Центральный государственный архив древних актов), где постепенно научился свободно читать старинную скоропись, что мало кто умеет. Это позволило мне сделать несколько открытий.

Самое важное из них касается переписки Ивана Грозного с Курбским. Эта переписка была обнаружена давно и стала главным источником сведений о личности царя, которые легли, в частности, в основу знаменитого фильма Эйзенштейна. 

Однако в 1971 году американский историк Эдвард Кинан написал книгу, в которой доказывал, что все письма являются подделкой, потому что дошли до нас только в позднейших списках XVII века. Кинан считал, что реальный автор «Переписки» — родственник князя Курбского князь [Семен Иванович] Шаховской, активно действовавший в первые годы Смуты. Всю эту концепцию я развенчал просто: нашел рукопись конца XVI века с первым посланием Курбского. А раз первое послание подлинное, то значит, все остальные тоже. Если я скажу, как нашел эту рукопись, то многие, наверное, мне не поверят. 

Однажды я лежал дома на диване и листал тоненькую брошюру 1911 года с довольно специфическими текстами — так называемыми заздравными чашами: как пили за здравие государя, какие речи при этом произносили и так далее. В примечаниях, составленных [Александром Сергеевичем] Орловым — будущим академиком и основателем Отдела древнерусской литературы Пушкинского Дома — упоминалась очень ранняя рукопись послания Курбского, хранившаяся в Санкт-Петербурге. Я о ней никогда не слышал, хотя все, что связано с перепиской Ивана Грозного, опубликовано, датировано и тщательно изучено (сомнения в подлинности текста всегда подталкивают науку к поиску все новых доказательств — мы это знаем по «Слову о полку Игореве»). По некоторым указаниям, сообщенным Орловым, я понимаю, что рукопись, действительно, более древняя, чем остальные известные нам списки. В частности, сказано было, что она сделана неким странствующим монахом. 

И вот я беру дома с полки книгу, где перечислены все известные нам списки, и обнаруживаю, что рукописи, о которой говорит Орлов, там нет. Как такое возможно? 

Я поехал в Питер ее искать. И обнаружил в известном собрании графа Ф.И. Толстого, которому скоро уже 200 лет. Да и рукопись эта была, в общем-то, всем знакома, только никто ею пристально не занимался. Она написана, во-первых, очень мелкой скорописью, а во-вторых, никто не понимал, что она такая древняя. Как сказала одна моя коллега: «Я думала, что там все уже изучено под микроскопом».

Но, видимо, я все же очень въедливый. Стал заново смотреть рукопись и понял, что передо мной тетради разного времени, написанные одним и тем же человеком. Им предпослана его зашифрованная безымянная автобиография, которая тоже никогда не публиковалась. Я почти математическим способом вычислил, что это конец XVI века, а автор — странствующий монах и головщик, то есть глава хора, который ходил по монастырям и получал плату за свой труд. 

Из автобиографии следовало, что где-то в районе 1587 года он пришел в Тихвинский монастырь и пробыл там две недели. Каким-то чудом сохранились хозяйственные книги монастыря ровно за этот период, где было указано, что с такого-то дня по такой-то заплачено некоему Ионе Соловецкому. Это он и был! Итак, у нас появился самый ранний список письма Курбского, имя переписчика и его биография. Никакой князь Шаховской тогда еще и на свет не родился. Все, сенсация! 

Я прославился, в Америку ездил. Беседовал с профессором Кинаном, но он так и не сдался. До сих пор работают его ученики и последователи, которые верят, что переписка князя Курбского с Иваном Грозным — мистификация.

«Травник» из библиотеки Ивана Грозного

Я обнаружил рукопись старинной лекарской книги XVI века — такие назывались «травниками» — принадлежавшую Ивану Грозному. 

Все началось с альбома «Украинская рукописная книга», где была напечатана фотокопия рукописи, хранившейся в библиотеке Харьковского университета. Было сказано, что рукопись создана на территории нынешней Украины либо Белоруссии. Однако внимательно присмотревшись к репродукции, я понял, что видим не западнорусскую или южную, а московскую скоропись XVI века. Ошибка понятна: альбом составляли не палеографы, а искусствоведы, они не разбирались в тонкостях и опирались на тот факт, что в рукописи содержалась копия западной гравюры, совершенно невозможной для московской рукописной традиции. Изображены мужчина и женщина со всеми анатомическими подробностями. Сам же текст являлся переводом немецкой инкунабулы конца XV века (инкунабулами называют самые первые печатные книги. — Прим. ред.).

Палеографы знали более поздний список этого перевода, сделанный для царя Михаила Федоровича в 1616 году, и уже без всяких голых людей. Но манускрипт, на репродукцию которого сейчас смотрели мы, был создан чуть ли не на 100 лет раньше, для личного пользования Василия III, отца Ивана Грозного. Это чудо, что он сохранился! На нем даже были проставлены точные даты и указано имя переводчика: это немец, личный врач Василия III Николай Любчанин (то есть из города Любек). Помогал Николаю некий русский [монах], а переписывали в скриптории митрополита Даниила.

Травник-лечебник Ивана Грозного. Рукопись 1534 г.

Нужно было срочно мчаться в Харьков и смотреть оригинал. Но это был конец 90-х, и денег на командировки не было. Мой научный руководитель Сигурд Оттович Шмидт сказал: «Садись и пиши статью о том, что это русская московская скоропись. Неважно, что по фотографии». Я написал и целый год переживал: вдруг ошибся? А в 2000-м, как только появился небольшой грант, я поехал-таки в Харьков и с замиранием сердца взял рукопись. Я не ошибся! И водяные знаки, и бумага как в Никоновской летописи, которая писалась в том же кремлевском скриптории митрополита Даниила, — все совпало. Наша работа — не просто детектив, а подчас настоящая криминалистика.

Умерший в 1533 году Василий III так и не подержал в руках «Травник». Он перешел по наследству его сыну Ивану, который, получается, еще мальчиком мог видеть тот самый рисунок из инкунабулы. 

Но самое интересное, что в рукописи были приписаны пол-листа с астрологическим прогнозом, и по почерку видно, что это более поздняя вставка, примерно середины XVI века. Сделан прогноз царским лекарем, который размечал с его помощью «добрые» и «злые» дни для кровопускания. Мой старший коллега, специалист по древнерусской математике и хронологии профессор [Рем Александрович] Симонов, перевел эти дни в современную систему летоисчисления. Они четко попали на 1572 год, когда Иван Грозный находился в состоянии глубочайшего кризиса после провала опричнины, сожжения Москвы крымским ханом Девлет-Гиреем, смерти царицы Марии Темрюковны и их новорожденного сына. 

Врачебный манускрипт является косвенным свидетельством плохого физического и психологического состояния царя.

Про «библиотеку Ивана Грозного»

Миф о том, что где-то спрятано таинственное сокровище — принадлежавшая Ивану Грозному библиотека — вызревал постепенно. Началось с того, что ученый монах Максим Грек, приглашенный Василием III переводить Толковую Псалтырь, вроде бы упомянул в своем жизнеописании о том, что у великого князя московского было много книг. А позже, уже при Петре, некий подьячий Конон Осипов передал царю сведения о хранящихся в подземельях Кремля сундуках, и тот велел разобраться, что в них. Вот это — единственный достоверный факт. Но были ли в итоге найдены эти сундуки и каково их содержимое, мы не знаем.

В начале XIX века появилась уже прямая фальсификация: якобы какой-то профессор из Дерпта опубликовал опись библиотеки Ивана Грозного с сотнями томов римских и греческих авторов, в том числе Тита Ливия. Опись представляла собой несколько листочков, написанных немецким готическим шрифтом, которые никто в глаза не видел. Якобы до Второй мировой войны они экспонировались на какой-то выставке в Тарту, а впоследствии их следы были утеряны. О самой же выставке в 1980-е годы сообщила тартуская газета, и меня отправили ее искать. Газету-то я нашел, однако никакой публикации о выставке в ней не было. Даже это придумали.

А что не придумали? Выдающийся знаток древнерусской литературы и специалист по книжнику XIII века Даниилу Заточнику [Николай Николаевич] Зарубин, трагически погибший в ленинградскую блокаду, составил список книг, которые реально мог читать Иван Грозный. Рукопись Зарубина хранилась в библиотеке Академии наук и была издана в 1982 году. Из этой научной работы следует, что Иван Грозный был обладателем порядка 150–200 книг. Ни о каких «томах в сундуках» речи быть не могло. Книги в те времена были огромной ценностью — зачем их в землю-то закапывать?

«Мне докторскую некогда было защищать — все время какие-то открытия делал»

В науке я всегда чувствовал себя свободным человеком. Возможно, потому что никогда не стремился сделать карьеру. Когда поступал в 1979 году в аспирантуру Института истории Академии наук, то мне сказали, что точно возьмут, при условии, что я буду изучать развитой социализм. Ну, это же смешно (однако все равно приняли).

Очень многое хотелось бы успеть довести до конца: подготовить издания, что-то отрецензировать. Возможно, сделаю-таки еще диссертацию. И разберу до конца отцовский архив, он ведь и стихи писал. 

Все время сидишь за письменным столом и пишешь, пишешь. Иногда чувствую, что устал, а сам набираю все новую работу — значит, все-таки есть какая-то энергия, стимул. Все-таки у ученых счастливая работа. Было бы здоровье и прожить бы еще сколько-то лет.

Фото: Юлии Ивановой и из личного архива Бориса Морозова