Победитель Всероса по литературе, который не любил читать

Польза «бесполезных» книг

— С чего началась твоя олимпиада? Когда возникли мысли, что пора попробовать?

— У меня не было таких мыслей, я оказался там случайно, как, собственно, и в этой школе. До восьмого класса я учился в другой московской школе. Не жалею, что именно там, она мне много дала каких-то человеческих вещей, и я рад, что у меня была возможность не сидеть целыми днями за учебой. Но я понимал, что все равно пора уходить, да мне там и не особо нравилось. 

Неподалеку от нашего дома — школа 1514. Папа подал заявление на гуманитарный профиль и сказал: «У тебя месяц, чтобы подготовиться». Разумеется, весь месяц я ничего не делал. За неделю до экзаменов открыл список тем и ужаснулся. Хотел отозвать заявление, соврать родителям: «Я что-то готовился, но понял, что не смогу». Меня остановила старшая сестра: «Попробуй, ты ничего не потеряешь».

— Подожди, а литература была тебе интересна? 

— В математический профиль я бы точно не поступил, я не математик. Но и литературу я не любил: до восьмого класса не читал вообще ничего. Это была не лень, я просто убедил себя в полной бесполезности художественных книг. Собирался стать биологом, читал энциклопедии, мне нужны были факты, которые дают знание о том, как устроен мир. 

Когда пришел писать вступительное сочинение и увидел темы, то понял, что ничего не знаю. На экзамене можно было брать художественные тексты, тебе могли принести книгу из библиотеки. Одна из тем была по маленькому рассказу Платонова «Юшка»: я прочитал его прямо там и написал сочинение. 

Егор Бакчеев

Перед экзаменом по истории проснулся в четыре утра, прочитал две части учебника за шестой класс. Мне попался вопрос по татаро-монголам, которых я как раз вспоминал этим утром. Не знаю, как так вышло, но я поступил. 

Теперь я уже не мог ничего не делать (смеется). Первое время было тяжеловато, по литературе я получал тройки и не понимал, чего от меня хотят. Римма Анатольевна (Р. А. Храмцова, учитель словесности школы № 1514, бывший член жюри ВсОШ по литературе. — Прим. ред.) была строга, у нее оказался очень непривычный для меня метод преподавания. 

— Она все время в диалоге с классом. 

— Да, и мы должны вытаскивать смыслы не только из произведений, но и из самих себя. Это намного сложнее, потому что ты не можешь ни за чем спрятаться. Где-то до зимы у меня не получалось. Потом мы проходили «Ромео и Джульетту», и вот там что-то щелкнуло, я начал понимать… Литература меня заинтересовала.

— Слушай, а что изменилось?

— Римма Анатольевна дала отчетливо понять, что те методы познания мира, к которым я прибегал, иногда бессильны.

Мы говорили про кризис человека Возрождения, про осознание того, что, несмотря на идеальный образ того, кто все может и подобен богу, человек все равно остается человеком, в нем есть что-то слабое, гадкое, отвратительное… Вроде бы это далеко, но ты переносишь на себя, и оказывается, что нет.

А потом Римма Анатольевна отправила нас на спектакль Петра Шерешевского «Ромео и Джульетта». Смелый, необычный спектакль. Там Ромео и Джульетта в конце не умирают, а уезжают. У Шекспира есть мысль о том, что дети не должны умирать за ошибки своих родителей, а Шерешевский спрашивает, нужно ли до этого доводить.

В нашей школе ты с литературой, культурой взаимодействуешь постоянно. То есть ты не ставишь перед собой задачу готовиться, что-то учить, а просто ежедневно так или иначе существуешь в этих текстах, слушаешь лекции, читаешь статьи, ходишь в театры, на выставки и даже не замечаешь, как это в тебя проникает. Римма Анатольевна учила, чтобы мы постоянно видели общую картину, чтобы вещи были связаны между собой. И когда ты видишь связи, для тебя открывается нечто важное.

О (не)подготовке к олимпиаде

— Итак, ты идешь на олимпиаду.

— Первый раз я писал ее в восьмом классе, написал очень плохо. В девятом уже читал, наверстывал (хотя «наверстывал» неправильное слово) — и вот тогда прошел на региональный этап. А потом ни к чему не готовился, но тоже написал прилично, попал на заключительный, стал призером. 

Учитель словесности Римма Храмцова

— «Не готовился», занятно.

— Думаю, это просто навык читать тексты и устанавливать связи, который я приобрел на уроках Риммы Анатольевны. Хотя к олимпиадам как таковым она не готовит: не любит «большой спорт», и во многом ее отношение я разделяю, пусть и не так категорично. 

У нас в школе были олимпиадные интенсивы с Антоном Алексеевичем Скулачевым (учитель школы № 1514, председатель Гильдии словесников. — Прим. ред.), они тоже помогли. А потом были весенние сборы. Конечно, некоторым вещам пришлось учиться, это неизбежно в олимпиадном движении, но основная работа была, я считаю, на уроках Риммы Анатольевны. Я никогда специально не тренировался писать олимпиадные анализы. Два пробника на сборах — это все, что я писал. 

А на уроках мы писали разное. Мог быть просто анализ произведения. Могла быть какая-то тема, и мы выбирали под эту тему произведение из программы. Могла быть идея театральной постановки: если бы ты был режиссером спектакля, как бы ты это решил? И тогда ты переводишь произведение на язык театра, открываешь новые смыслы. Могла быть работа по целому фильму или фрагменту, мог быть даже коллаж. Никогда нельзя было предсказать, что тебя ждет, и мне это нравилось. 

После олимпиады, особенно в девятом классе, я думал: «Ну все, теперь я всемогущ». Потом возвращался на уроки Риммы Анатольевны и понимал, сколько еще всего не умею и сколько нужно приложить усилий. Наше годовое сочинение в девятом классе для меня оказалось сложнее, чем Всерос. Хотя от этого сочинения ничего не зависело. 

— Ты обычно выбираешь прозу или поэзию? Что сложнее?

— Анализирую прозу.

Когда анализируешь, ты текст неизбежно убиваешь. То есть ты его должен разрезать, как труп, и посмотреть на внутренности. К тому же стихотворения — это тексты очень густые, ты должен обращать внимание абсолютно на все. Ты не можешь написать обо всем, но будет фатально, если что-то упустишь. Мне кажется, в анализе стихотворения меньше свободы, потому что стихи — крепкая конструкция. Анализировать прозу мне проще.

— Тебе дают художественный текст: как ты с ним взаимодействуешь?  

— Прозаический текст огромен, и ты должен выбрать свою траекторию, причем она не одна возможная. Поэтому обычно я читаю медленно, часа полтора, сразу делаю пометки. Всегда держу в голове то, что нужно обязательно проанализировать: исторический контекст, жанр, конфликт, форма, композиция, лексика, синтаксис, пунктуация. Необязательно обо всем написать, но подумать стоит. 

Ну и, конечно, в сжатой формуле нужно сказать самому себе, о чем этот текст, что он открывает. Во вступлении ты задаешь какую-то проблему, а в конце выходишь на новый уровень: ты все просуммировал, и в результате открывается что-то, чего не видно на первом плане. Что, например, на самом деле этот текст не только сатира, но и болезненное для автора размышление или переосмысление жанра. В общем, ты должен придержать этот козырь и только в конце его выложить. Главная трудность — написать все за пять часов.

Моей фигуры в этом анализе нет вообще, я стараюсь отстраняться, а еще оставлять воздух и не утверждать, что моя трактовка единственно верная. Редко когда можно утверждать что-то категорично. Здесь еще, конечно, вопрос интонации, стиля письма. Даже если у тебя правильные мысли, но ты формулируешь их коряво, тебе могут снять много баллов, потому что формулировки влияют на смысл.

Над формулировками я работал, когда писал задания для Риммы Анатольевны. Она сильно… нет, не придирается, но внимательно следит за речевыми и стилистическими ошибками. У нас в письменных работах всегда есть оценка по литературе и оценка по русскому. Помню, я уже начал получать пятерки по литературе, а по русскому не мог получить года полтора, всегда находились какие-то тараканы. Но когда тебя раза три в ошибку ткнули, ты уже понимаешь, что так писать не надо. Римма Анатольевна оценивает речь намного строже, чем на олимпиаде. 

— На Всеросе часто дают задания по театру. Наверное, тоже твоя стихия. 

— В десятом классе устный тур был по цитате Дмитрия Крымова, и это мне очень понравилось, потому что Дмитрий Крымов для меня важный человек. Римма Анатольевна познакомила нас с ним в восьмом классе, сводила в МХТ на «Сережу». Это было мое первое театральное потрясение. До восьмого класса я и в театр не ходил никогда. Первый спектакль, на который я вообще сходил, был «Р» Юрия Бутусова, тогда я его понял плохо, но это было важно.

А вот потом «Сережа»… В МХТ дорогие билеты, поэтому мы сидели на балконе. У меня было неудобное место, ничего не видно. Я пытался смотреть, ерзал, в какой-то момент устал ерзать и задумался о чем-то своем: выключился из спектакля и не мог в него вернуться минут десять — меня как будто не пускали обратно. В конце была сцена, где Анна Каренина читает карточки Льва Рубинштейна, «Последние вопросы»: «И почему все именно так, а не иначе? Именно так? А не иначе?» — и меня будто кто-то схватил за шиворот и втащил обратно в спектакль. Я сижу, у меня почти слезы наворачиваются, хоть я и не понимаю, что происходит, не понимаю, почему она читает эти вопросы, да и «Анну Каренину» я не читал. Но в меня била чистая театральная энергия. Когда мы вышли, я минут тридцать, наверное, ни слова не говорил. 

В этом году не было театрального задания, но было задание с искусственным интеллектом. Нужно было придумать промпт, чтобы ИИ написал сценарий короткого немого фильма, в котором было бы визуально показано взаимодействие реального и ирреального миров у Булгакова. Мне кажется, если бы там не было формулировки про ИИ, ничего бы не изменилось.

Я не стал брать «Мастера и Маргариту», взял «Белую гвардию». Во-первых, это был последний текст, который мы проходили на уроке литературы перед олимпиадой. Во-вторых, я «Мастера и Маргариту» все-таки не так хорошо помнил, мы про этот роман с Риммой Анатольевной не говорили. И я решил взять сцену неочевидную, сцену молитвы Елены, когда Алексей Турбин смертельно болен. Елена запирается в комнате и начинает молиться, эта молитва напоминает бред больного, в комнате стоит икона, лик Богородицы начинает как бы оживать. 

Я решил, что дверь в комнату — это портал, внутри довольно темно, а за дверью оживленная квартира, вокруг Алексея носятся люди, там горит свет. И естественным образом под дверью образуется полоска света, которая проникает в комнату. Когда люди проходят возле двери, там играют тени. В какой-то момент все подумали, что Елена решила покончить с собой, заперевшись в комнате, и подошли к двери. И это тоже можно показать: в какой-то момент эта полоска перекрывается — значит, кто-то у двери встал. При этом мы не показываем тот мир, это просто полоска света, которая дрожит…

Спортивное отношение к литературе

— Ты с таким интересом рассказываешь, но в тебе совсем не чувствуется соревновательного духа. 

— Соревновательного духа нет. Мне неприятно спортивное отношение к литературе. В целом в олимпиаде мне нравится все, кроме самой олимпиады: чтение, общение — я встретил много важных для меня людей, с которыми теперь близко общаюсь. Но сам процесс, когда ты садишься, пишешь, ходишь на разборы, мне не нравится. 

Пугают люди, которые ставят олимпиады во главу угла, сидят и часами каждый день готовятся. Это сужает взгляд, что ли… Из этой ловушки потом тяжело выйти, потому что мерилом всего будет олимпиада. 

— Зачем тогда было ехать в десятом и одиннадцатом снова?

— От олимпиад очень трудно отказаться. Не только потому, что ты можешь получить деньги, но и потому, что ты хочешь себя в чем-то убедить: что ты еще раз можешь, что это была не случайность. Я не болел этим, но такие мысли тоже были. 

После того как стал призером в девятом классе, я дал себе слово к олимпиаде не готовиться. Я ходил в киношколу (потом, правда, оттуда ушел), она занимала довольно много времени. В нашей школе нужно делать исследовательскую работу, я писал ее по истории американского кино, она была огромная. Да и просто нагрузка по учебе большая. Поэтому в десятом классе было не до Всероса. Но весной я опять поехал на сборы. Все-таки влияет среда. Когда все вокруг тебя трясутся и боятся, тебя тоже начинает потряхивать: «Надо готовиться». Где-то месяц я готовился. Поехал, стал победителем.

В одиннадцатом классе я не планировал ехать даже на сборы, но меня уговорили друзья. На сборах мы, кстати, делаем театральное задание, ставим спектакль — это часть подготовки. Но к самой олимпиаде не готовился. Как было, так написал. 

На анализе в этом году был Довлатов, его ранний рассказ «Хочу быть сильным». Я конкретно его не читал, но Довлатова читал прилично. Римма Анатольевна подарила мне на день рождения книжку с его повестями и рассказами. В десятом классе, когда мы ездили в Псков на заключительный этап, я брал ее с собой. 

— Что ты испытывал, когда все закончилось? 

— Я сразу понял, что у меня хороший балл, такого высокого у меня еще никогда не было. Но я очень переживал за друзей. Можно было поехать в гостиницу, а те, кто собирался подавать апелляцию, оставались в школе. Я остался с друзьями, сидел до восьми вечера, поддерживал. Это эмоционально выматывало, потому что ты переживаешь за других, все волнуются, плачут. В какой-то момент становится неловко, что у тебя все нормально, а у других — нет. В общем, сложные чувства.

«Вспоминать и плакать»

— Как у тебя дела с ЕГЭ, как оканчиваешь школу? Медаль будет?

— Нормально, на самом деле. Я сдаю только русский и базовую математику. ЕГКР по русскому написал на 97 баллов. К математике готовился в течение года и сам, и на уроках тоже, поэтому все в порядке. 

Вообще не думал, что у меня может быть какая-то медаль, не ставил себе такой цели. В итоге у меня одна четверка по химии. У нас в этом году химия шла одно полугодие, а я про это забыл. В прошлом году у меня четверка, в этом году пятерка, и она прошлую четверку не перебила. Получается серебряная медаль, но мне это не так важно. 

— Ты хочешь поступать во ВГИК на режиссуру. Почему?

— Я задумался об этом на сборах в девятом классе, но кино появилось в моей жизни давно — благодаря папе, он мне показывал много важных фильмов. Потом Римма Анатольевна вела у нас киноклуб, мы в школе делали поэтические вечера. И в какой-то момент я понял, что хочу создавать сам. 

Сложное чувство… Мне кажется, оно сопряжено со страхом смерти, как бы странно это ни звучало. Когда ты следишь за историческими событиями и особенно остро чувствуешь хрупкость жизни, когда смерть вдруг оказывается рядом, от этого страха смерти у тебя появляется желание что-то создавать. Как в «Докторе Живаго»: «Искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами: оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь». 

Кинематограф как форма существования мне ближе. Со словами не все так просто. Мне кажется, я не очень хорошо существую в словах. Александр Сокуров сказал, что слово ответственно, но свободно, а изображение безответственно и несвободно. На мой взгляд, в этой безответственности изображения и рождается свобода. Ты не можешь его привести к четкому смыслу, потому что самое главное — помимо слов. Ты можешь разложить текст на части, но все равно самого главного оттуда не вытащишь… 

— Все-таки тебе ближе кино, а не театр.

— Да. Меня волнует проблема времени. Я часто думаю о вещах в настоящем как о том, о чем буду вспоминать потом. Как будто ностальгирую по настоящему: «А через тридцать лет буду об этом вспоминать и плакать, наверное». Иногда это руководит моими действиями: «Как я об этом буду вспоминать?» А кинематограф работает со временем, он его запечатлевает, как в капсуле, что ли. Театр всегда рождается здесь, кинематограф ностальгичен. 

Фильм — это не то чтобы возможность спрятаться, но в нем есть история, есть что-то, что ты увидел, но там нет тебя как фигуры. Это близкая для меня форма существования, когда ты становишься глазом, камерой (я люблю фотографировать). И в этом плане мне близок Чехов: он растворяется в своих произведениях, ты не чувствуешь его голоса, у него нет никакой морали. Он всем дает право на жизнь, не отказывает людям в душе, в их выборе. Есть бесконечно глубокие образы, из которых ты сам что-то вытаскиваешь наружу.

Кстати, с Чехова началась моя любовь к чтению, тоже случайно. В восьмом классе у меня было занятие с репетитором по английскому, я тогда все еще почти ничего не читал. Она меня спросила, какая моя любимая книга. А я не знал, что ответить. На полке стоял «Вишневый сад», и я сказал, что он. 

— Какой путь проходит человек, который собирается на режиссуру? 

— Это путь выстрела в пустоту. Ты не знаешь, где твоя цель, не знаешь, попал ли ты в нее, не знаешь, действительно ли это твое. И ты никогда не найдешь зримого подтверждения. Ты должен просто идти. Мне кажется, это держится на огромной любви.

Сейчас я занимаюсь с преподавателем, вот уже полгода он меня готовит к поступлению. Он сначала учился на актера у Олега Табакова, потом окончил режиссерский курс у Владимира Меньшова. Мне приходилось во многом себя перестраивать, учиться: нужно в течение года делать фотографии для творческой папки, учиться писать истории, видеть конфликты, смотреть, открывать себя. 

Я говорил, что кинематограф — это во многом попытка спрятаться. Но если ты не будешь выдергивать из себя самое больное, ты будешь снимать пресное кино. И здесь вопрос, насколько ты умеешь работать с самим собой. Я понимаю, что у меня жизненного опыта мало, а режиссер — профессия, которая вроде бы его требует.

Допускаю вероятность, что в этот год не поступлю. Тогда пойду на филфак по БВИ. Думаю, это хорошая точка, если ты хочешь именно не поступить на режиссера, а стать им. Здесь важно не подменять цели и мотивы. Ведь чтобы стать режиссером, необязательно поступать во ВГИК в этом году. Путь может быть долгим, я это осознаю. 

Кто-то говорит, что лучше сначала получить первое образование, а потом идти на режиссуру. Но если в тебе что-то горит, иначе ты не можешь. Я думаю, в какой-то степени нужно запрещать себе будущее. 

— «Жить сегодняшним днем», из этой серии? 

— Вроде правильная мысль, но звучит пошловато. Запрещать себе будущее — значит, иметь в виду, что его у тебя нет. То, что оно наступает, счастье, но в кармане прямо сейчас его нет. Конечно, мы сейчас живем в таком мире, когда ты не можешь не планировать. Я не могу жить сегодняшним днем, я постоянно думаю о будущем, я волнуюсь.

«Чтобы люди что-то почувствовали»

— Профессия режиссера многомерна, ты будешь решать не только творческие вопросы, взаимодействуя с актерами, но и технические, финансовые. Ты к такому готов?

— Меня скорее пугает, в каком состоянии сейчас русский кинематограф. Но театр жив. Я очень люблю то, что делают ребята из Театра «Озеро». Это моя точка опоры в том смысле, что это новое, молодое, да и в целом моя точка опоры — это что-то новое, зарождающееся сейчас и с чем я чувствую связь, к чему как будто бы могу присоединиться. 

В нашем кино тоже такое есть, например «Картины дружеских связей» Сони Райзман. Когда ты осознаешь, что там еще и снимались люди, с которыми ты знаком, пусть и не напрямую, но косвенно, что вы существуете в одном кругу и этот круг маленький, это удивительно. Если я теперь отступлю, то будет несерьезно.

— Кстати, почему один из твоих главных режиссеров Дмитрий Крымов?

— В нем чувствуется невероятная человечность и доброта. Мне близко его ребячество, в нем нет высокомерия, пафоса, свойственного многим художникам, но при этом он может быть и невероятно трагичным, страшным.

Ну и он действительно каким-то чудом воздействует на тебя… Не так давно я ходил на спектакль «Всё тут», который сейчас играют на парковке. Тоже было удивительное чувство, во многом горькое: единственная площадка, где сейчас могут играть спектакли Крымова, — парковка. Все мерзнут, жмутся друг к другу, но в этом рождается живой театр. Сейчас самое-самое живое происходит в камерных театрах.

— Будешь ли ты доволен, если у тебя появится своя, но камерная аудитория?

— Мне трудно сейчас мыслить как режиссер, ведь я пока не режиссер. Наверное, важнее всего, чтобы люди что-то почувствовали, чтобы в них просыпались сильные эмоции. Как я, когда смотрел «Сережу» или другие спектакли Крымова, когда мы ходили в кино на «Доброго человека из Сезуана» Бутусова — просто слезы не можешь сдерживать. Это вроде бы что-то маленькое, но этого невероятно трудно достичь. 

— Как относятся родители к тому, что ты выбрал творческую профессию, которая не дает определенности? 

— Нормально, кстати. 

— Они у тебя не из творческой среды? 

— Нет, папа работает в сфере безопасности компаний, мама занимается налогами, сестра оканчивает психфак МГУ. Особенно меня поддержал папа. Он часто говорил: «Нет ничего страшнее и обиднее, чем отпустить то, что любишь, и жалеть об этом». Опять же, любовь к фильмам пошла от папы, у него хороший вкус. Он не ставил перед собой цели нам что-то показывать, он просто включал, и мы вместе смотрели. 

В зеркале

— На сколько лет себя ощущаешь? 

— На столько, сколько есть. Это может смешно звучать, но я слишком много думаю о прошлом, постоянно ностальгирую. Друзья даже иногда шутят, что внутри я старик. Хотя, казалось бы, у меня в жизни не так много всего было. Я себя представляю в точке, когда самое лучшее уже куда-то делось, одно чувство подменяет другое, и я вдруг начинаю ужасно грустить. Это мысль о том, что время идет, да.

— Наверняка ты смотрел «Зеркало» Тарковского.

— Да, у него репутация сложного фильма, и первый раз я смотрел его с такой установкой: надо расшифровать и понять. Это помешало. Я был впечатлен, но сам фильм в меня не попал. Он устроен иррационально, как человеческая память. Это воспоминания человека, который вот-вот умрет, они проносятся перед ним… 

Потом я решил посмотреть во второй раз. Специально убрал свой блокнот, в котором делаю пометки, выключил свет и просто сел смотреть. В конце я рыдал — вдруг все стало настолько ясно на уровне чувств. Не могу объяснить каждую деталь, но это и есть одна из мыслей фильма, мне кажется: ты не понимаешь, почему это вдруг в твоей жизни взялось, и оно важно. 

— Если бы сейчас ты снимал свою мини-версию «Зеркала», какие бы моменты выбрал? 

— (Задумался.) Помню, у меня еще не было телефона, но был плеер. Папа скачал туда альбом Брайана Адамса, мне оттуда нравилась песня Summer of 69. И папа смеялся, что я не слушаю весь альбом, а слушаю по полчаса одну и ту же песню. Вот этот момент.

Момент, когда я спустя много лет случайно этот плеер нашел у себя в завалах на полке. Конечно же, он был разряжен. Я заказал кабель для зарядки, он ко мне приехал, я зарядил плеер, подключил к нему те же наушники, включил эту песню, начал ее слушать — и расплакался. Хотя до этого слушал ее и на телефоне, но вот на плеере был особенный звук, вернувший меня в детство.

Практика в Петербурге. Это была довольно тяжелая для меня поездка, наложились всякие обстоятельства, но так хорошо было в Фонтанном доме… Я пришел туда раньше всех, заказал кофе в «Шумерийской кофейне» и сел читать. Мы ходили на экскурсии, потом остались в Петербурге уже своей компанией и поехали в Выборг. 

Еще наш поэт-вечер в одиннадцатом классе. Он был про прощание, память. История такая: репетиция спектакля, там какие-то замки, рыцарские мечи, все такое смешное, клоунское, и вдруг заходят работники, начинают разбирать декорации спектакля, уходят, закрывают театр, и героям надо куда-то уезжать. Весь остальной вечер они пытаются собраться и уехать, но у них не получается. Они выносят чемоданы, чтобы собрать вещи, в итоге их разбрасывают, ругаются, что-то читают, о чем-то вспоминают. На протяжении всего спектакля слышится стук в дверь, и на третий раз они кричат: «Никого!» Там есть один герой, комичная бабушка: она уже еле ходит на ходунках, но в ней есть невероятная жизненная сила. И в конце она встает с ходунков, скидывает старую одежду (под ней — гавайская рубашка, в кармане пляжные очки), берет шляпу, зонтик и уходит на свет. По сути, умирает, но своей смертью как будто бы открывает остальным дорогу к морю. 

Такой спектакль, и он был очень вовремя. Гуманитарный лагерь школа обычно проводила в другом месте, но наш пансионат стали ремонтировать, и тоже было ощущение, что нас откуда-то выселили. Мы приехали в новое место, оно было абсолютно пустое, мы его обживали. И это чувство перенеслось на вечер. У нас есть традиция в предпоследний день перед отъездом идти к елке и ставить под ней свои свечки. Это был тоже невероятно эмоциональный момент.

Наверное, еще одно воспоминание — школьные практики в Ферапонтове. Даже не знаю, что конкретно выбрать, потому что все было волшебное… Наверное, как мы поем песни в мансарде и варим кашу. 

— Почти все связано со школой. Как будто школа тоже дом, который ты обживал несколько лет, а теперь покидаешь.

— Да, но я понимаю, что полностью его не покину. Во-первых, я живу рядом, а во-вторых, выпускники участвуют в жизни школы. Я бы хотел остаться, ездить в гуманитарный лагерь, на практику в Ферапонтово, помогать здесь на разных мероприятиях, просто приходить в гости. Мы с одноклассницей Соней сейчас ведем киноклуб, нам предложили вести его в следующем году как выпускникам. 

— Начинается взрослая жизнь, как себя чувствуешь? 

— Боюсь, конечно. Это состояние неопределенности в вопросе не только поступления, но и будущего в целом. Боюсь за то, как буду дальше существовать, за то, кто останется в моей жизни, потому что, понятно, сейчас все рассыпятся в разные стороны. Я очень дорожу этой памятью и не хочу это терять… Ну да, главное чувство сейчас — страх, врать не буду.

Вообще, это частое чувство в последнее время. Страх сковывает, но заставляет двигаться дальше и говорит, что впереди что-то новое. Я же пока не столкнулся с настоящими трудностями. Надо просто идти. Встань, Веничка, и иди.

Фото: Юлия Иванова