Подросток кричит: «Я тебя ненавижу». Психолог Никита Карпов

▶

Что поможет пережить подростковый возраст

— Есть ли у вас наблюдение, каким подросткам в итоге проще пережить подростковый возраст? 

— Давайте так, я сначала уберегу родителей от переживаний, что все будет плохо. Факторов много, и сказать на берегу, что вот этот подросток пройдет нормально, а у этого будут сложности, нельзя. 

Есть факторы, которые в большей степени коррелируют с успешным прохождением, назовем это так. Что мы считаем успешным? Когда более-менее сохранены отношения с родителями, реализованы социальные задачи, не произошло ничего критичного. 

— Не убился, где-то учится.

— Или работает, да. У каждого родителя своя картинка, часто она мало связана с реальностью и с тем подростком, который есть.

Один из ключевых факторов, который при любых раскладах облегчает прохождение подросткового возраста, — это сохраненный контакт с родителями. 

Сказать, что есть какие-то личностные характеристики… У кого поменьше энергии, те проходят поспокойнее, потому что они не способны на какие-то вещи. Но они, может быть, больше склонны к тяжелым, грустным переживаниям. Девочки, мальчики — разница не принципиальная. Просто они уходят в разные риски, с точки зрения родителей. 

Поэтому глядеть на своего ребенка и надеяться, что все будет хорошо, или ожидать, что все будет плохо, — так не работает. Я знаю разные истории, когда был очень тяжелый подростковый возраст, а потом как выключило — и все, нормальный человек 16–17 лет, перестал играть по четырнадцать часов в день, пошел куда-то учиться. <…>

— Влияет ли окружение? Например, у детей, которые учатся в селективных школах и в основном переживают из-за олимпиад, в итоге все хорошо, а у детей, которые не попадают в такое окружение, все сложнее. 

— Какая-то зависимость есть, но, опять же, мы упираемся в то, что значит «хорошо». Что они в селективной школе не сопьются, не уйдут в ПТУ, шансов побольше, а вот что они головой не поедут — шансов поменьше. 

Фото: magnific.com

Там может быть перенапряжение, худший контакт с родителями, потом, может быть, придется тратить больше денег на психотерапевтов, потому что родители крепко включены, у ребенка простроенный маршрут, шаг влево, шаг вправо невозможен. Такие дети доживают до самостоятельности, по инерции двигаются по этому пути, а потом их накрывает — «я жил не свою жизнь». И как с этим быть?

Если много личной энергии, там яркий протест, просто он проявляется позже, и выбор собственного пути. Мало энергии — потихонечку угасает то, куда толкали родители, потом довольно долгая психотерапия, потом вязать варежки для своего удовольствия. 

Понятно, что хочется универсальных рецептов, явных маркеров, но, к сожалению, их нет. И мне здесь никак не облегчить жизнь родителям подростков. Мы всегда имеем дело с уникальной ситуацией, в частном случае статистика не имеет значения.

Нам надо разобраться, как иметь дело с нашим подростком: с тем, какой он, с тем, какие мы, с тем, чего мы хотим, чего мы можем, куда мы двигаемся, как у нас складываются отношения.

— Мне кажется, вы сейчас сказали фразу, которая отличает практиков от тех, кто прочитал какое-то количество книжек и выдает универсальные рецепты: статистика имеет довольно мало отношения к реальным людям. 

— По факту статистика для нас получается обманчивой: мы обретаем либо надежду, либо тревогу, и это все плод наших фантазий.

Статистика привязана к неким общим данным, причем они выборочны. Мы не можем проанализировать путь человека с точки зрения всего, что у него происходило. Мы берем несколько ключевых параметров, а потом полпроцента факторов, которые участвовали в процессе, и строим связи, не учитывая остальные факторы.

«Мама хотела, чтобы я была счастлива»

— Какие чувства вы испытываете, когда видите траектории развития ребенка? «Сделайте эти 15 шагов, и ваш ребенок вырастет счастливым и успешным человеком».  

— Раньше, по молодости, я возмущался. 

Большая часть текстов и большая часть контента отвечает на запрос. Есть запрос на простые решения, простые ответы, простые последовательности действий. В этих списках бывают нормальные действия, бывают странные. И чего мы с этим сделаем? Ну есть и есть. 

В общем, списки «Как стать счастливым» из трех пунктов всегда радуют, причем непонятно почему. Очевидно, из этих пунктов у меня что-то есть, чего-то нет, но я это почему-то не делаю, а чего-то сделать никогда не смогу. И на выходе у меня что получается? Шанс, что у меня ребенок станет счастливым? Ну какой-то есть. 

Фото: kaboompics.com / pexels.com

— Иногда я хочу сказать своей дочери: «Мне важно, чтобы ты была счастлива, чем бы ты ни занималась. Ты, может быть, в Кембридж поступишь, а может быть, ты будешь стены красить и будешь счастлива». Не накладывает ли это на ребенка ограничений? Мама хотела, чтобы я была счастлива, а я не оправдала надежд. 

— И так несчастлива, и маму разочаровала. 

— У меня было такое чувство, когда я похоронила первого мужа: я не справилась, мама же хотела, чтобы я была счастлива, а у меня все вот так.

— Все родители хотят, чтобы их дети были счастливы. Как могут, так и хотят. Каждый себе это по-разному представляет. Все родительство — непрерывные ожидания от наших детей. Конечно, дети эти ожидания слышат, видят.

Есть моменты, когда уже хорошо бы понаблюдать: а что происходит-то? Моменты, когда наши ожидания настолько сильно расходятся с реальностью, что это порождает фрустрацию у нас и у ребенка, все в диком напряжении, потому что не стыкуются две картинки. А избегать любых ожиданий невозможно. 

— То есть это нормально. 

— Конечно. Мы живые люди, и, безусловно, у нас есть надежды, у нас есть чаяния. Мы же хотим, чтобы он не просто был счастлив, а чтобы он еще реализовался, работу хорошую нашел, не страдал, как мы страдали, например. Там такая каша у нас у всех… И это нормально. 

— Я хотела вас попросить на пальцах, для начинающих, объяснить, как не потерять контакт с подростком, но вы уже сказали про три самые важные вещи.

— Давайте так… Мы уберем слово «подросток» и вообще будем говорить про контакт и отношения с людьми. Это универсальные правила, на самом деле. 

Ключевое отличие в том, что мы можем выбрать человека, с которым будем выстраивать отношения. Подростка мы выбрать не можем, он у нас уже есть. У нас тут легкая или нелегкая вынужденность. 

— И у него. 

— Такие карты нам сдали: такие родители, такие дети. А остальные принципы ровно те же самые. Кто будет с нами выстраивать контакт, если мы его унижаем, обижаем, непрерывно контролируем, объясняем, как он все время неправ? 

От нас будут прятаться по всем углам, будут закрываться, будут идти с нами в открытый конфликт, будут сбегать в гаджет, в общение с друзьями. Так будут делать все люди, которые не обязаны с нами общаться, они уйдут с горизонта. Подростку деваться некуда, нам тоже. <…>

«Подросток хочет быть хорошим»

— Сколько вашему старшему ребенку?

— Тринадцать с половиной. 

— Как раз активный пубертат. Что вам как отцу дается сложнее всего в воспитании?

— Довольно много вещей мне сложно даются. Я очень реактивный, быстро завожусь, когда изображается беспомощность: «Я не знаю, как тут делать».

Мне трудно себя регулировать, когда договоренности не выполняются. Особенно если это не договоренности, а требования. Особенно если они в моей картине мира связаны с безопасностью. 

Фото: cottonbro studio / pexels.com

— А можно мы посмотрим на несколько таких ситуаций? Я сейчас читала книгу, там написано: «Никогда не выясняйте отношения с подростком в состоянии гнева, ажитации». И тут возникает конфликт, потому что подросток хорошо понимает, куда нажать, чтобы ты внутренне вскипел. 

— Не надо их демонизировать. Подростки и дети как нейросети, они быстро обучаются. Не то чтобы они понимают, они путем перебора нащупали какие-то вещи, но не всегда этим способны управлять.

Очень часто довести нас — это не задача. Это может быть игрой, провокацией, способом закончить диалог. То есть психика решает какую-то свою задачу таким образом, а мы здесь участники удивительного сценария. 

— У вас в книге как раз есть большой опрос подростков. Практически все говорят, что они очень хотят быть хорошими, хотят, чтобы родители радовались и любили их. Получается, они сами находятся во внутреннем конфликте? 

— Это вообще одна из ведущих штук у детей: для родителей хочется быть хорошими. Это залог безопасности, если уж мы совсем назад, в живую природу вернемся. Если я сильно плохой, меня бросят и я умру. И все дети, все подростки хотят быть хорошими. 

У них не всегда получается, особенно в подростковом возрасте, когда начинается расхождение между «быть хорошим для родителей» и «делать то, что важно мне». Оно нарастает, нарастает, подростки не могут не делать то, что важно им, они уже осознают и замечают, как это рушит их способность быть хорошими. Ну и мы подливаем масла в огонь: подавляющее большинство времени говорим о проблемах, о том, что с ним не так, а не о том, что с ним в порядке. 

А что подросток делает из того, что нам нравится и хочется? У нас это идет по категории «ну и ок», но мы забываем добавить это в уравнение. Кажется, он девяносто процентов времени творит дичь какую-то.

И уже статистика другая, не девяносто процентов не делает, а всего пятьдесят. Просто мы остальные пятьдесят обычно не замечаем.

Это важное переключение: растет тот волк, которого кормишь. И здорово, если мы научимся обращать внимание на то, что хорошего происходит и в чем подросток для нас хорош. Следующий шаг — об этом имеет смысл говорить.

«Ужасный отель, неприятное море»

— Ситуация: мы привезли нашего подростка на классный отдых, которого в нашей жизни не было. Отель, all-inclusive, море — все к твоим ногам. Подросток недоволен: «Ужасный отель, неприятное море, вайфай не ловит. Зачем вы меня вообще сюда привезли?» Наша реакция, что мы делаем? 

— Я бы сначала задал вопрос: а что с вами происходит в этот момент?

— «Мы о таком отдыхе в детстве не мечтали!» Вскипаешь, это чувство ярости, потому что человек не ценит того, что с ним происходит, обида.

— Я обычно задаю первый вопрос: он просил?

— Он не насильно приехал. Допустим, у него был выбор. Можно было с бабушкой остаться на огороде. 

— Хорошо, он решил, что под солнцем лежать с телефоном гораздо лучше, чем у бабушки на огороде, и согласился поехать. Он не согласился на то, что ждали вы: «Как классно! Рыбки, море, шведский стол! В ноги я вам брошусь за это». Мы же строим довольно подробные ожидания. То есть мы его туда привезли, а он должен быть безмерно благодарен. 

Ему может не понравиться, во-первых. Во-вторых, может сработать сопротивление. В-третьих, надо понять, насколько добровольная эта добровольность? Как в старом фильме: «Ты поедешь на дачу, или я оторву тебе голову». Часто выбор именно такой. 

Приехал и приехал. Вы сделали все, что могли в данный момент, вы ему предоставили эту возможность. Вы пытаетесь из него выжать благодарность и хотите, чтобы он этой возможностью воспользовался. 

Фото: Vija Rindo Pratama / pexels.com

Конечно, обидно. Я первым шагом предлагаю признать эту обиду и проговорить: «Я рассчитывала, что ты будешь рад и благодарен, так не получилось, и мне от этого обидно». По факту ошибка в нашем расчете. Мы предоставили возможность, а как он ей пользуется — его выбор. 

Почему наше благополучие построено на том, что он должен быть рад? Вы ведь тоже отдыхать приехали? Ну не идет он, оставляйте в номере, вы же были готовы его с бабушкой оставить. Думаю, в номере он не помрет. Идете и наслаждаетесь морем. Но нам почему-то сложно, потому что должно быть так, как мы себе представили. 

— Мы еще и приложили много усилий, чтобы его туда довезти. Может быть, мы сами были бы счастливы на даче или где-то, но мы ночами не спали, работали, чтобы деточку вывезти на море, на пляж…

— Не то чтобы он обивал наши пороги с этим, не то чтобы он год клянчил, просился и клятвенно давал обещания. Нам виделось, что это важно, полезно, мы реализовали наши желания, а он должен за это заплатить. 

— То есть мы принимаем свою обиду, понимаем, что у нас были ожидания, и просто живем свою жизнь, пропуская мимо ушей, что он или она страдает.

— Я бы стебаться и хихикать над этим начал, честно говоря. Ну страдает и страдает. Да, было бы легче, если бы он радовался, мы могли бы вместе запланировать кучу вещей. Но если вы берете с собой подростка, хорошо бы придумать план «Б» на случай, если он будет не рад: мы как тогда получаем удовольствие? По сути, это риски, на которые мы не соглашаемся заранее, хотя, вообще-то, они существуют. Мы не первый раз с ним куда-то выезжаем, но мы почему-то их игнорируем. 

У нас есть живая реакция обиды, можно на него наехать, сказать: «Блин, ну ты обалдел? В такое классное место мы тебя привезли, а ты нос воротишь. Твое право, конечно, мне прям обидно». 

Но мы же продолжаем ходить и капать, как будто это сработает и он начнет радоваться. Не начнет, у нас еще осложняются отношения. В спокойные моменты можно поговорить: «Слушай, ты уже тут, давай поищем, что для тебя прикольно». 

Полгода назад мы с детьми ездили на отдых и старшему не совсем зашло то, что, как мы предполагали, должно зайти. Но он, например, вцепился в настольный и большой теннис, захотел играть. У меня в картине мира этого не было. Классно. Мне, правда, было не так классно, потому что я-то рассчитывал на море полежать, а пришлось с ним играть, но это хорошая история, что у нас у каждого в рамках отдыха могут быть свои интересы, свои задачи, свои желания. <…>

— А сработает, если мы заранее проговорим? Хорошо, ты хочешь с нами ехать, мы тебя берем, но что я делаю в случае, если ты уныло садишься под зонтик и говоришь, что ты вообще не просил тебя сюда брать и тут ужасно?

— Почему эти слова нас должны выбить из колеи? Ну сидит он под зонтиком и сидит, мы-то можем ходить, можем взять себе мороженое, лечь на солнышко, поплавать, рыбок посмотреть. 

Договариваться заранее можно, но это не очень осмысленно. Подростки не самые договороспособные существа: они сейчас сказали, потом забыли. «Я не знал, что будет так плохо и что макароны не каждый прием пищи у нас, а только через день. Тут вообще нечего есть из трехсот сорока блюд». Для нас здесь важно пересобраться. 

У нас была картинка, были ожидания, и в эти ожидания подросток не попал со своим поведением. Дальше мы начинаем за это мочить подростка. Так происходит с учебой, так происходит с будущим, с отдыхом, со всем на свете. Мы его пытаемся запихать в нашу картинку. Может быть, у нас картинка не очень адекватна ситуации? Этот вопрос мы обычно себе не задаем. 

Последовательность действий такая. Сначала нужно разобраться со своими чувствами, то есть в пылу не навешать ему, выдохнуть и обратить внимание на это расхождение между тем, что я себе нафантазировал, что получается и что я здесь дальше могу, чтобы мне было хорошо.

— Во многом речь идет о том, что мы должны для себя ответить на этот вопрос. Я зарабатываю деньги, вывожу всю семью и заранее понимаю, что я поеду туда сама для себя, для мужа, для остальных детей, а он будет как будет. 

— Я даю возможность. Вы ставите перед ним тарелку или приводите его на шведский стол — это для него возможность: все сожрать, что-то выбрать, ничего не выбрать, поныть. Но вы свою часть сделали, вы его туда привели. 

А мы расстраиваемся, что он делает не тот выбор. Мы приводим на шведский стол, там куча всего, он берет шоколадные шарики, заливает их молоком и сидит уныло ест. «Боже, такое разнообразие, а ты тут!..» Наша ответственность в том, чтобы его туда привести. По-хорошему, на берегу мы соглашаемся с рисками, что мы туда его приведем, а ему не понравится. <…>

Требования или договор: что мы упускаем

— К вопросу про договороспособность, вот следующая история. Мы пятнадцать раз, сто пятьдесят раз договорились что-то сделать. Это не делается. Может быть, по дому что-то: ты обещал, что ты будешь мыть посуду, и вот она тут снова вся. Может быть, про возвращение в какое-то время. В общем, мы о чем-то договорились. 

— Все в кучу. Вы озвучили ситуации, которые находятся в трех разных сферах. Например, возвращение домой до определенного возраста — это не вопрос договоренности: «Давай ты придешь вовремя, а я тебе булочку испеку». Это вопрос требований и условий. Если условия не выполняются, должны быть последствия. 

У меня с сыном, например, есть набор условий, связанных с безопасностью. Если они выполняются, у него есть определенная степень свободы. Если не выполняются, следующее «погулять» у нас не срастается просто потому, что у меня есть аргументационная база. Понятно, иногда он косячит, забывает, но моя задача — реализовать последствия, прожить обиду, гнев, страдания и вернуться к тому, почему это так важно. 

Фото: Kampus Production / pexels.com

Следующий блок — посуда, уборка. Возможно, у кого-то он попадает в сегмент требований, у кого-то это переговорная история. В переговорах должны учитываться интересы обеих сторон, а у нас интересы выглядят следующим образом: или моешь посуду, или будет нахлобучка.

По факту это откуда-то из требований, но не настолько серьезных, чтобы мы легли костьми. Он это видит, не делает, все равно получает нахлобучку, обижается, мы все равно разочарованы — а всего лишь не произошла корректная классификация. 

Например, банк нам дает деньги, а мы ему — проценты. Интересы наши есть, деньги мы получаем сейчас. Интересы банка тоже есть, он получает деньги на протяжении многих лет. Должны быть учтены интересы обеих сторон.

Чаще всего мы за согласие с договоренностью принимаем согласие мнимое. Подросткам зачастую проще согласиться, чем продолжить разговор, потому что мама сейчас начнет опять про семейное, про ценности, про традиции, про то, кто сколько делает, — она эту телегу зарядит на полчаса, а я бы уже пошел списался с кем-нибудь и обсудил бы что-нибудь интересное. Поэтому ладно, помою я посуду, а потом разберусь.

У подростков же еще довольно короткая временная перспектива, и все эти вещи у них в голове пока не увязываются. У взрослых людей как? Если человек не выполняет договоренности, даже если было мнимое согласие, я с ним больше не договариваюсь. 

Такой пример приведу. Маленькие дети очень любят помогать по дому: подметать что-то, мыть. Делают они это хреново с точки зрения качества, но мы же не доколебываемся до них из-за качества. Мы радуемся, что ребенок проявил инициативу, он взял совок, метелку, мы его учим обращать внимание на углы. Мы реализуем обучающую задачу, но мы же не раздаем люлей за то, что плохо подметено. Мы от него этого еще не ждем. 

Подростков мы обучаем договариваться, объясняем, что есть интересы, их можно озвучить, что есть какой-то контракт, что есть последствия этого контракта: он не сложился, значит, твои интересы тоже не реализовались. А у нас фокус внимания смещается на результат. 

Ну и третья история — это просьбы. Просьбами мы не можем приказать, потребовать, это в чистом виде одолжение. В нашей культуре просить не очень принято. Но просьба — это нормально, если мы предполагаем, что за просьбой может последовать отказ. 

Вот надо помыть посуду. Я считаю, что это договор, но по факту внутри у меня это некое требование, потому что мне ужасно обидно, что я столько всего по дому делаю, а он лежит и не чешется. Я говорю: «Милый, помой, пожалуйста, посуду». Милый сказал: «Ага». Через десять минут я прихожу: «Ты обещал помыть посуду». — «Ща». Мы приходим опять: «Мы договаривались, что ты идешь мыть посуду, иначе жрешь из грязной тарелки». — «Да пойду я помыть посуду». Еще через полчаса мы приходим, начинаем орать: «Ты, скотина, тут лежишь, я страдаю, мог бы встать и помыть посуду!»

— Я десять раз сказала. 

— Мы начали просьбой, а закончили предъявлением довольно жесткого требования: «Или ты сейчас идешь мыть посуду, или твой телефон летит в стену, мне надоело уже». Я утрирую, так не все говорят, но некоторые. И подросток такой: «Блин, теперь она серьезно». 

Мы таким способом девальвировали вообще понятие просьбы и договора, мы все свели к приказу — даже там, где он не был нужен. В следующий раз, когда мы подростка о чем-то просим, он будет знать, чем это закончится, у него тогда две стратегии: или подрываться на любое мамино «эй!», или действовать в рамках своих интересов, потому что нахлобучка будет, где — непонятно, и чего напрягаться. 

«Чтобы не вырос бытовым инвалидом»

— Многие родители сегодня вывели подростков из бытового цикла. Все сделано: стиралка стирает, посудомойка моет, робот-пылесос пылесосит. А подросток своего вклада в быт семьи никак, получается, не вносит.

— Это третий вопрос. Первый вопрос: цель-то какая?

— Чтобы он не был бытовым инвалидом. 

— Чтобы он умел все это делать? 

Фото: cottonbro studio / pexels.com

— Чтобы он умел и чтобы он это делал, чтобы его жена потом не оказалась в ситуации… Я, кстати говоря, часто вижу в видео, которые записывают мамы: «Девочки, готовлю для вас отличного мужа, который все умеет делать по дому». Кто-то приучает, например, сына к тому, что мама может долго собираться. 

— Это прямо забота о чужих женщинах, которые еще не выросли… Где-то мы врем, короче. Опять мешается все в кучу. Одна задача — чтобы умел. Эта задача решается не включением в быт, а обучением: научили, проверили, умеет. 

Выпишите список, что он должен уметь, и возьмите три месяца на последовательное обучение по пунктам, чтобы вы твердо знали, что он умеет загрузить стиралку, приготовить кашу, развесить белье, помыть пол и так далее. Мы сейчас не про мотивацию, не про участие, а про то, что он технически умеет. Умеет — значит, бытовым инвалидом не будет.

Это же неправдивый родительский ответ — «чтобы умел». Это просто удобная обертка. А что тогда нужно? Вам нужна реальная помощь по дому? И чаще всего ответ: «Было бы неплохо, конечно». То есть дело даже не в реальной помощи. 

В реальности родители не рассматривают детей как помощников по быту. У тех, кому реально нужна помощь, кто реально не вывозит, дети занимаются, потому что там нет другого варианта. Чаще всего мы возвращаемся к обиде, мы хотим участия, вклада, хотим, чтобы он что-нибудь делал, чтобы какая-нибудь польза от него была. 

Этого мы пытаемся добиться чаще всего насилием. О каком участии может идти речь, если мы его выжимаем? Мы насилием можем добиться, чтобы он что-то делал, но мы контролируем: он протер пыль, мы проверили, погнали его еще раз. Нам для этого нужны силы, энергия, время. Когда начинаешь задумываться, оказывается, что это слишком дорого. Ну правда, ради помытого пола полдня потратить на уговоры, обучение, хождение за ним? Дорого, поэтому никто этим не занимается. Мы все хотим, чтобы оно само как-то, и останавливаемся на этапе «наехать». 

У меня тоже старший ребенок не сильно включен, меня это отчасти беспокоит. При этом я, опять же, взвешиваю цену. 

Быт — крутая история про зону ответственности, многим подросткам она важна, чтобы чувствовать себя увереннее: нужно, чтобы они что-то делали и у этого был результат. Ответственность тоже не впихнуть насильно. Можно впихнуть обязанность, я могу его заставить, но это не поможет ему почувствовать себя более взрослым и значимым. 

— Тут только домашнее животное в голову приходит. 

— Да, и помытая посуда здесь тоже работает, но интеграция получается сложной. Большая часть родителей расценивает это как слишком дорогой процесс. <…>

Гигиена и вранье

— Следующая история: подростки и одежда, гигиена. «Это нормальная кофта. Я ее три месяца назад постирал, дырок на ней нет, я буду в ней ходить. Мылся я на прошлой неделе в последний раз». Это область наших требований, которые мы можем предъявить?

— Я не могу сказать за вас. Область требований довольно индивидуальна. Здесь я предлагаю проводить линию на уровне безопасности и на уровне здоровья. 

Условно, не мыться неделю — это не вредно для здоровья. Подросток, может, не очень приятно выглядит, не очень приятно пахнет. Но для здоровья это не катастрофа. Раз в неделю — нормально. Можно ему намекнуть, что есть места, которые хорошо бы споласкивать раз в день, и, я думаю, он с этим будет справляться, потому что часто эта история протестная. Редкие люди любят быть грязными, вонючими. 

Если у него одна кофта, которая ему нравится, он ее будет занашивать до дыр. Возможно, нужна вторая кофта, которая нравится, и тогда появится шанс раз в две недели менять их местами. Бывает у них фикс на одежде. 

Я здесь предлагаю вернуться к задаче, которую мы решаем. Чтобы подросток был опрятным и его будущей жене не пришлось нюхать его грязные волосы — это какая-то иллюзорная задача. Он ушел в школу, проветрили. 

Фото: cottonbro studio / pexels.com

— Если мы ловим его на вранье и понимаем, что он, например, прогулял дополнительные занятия, которые мы оплачиваем, наши дальнейшие действия?

— Врет — одна история, прогуливает — другая. Мы это все оплачиваем — третья. Ему прилетает за все сразу в кучу, и с этим невозможно разобраться. 

Мы понимаем, что есть проблема с занятиями, во-первых. Во-вторых, проблема у него с нами. Раз он не смог нам сказать, что не хочет ходить на занятия или хочет делать что-то другое, проблема не только с занятиями, обратите внимание.

Здесь хорошо бы сначала разложить, что у нас происходит и какую задачу мы сейчас будем решать. Первая задача — видимо, наши с ним отношения. Что происходит? Что помешало тебе сказать? Если он прогуливал, потому что у него конфликт с училкой или он передумал куда-то поступать, не хочет этим заниматься, это одна история. Если он шлялся с девочкой или с друзьями, у него другого времени нет шляться, это другая история. Но прояснить мы это можем, если вернем с ним контакт.

Мы с этим уже ничего не сделаем. Он уже прогулял, мы уже потеряли деньги. Тоже интересно, почему про дополнительные занятия нам ничего не сказали? То есть у нас проблема еще и с педагогом дополнительных занятий. Это все решается сепаратно. 

Мы можем определиться на будущее и в спокойной обстановке поговорить: «Слушай, мне было обидно, неприятно, что так произошло, а я не знала. И мне страшновато». Отдельная история — что мы здесь потеряли деньги и время. Зачем?

Это два разных разговора. Третий разговор: «В следующий раз, если будет похожая ситуация, как мы с тобой будем поступать? Давай договоримся: если ты понимаешь, что нет, ты просто подходишь и говоришь, мы ищем другой вариант». 

— А если мы понимаем, что вранье для подростка вошло в привычку? Мне проще после школы сидеть и смотреть «Ютуб» или скролить в соцсети, а маме с папой сказать, что я делал уроки не покладая рук в своей комнате. Если родители плохо относятся к фастфуду, зачем мне им говорить, что я его покупаю на все карманные деньги? Если я попробовала у друзей алкоголь или выпила энергетика, зачем я им буду об этом говорить? Что делаем мы, когда понимаем, что наш подросток делает ровно то, что мы считаем неправильным, что вредит ему, его здоровью?

— Я возвращаю вопрос: цель какая? 

— Чтобы он нормальным человеком вырос, не убился, чтобы у него сердце не остановилось. 

— Давайте не передергивать. Если он прогуливает математику, сердце у него от этого не остановится. Вы опять мешаете все в кучу, родители часто так делают. У вас один подросток, который все прогулял, напился, жахнул энергетиков, просидел в «Ютубе».

Давайте разберемся, в чем суть, и стратегии будут различаться: а) сколько ему лет; б) что именно он делает; в) какие у нас отношения; г) что происходит. Потому что у нас опять набор проблем. 

Первое — всегда раскладывайте по полочкам, что произошло. 

У них есть какая-то потребность, какой-то интерес, они его реализуют, они знают, что у вас они не получат одобрения, а если вы узнаете о том, что они это сделали, они получат по башке. Поэтому более адекватной стратегии, чем вам не рассказывать, выбрать сложно.

— Я никогда не рассказываю маме, если я заболела, потому что она будет очень переживать. 

— Да, последствия вам не нравятся. Ровно та же самая история. 

В зависимости от ситуации мы решаем эти проблемы по отдельности. У него есть какие-то задачи, внутренние потребности. «Ютуб», например. А у ребенка бывает время, когда он просто отдыхает, ничего не делает и может смотреть «Ютуб», а вы не ходите и не зудите в этот момент? Мы видим лежащего с телефоном ребенка, что мы говорим? «Мог бы чем-нибудь полезным заняться».

И чаще всего такого времени просто нет, поэтому он его себе создал. Самый удобный слот: я закрыл дверь, делаю уроки, вы не лезете, я занят, чем я хочу, потом разберемся со всем остальным. 

С алкоголем, энергетиками ровно та же история. У них есть интерес, возможность попробовать, а ваша реакция предсказуема. Если уж вы по поводу уроков так орете, что же вы сделаете, если узнаете, что он выпил? Ну страшно. И тогда возвращаемся к проблеме в наших отношениях. Почему у нас выстроена такая система, что нам трудно рассказывать? 

Реализация потребности, конструктивной или не очень, — это одна история, и мы изучаем, что здесь происходит. 

Дальше мы разбираемся, как у нас выстроены отношения. Люди врут всего по двум причинам: чтобы что-то получить и чтобы чего-то избежать. Чаще всего подростки через вранье получают дополнительную свободу и укрытие информации, а избегают негативной реакции. У меня, например, сын не врет, он просто со связи пропадает. Он честный, чтобы не врать, отвечая на папины вопросы, он не читает сообщения.

— А что вы делаете? 

— Возмущаюсь. У нас есть условия про связь, возвращаемся к последствиям.

«Подросткам нужны границы»

— У меня от чтения, слушания, погружения в подростковую тематику складывается впечатление, что хороший родитель подростка — это понимающий родитель, который со стороны спокойно наблюдает, как он немножечко рушит свою жизнь, здоровье, ложится не пойми когда, ест не пойми что, в будущее никак не вкладывается. Ну да, так он реализует потребность в безопасности, главное — не потерять контакт. 

— Я не согласен с этим описанием. Про себя могу говорить: есть вещи, где я буду со своим подростком биться до кровавых соплей, чтобы оно реализовалось и было так, как я считаю важным и нужным. А есть вещи, где, действительно, я буду наблюдать, ждать, тренировать терпение. 

Сказать, что мы философски смотрим, как он погружается на дно, нельзя. Во-первых, так не сработает. Очень мало таких родителей, которые на это реально способны. Чаще всего это уже более старший возраст, когда у нас ноль инструментов влияния, тогда это единственная разумная стратегия сохранения психики. 

Фото: cottonbro studio / pexels.com

Пока у нас инструменты влияния остаются, наша задача расставить приоритеты и направить свое влияние туда, где оно критически важно. Не на все подряд, не на все, что всплыло в момент эмоционального всплеска. Ну и возраст имеет значение. В 11 лет отпускать свободное плавание — перебор. Им важен устойчивый родитель, важны границы. 

— Я об этом как раз хотела спросить, им самим без границ довольно тяжело. 

— Тяжело, конечно. Получается невероятный разнос. Помню, я был в какой-то очень модной школе, у них там как раз история без границ: в классах огромные окна, постоянно открыты широкие двери, дети в начальной школе могут встать, могут выйти, могут перейти в другой класс. И это противоречит задачам психики ребенка. 

С подростками точно так же. Им нужны границы, им нужна устойчивость, им нужна последовательность. Но мы часто перегибаем, а там, где мы эти границы понапихиваем и условия понаставляем, у нас не остается ресурса, чтобы реализовать эти границы, требования, условия. Мы еще сильно переоцениваем свою способность влияния.

— В нескольких знакомых семьях родители отдали подростков двенадцати-тринадцати лет в разные околовоенные, кадетские корпуса. Из такого полувегетативного состояния, когда ноги на стол, «я ничего не хочу делать», вдруг оказывалось, что ребенок много чего хочет, много чем интересуется, умеет прямо ходить и вежливо разговаривать. Это ситуация того, что скорее правильно поставили границы? 

— Как старом анекдоте: «Слон я, слон, только ногами не бейте». Существует такой личностный склад, и для кого-то там идеальная среда. Как в профессиональном спорте: существуют дети, для которых лучше среды нет, хотя эта среда жестокая, супертребовательная, иерархическая. Но таких детей немного, и это не универсальный метод приведения в чувство.

Да, действительно, может сработать эффект, что из тюфяка нормальным человеком стал — ровно на то время, пока вокруг него выстроена эта структура: ему некуда деваться, потому что казарма, все время наблюдают. Вопрос, что произойдет, когда он сможет оттуда сбежать. Поэтому я не рассматриваю кадетский корпус как инструмент перевоспитания. На мой взгляд, это уже инструмент полного отчаяния.

Существуют школы закрытого типа, куда увозят насильно, и там происходит перевоспитание. Но это как будто решение реально от отчаяния, а не от того, что я не справляюсь со своим вялолежащим подростком.

«Да он с первого класса школу ненавидит»

— Если подросток все время откладывает уроки до последнего, как мы его можем перестроить?

— Здесь нет короткого ответа. Я бы обращал внимание прежде всего на то, как выстроен процесс. Если ему двенадцать с половиной лет, нас нет дома, мы удаленно пытаемся его посадить за уроки, только к девяти приходим, загоняем его за стол, то у него идеальный процесс. А как еще? Он же не может в десять вечера своими делами заниматься, потому что вы его спать уложите. 

Отдельная история с мотивацией. Посмотрите, что происходит, насколько ему это надо, не надо, хочется, не хочется.

Им нехорошо от того, что они откладывают, это все наращивается, становится хуже.

Здесь надо последовательно разбираться, с чем мы имеем дело. У младших подростков удаленный контроль не работает. Если нас физически нет рядом и надо вынудить его делать то, что он делать не хочет, это только страшные угрозы, которые тоже не работают, потому что мы же их не реализуем в конечном итоге. 

Я бы смотрел, как выстроен процесс. Может быть, так и неплохо. Ну сделает он с десяти до одиннадцати какие-то уроки, загоним мы его спать. Если по-другому, он вообще никакие не сделает. 

— Больной вопрос, мне кажется, для всех родителей сейчас. Возможность поступить в институт и колледж с каждым годом становится все более недоступной. Чтобы хоть куда-то поступить, надо предпринимать в четыре раза больше усилий, чем, возможно, этот подросток предпринимает. Мы вынуждены его тащить, на него валится безумная школьная нагрузка, репетиторы. Как здесь не потерять контакт, сохранить отношения?

— Тащить в сторону образования — задача, конечно, нереалистичная. Вы можете его притащить на занятия, но вы не можете его заставить учиться, он будет просто получателем времени педагогов. Чтобы он учился, надо заходить с другого конца. 

Плюс еще логическая ошибка про эти страшные поступления. Мы думаем про топ-3 или топ-5 вузов в своем городе. Вузов много, специальностей вагон. Да, стало меньше бюджетных мест, но все равно где-то запредельно, а где-то нет. Учиться можно в другом городе, если уж сильно нужно высшее образование. 

Вопрос, какие мы ожидания строим, какие планы, какие цели, какие задачи, насколько они соотносятся с реальностью. Я большой сторонник того, чтобы лучше понимать реальность и меньше уделять время фантазиям и надеждам. Есть дети, кого бесполезно тащить. Ну правда, академическая карьера не для них. Ко мне приходят с проблемой: «В тринадцать лет не хочет учиться». Я говорю: «Перестал хотеть или так всегда было?» — «Да он с первого класса школу ненавидит. Давайте с мотивацией что-то поделаем». Согласитесь, важнее увидеть реальность, чем пытаться с него еще что-то надоить. 

Должно быть время, когда мы просто люди, когда нам ничего от него не надо, когда мы его не принуждаем, а просто можем про какую-нибудь фигню поговорить, что-то вместе поделать без разговоров про будущее.

Это категорически сложно дается родителям, но это время важно. Это один из немногих шансов сохранять и развивать человеческие, детско-родительские отношения. 

— То есть выделять один день в неделю?

— Это самое простое. Можно выделять один час, не так важно. <…>

Подросток кричит: «Я тебя ненавижу!»

— Если подросток нам говорит: «Я тебя ненавижу!» — наша реакция? 

— Жаль. Ну что, а я тебя люблю. 

Страшные слова, но ведь он не говорит это вместо «доброе утро», правильно? Он говорит это в конфликте. Чаще всего страшные слова, которые звучат от подростков, — это для их психики единственный инструмент прекратить ситуацию. Он уже не знает, что страшнее сказать, чтобы мы заткнулись и прекратили давление. 

Бывает, что дети ненавидят родителей. Они обычно осознают это позже. 

В подростковом возрасте там просто застят гнев и страх одновременно, они порождают разные слова: «Лучше б меня вообще не было», «Я вас ненавижу». К этому надо относиться как к сигналу: «Мне капец как плохо». 

— И что мы делаем? 

— Затыкаемся. Если ребенку очень-очень плохо, то, очевидно, мы в этой ситуации участвуем и подогреваем процесс. Здесь важно остановиться. Чаще так и происходит: «Я тебя ненавижу, мама!» — и уходит. Мама тихо плачет в углу, подросток тихо плачет в своем углу, но ситуацию притормозили. 

— А правильная взрослая реакция какая? «Я понимаю, что тебе очень плохо. Давай сейчас закончим разговор»?

— Не обязательно. Мы как будто давим на педаль и мчим в сторону обрыва. У нас там знаки, вот последний, уже шлагбаум, мы его сносим. В этот момент надо на тормоз нажать, не надо объяснять: «Похоже, я проехал последний шлагбаум перед обрывом, очень жаль. Давайте поговорим об этом». Просто остановиться, все разруливание потом. 

Фото: RDNE Stock project / pexels.com

— Прощения нужно просить? 

— Вопрос, кто у кого должен просить. У меня есть история, иллюстративная до невероятности. Там как раз подросток маме говорил страшные слова: «Я тебя ненавижу, лучше бы тебя совсем бы не было». Я говорю: «Расскажите про ситуацию, в которой это происходит». — «Ну он приходит, что-то там не так, я начинаю ему на это высказывать, он начинает со мной спорить, я ему объясняю, объясняю, объясняю, он в какой-то момент замолкает и уходит в свою комнату». Я говорю: «А вы?» — «А я иду за ним и там ему продолжаю объяснять». То есть мама его загоняет в угол. 

Это на самом деле чаще происходит, чем нам кажется.

— У нас в семье есть код «радуга». В торговых центрах говорят: «Объявлен код “радуга”». Значит, где-то произошло задымление, и сотрудник должен пойти посмотреть, серьезный пожар или нет. В этот момент выключается вся музыка, и все сотрудники стоят в ожидании — будет эвакуация или нет. «Код “радуга” отменен». И я, когда дохожу до критической точки, мужу говорю: код «радуга». И он знает, что сейчас все — умри все живое, надо перестать что-либо обсуждать.

— Кто-то из клиентов или подписчиков рассказывал, как в эти моменты накипания начинает утрированно восклицать: «Господи, зачем ты мне послал такого ребенка, который мотает мне последние нервы? Чем я перед тобой провинился?» Это очень смешно, и это моментально разряжает. 

— Последний вопрос. Если ему кажется, что его не любят? Частая история у подростков, в том числе в очень любящих семьях. 

— Кажется или говорит? 

— Он чувствует себя так. Допустим, говорит. Или мы по каким-то фрагментам разговора понимаем, или переписку где-то видели. 

— Это все косвенные признаки. История про «любить/не любить» — она очень мутная. Подростки нас не могут не любить, как и мы их, просто эта любовь может принимать разные формы. Если подросткам плохо, чаще всего они говорят: «Меня не понимают, меня не любят».

Нам бы здесь не посеять дополнительную тревогу среди родителей.

Для кого-то это вкусняшка может быть, для кого-то — если вы его про игры послушаете. Для кого-то, может быть, когда вы пытаетесь его обнять: он будет отпираться, но понимать, что вы к нему чувства испытываете.

— Дихотомия подростков: не подходи ко мне, я хочу на ручки. 

— Да, для кого-то это будет индивидуально выделенное время, которым он может не воспользоваться. Я предлагаю исследовать эту сторону. Это и в женско-мужских отношениях работает. Да, мы выражаем любовь, но хорошо бы понаблюдать, как другой человек умеет получать и замечать.

— Спросить прямо?

— Далеко не у всех есть готовый ответ, честно говоря. Особенно у подростков. У взрослых-то мало у кого он есть. 

— Можно попросить нам, родителям, домашнее задание? Какую одну вещь на этой неделе нам увидеть? 

— Найдите, за что подростков похвалить. Это главное.