«После каждого тура я звонила маме в слезах». Победитель Всероса Мария Жихорева

«46 баллов — это же вызов!»

— Ты победитель и двукратный призер Всероса. Насколько реальным казалось, что ты рано или поздно «возьмешь диплом»?

— Это казалось чем-то невозможным. Я участвовала только в небольших перечневых олимпиадах по английскому, потому что училась в московском языковом лицее, но даже это было сложно, потому что английский «не мой» предмет. 

Мне нравилась литература. Мы с мамой долго искали литературные гимназии, нашли № 1514. Я попробовала поступить в восьмой класс. Хорошо сдала сочинение, прекрасно — английский. По математике нужен был просто зачет, но я его не получила. Мы с папой поехали узнавать, можно ли пересдать или попробовать поступить заново в следующем году, нашли телефон Антона Алексеевича Скулачева (учитель литературы, председатель «Гильдии словесников». — Прим. авт.). Оказалось, набор уже закрыт, а в следующем году набирать вряд ли будут. 

Мы все равно попросили списки литературы. Летом я их, соответственно, читала. И вот в сентябре Антон Алексеевич пишет, что через два дня можно пересдать математику — освободилось место. Я бегом к репетитору, прогуляла школу… В общем, сдала, получила зачет. Было ощущение чуда, наложившееся на упорную работу. Потому что, конечно, готовиться было тяжело. Мне пришлось докупать и дочитывать четыре или пять учебников.

— Каково быть новенькой, особенно среди тех, кто учится в этой гимназии давно?

— Когда я попала к этим людям, я была в ужасе (смеется)! То и дело слышишь речи в духе: «Мы с мамой ходили на Шопена». Многие ребята окончили музыкальную школу. Кто-то потомственный музыкант, архитектор, кто-то учился здесь с малых лет. У них там какие-то египетские постановки в четвертом классе, театры, выставки… Нет, у меня был хороший лицей, но просто с углубленным английским — без такого знания культуры.

На муниципальный этап Всероса я пришла без особой цели. Написала. Баллы оказались сильно ниже, чем я рассчитывала, — всего 46. И мне товарищи сказали: «Маша, не в этом году». Но проходной-то я поймала! Пожалуй, это чувство меня и подстегнуло, я захотела «взять диплом». 

— Это уязвленная гордость? Ты понимала, что можешь больше?

— Я понимала, что хочу. Я уже год с лишним углубленно изучаю литературу, а у меня 46 баллов по муниципу. Это что такое? Это же вызов! То есть я поняла, что пока не могу, но хочу смочь.

Узнав, что прошла на регион, я начала готовиться. Во-первых, у Антона Алексеевича были дополнительные занятия: и общие, для культурного багажа, и олимпиадные. Во-вторых, через маминого знакомого филолога мы нашли хорошего олимпиадного репетитора, Никиту Николаевича Симакова. Он прочитал мою работу муниципа и тоже сказал: «Маша, не в этом году».

От порога до потолка за полгода

— Где были слабые места, как теперь оцениваешь сама?

— Культурный багаж и аналитический подход. Сложно было научиться писать анализы, потому что это особый навык. Писать интуитивно, без наработок я не могла. В классе были ребята, у которых получалось, но это как раз таки те потомственные музыканты-архитекторы. А мне оставалась практика. 

Я поняла, что надо замечать детали на разных уровнях и объединять наблюдения в общую концепцию, поднимаясь над самим текстом. На муниципе этого точно не произошло. Когда я начала писать анализы, работать с репетитором и дополнительно просить у Антона Алексеевича отклики, стало получаться. 

Кстати, анализ — это не сочинение. Сочинение — это свободная форма, где нередко приветствуется собственный взгляд. В анализе много сжатых наблюдений, которые ты группируешь по темам и на основе которых делаешь мини-выводы, а потом большой вывод. По сути, это исследование. И если начать подходить к нему как к сочинению, можно уйти далеко и не туда. 

— Есть какие-то инструменты, которые тебе помогли?

— Главный подход, который подсказал Антон Алексеевич, — это mind map. Ты пишешь название текста или ключевой образ, а вокруг — наработки, зарисовки, закономерности: например, больше запятых к концу, более краткие предложения… Даже пока без выводов. Потом смотришь, как эти наблюдения можно сгруппировать и что они дают для понимания. 

Допустим, ты видишь две большие противопоставленные группы и пишешь о дуализме. Если видишь какую-то обрывочность к концу, речь будет о динамике, тогда стоит посмотреть по тексту, как и что меняется. 

Но нельзя подстраивать под нее структуру анализа: «В первой строке первого абзаца мы видим то-то…». Чтобы этому научиться, я потратила много сил: каждую неделю занималась с репетитором, по три-пять часов писала работы. 

— Как прошел твой первый региональный этап?

— Мне повезло, потому что мы с Антоном Алексеевичем были на экскурсии в Пушкинских Горах и на регионе мне попался текст о Пушкине, который ездил в Тригорское. К тому же мы проходили Пушкина целый год, читали работы пушкинистов. Помню, я сама почитывала Лотмана. 

Словом, региональный этап для меня был идеальным, но в тот год проходной балл оказался слишком высоким. Набрать 95 из 100 было непросто даже за потрясающую работу. 

Мы с моей одноклассницей Валей потом послушали, что обсуждали другие ребята: кто-то увидел в тексте глубокую символику, аллюзию на лес Данте из «Божественной комедии»… Мы с Валей смотрели друг на друга и вздыхали: «Ну, не вышло». Всю обратную дорогу я думала о своей глупой фактической ошибке и записывала панические голосовые репетитору: «Это конец». Потом выяснилось, что у меня 93 балла и я прошла на заключительный этап. 

— То есть за полгода ты фактически поднялась от порога до потолка. 

— Да, потому что каждую неделю писала анализы и докапывалась до всего, что непонятно, задавая даже глупые вопросы. 

Кстати, глупые вопросы самые важные, потому что это база, на которой потом появляются умные вопросы. 

Первый олимпиадный год стал наиболее сложным, нервным и значимым. Всю среднюю школу у меня были кошмарные проблемы с самооценкой, потому что по своим увлечениям я не соответствовала людям, которые со мной учились: я не знала каких-то мемов, блогеров, событий и сидела с книжками или витала в облаках. Некоторым это казалось забавным. Потом, в гимназии, я долгое время чувствовала, что мне не хватает эрудиции. Но за первый олимпиадный год я поверила в себя. Синдром самозванца ушел, когда я получила первый диплом призера. 

На заключительном этапе — его проводили в гимназии Примакова — я звонила маме после каждого тура в слезах. 

Больше не ходила ни на какие дополнительные активности, пыталась побольше читать. И это, кстати, сработало. Прямо перед устным туром я интуитивно начала читать о конях: «Холстомер» Толстого, «Изумруд» Куприна… Моя соседка крутила пальцем у виска: «Что с тобой случилось?» А на устном туре попалось задание, где нужно было придумать спектакль, показав действие глазами Карагеза. 

— Пригодился контекст.

— И тут я потираю руки: «Мои кони!» После творческого тура меня немного отпустило, я напросилась с томскими ребятами на экскурсию в Москву, чтобы хоть куда-то выбраться и сменить обстановку, потому что перед аналитическим и творческим турами я буквально не выбиралась из комнаты. Переживала так сильно, что на анализе неправильно посчитала часы и вместо пяти писала четыре. Представьте, я подхожу к концу работы и понимаю, что у меня еще час, а я уже пишу вывод. Я постаралась добавить еще какие-то мысли убористым почерком, но основную работу проделала раньше. 

Наверное, для меня один из главных навыков на олимпиаде — умение распределять время. Когда продумываешь структуру, ты ориентируешься на то количество часов, которое у тебя осталось, и, развивая блоки, вставляешь те наблюдения, на которые тебе хватит времени. Когда я поняла, что изначально мой план был рассчитан на меньшее время, то сильно расстроилась. Если у тебя есть что сказать, используй все возможности. 

На творческом туре случилась обратная ситуация. Я решила вообще не писать по структуре, раз у меня такая проблема со временем, поэтому писала опорные пункты стеной. И это вообще проигрышная стратегия. Надо всегда писать план. Лучше написать меньше, но четче и по делу. Перед жюри я не растерялась. Наверное, помогли актерские курсы, но я и в целом люблю общаться, выступать. Если тема интересная, мне радостно об этом рассказывать.

— Какие вопросы тебе задавали члены жюри? Они же не могут просто так отпустить.

— Я построила ответ полностью на романтизме, что вот, мой спектакль от лица Карагеза будет основываться на романтической отрывочности, Карагез видел не всю историю Печорина, а только кусочки. Меня спросили: «А вы уверены, что “Герой нашего времени” — это романтическое произведение?» И я, ни секунды не сомневаясь, выпалила: «Да, абсолютно!» Так уж решил мой девятиклассный мозг, хотя романтических черт в романе действительно много.

Когда я узнала, что стала призером и с этим дипломом смогу поступить на бюджет без экзаменов, я зарыдала. Потом скакала, визжала, обнимала всех, кто попадался на моем пути. Я не хотела сдавать ЕГЭ, потому что боюсь формальностей.

«Разрешила себе четверки»

— Обычно ребята, которые готовятся к Всеросу или другой серьезной олимпиаде, оставляют школьную учебу где-то на задворках, потому что нет времени. Как было у тебя? 

— С Антоном Алексеевичем забросить школу не получится. Он был нашим классным руководителем и заботился как о литературном образовании, так и об общем. Поэтому я все равно сдавала все работы, которые писали без меня. Да и в течение года можно сойти с ума, если концентрироваться только на олимпиаде. 

Допустим, на неделю мне задавали анализ, или творческое задание, или то и другое (уже в последний год), и я их обдумывала, набрасывала мысли, а в субботу и воскресенье проделывала основную работу. Каждый понедельник мы занимались с репетитором. 

В плане того, что мне не интересно, я жуткий пофигист. Если преподаватель мне нравился, я вслушивалась в каждое слово, много спрашивала и записывала — так я устроена.

Потом писала самостоятельную только потому, что слушала учителя на предыдущем уроке. Я была хорошисткой, меня это устраивало. 

— По моим наблюдениям, это редкость среди олимпиадников и в целом людей, которые стремятся быть лучшими. Ты хотела диплом победителя, но разрешала себе четверки.

— Всю начальную и среднюю школу я мечтала стать отличницей, у меня не получалось, я рыдала, но не могла совладать с математикой. Точные науки у меня не проводятся через эмоции. Когда я поняла, что идеал требует слишком больших затрат, я разрешила себе четверки. Обычно у меня их было не больше трех-четырех, причем предметы менялись в зависимости от того, что мне было интересно в тот или иной год. 

«Любви нет!» — «Докажи»

— Зачем тебе была нужна олимпиада в десятом классе? Ты уже получила диплом, который дает возможность поступить в любой университет.

— Я хотела победить. К тому же олимпиадное движение — это потрясающая экосистема. С московской сборной ты выезжаешь осенью и весной на сборы, живешь в пансионе, ходишь на лекции, ставишь спектакль, пишешь пробные заключительные этапы…

— Когда ты стала ездить на сборы и как туда попасть? 

— В девятом классе я поехала только на весенние. Мне прислали приглашение, потому что на регионе я набрала проходные баллы. Нашу сборную курировала литературовед Елена Викторовна Сомова. Помню, она говорила на приветственной лекции, что мы все здесь товарищи: «Всегда поддерживайте друг друга. Если видите, что кто-то плачет в коридоре, если у кого-то что-то не получается, подойдите, утешьте, помогите. Это и вам даст опору и силу, и другому человеку». 

— Но в то же время вы соперники. Как и на любых соревнованиях, каждый борется за место победителя. 

— Все-таки это олимпиада по литературе. Эмпатии, дружбы было много. Сложно из-за собственных переживаний. Сравнение все равно есть, зависть все равно есть. Но ты стараешься их в себе преодолеть, потому что в первую очередь видишь человека, и в этом, как мне кажется, чудо гуманитарных дисциплин: мы видим и ценим человека. 

На первых сборах я попала в одну комнату с девочкой, которая потом стала абсолютным победителем. Представьте себе стресс, который я испытывала, когда сравнивала по баллам свои работы и ее: «Господи, мне точно не видать никакого диплома». 

— Чего не хватило в девятом классе до победы? Что предстояло нарастить и как?

— Культурный бэкграунд. А для этого надо очень-очень много читать, ходить на спектакли, открытые лекции… Антон Алексеевич нас часто куда-то водил.

А на «Арзамасе» ты три года назад что-то похожее видел… Угадать невозможно, поэтому остается узнавать как можно больше. На заключительном этапе в одиннадцатом классе мне попались фотографии с разных постановок «Скрипки Ротшильда», и на одном из спектаклей мы были с Антоном Алексеевичем, поэтому я легко угадала произведение.

— Но представь, что ты живешь где-нибудь в регионе и не можешь ходить на московские спектакли, а в интернете есть далеко не все записи. Как в таком случае готовиться, собирать этот культурный багаж? 

— Читать СМИ, следить за тем, какие спектакли выходят, какие открываются выставки. В статьях обычно бывают фотографии. Поэтому здесь главный совет — следить за событиями в культурном пространстве. 

— Читаем книги, СМИ, ходим в театры, на лекции… Что-то еще?

— Вцепляемся в преподавателя и вытрясаем из него все, что он может нам рассказать. 

— Бедный Антон Алексеевич. 

— Он был рад! Знаете, главное на его уроках — это свобода мысли и чувства. Он никогда не отвергал наши теории, если мы могли их доказать. Даже если кто-то вставал и кричал: «Любви нет!» — Антон Алексеевич говорил: «Докажи». И если человек мог аргументировать свою точку зрения, Антон Алексеевич признавал: «Хорошо, я могу понять, откуда идут твои наблюдения». И это было важно. Огромное количество терпения у него, иначе взбрыки и взлеты творческих подростков не вынести. 

«Разборы олимпиадных работ смотрела даже моя мама»

— С каким настроем ты поехала на олимпиаду в десятом классе? 

— Я автоматически прошла на заключительный этап, он проводился в Казани. Чувствовала себя свободно, потому что сама выбрала здесь быть. Хотя мне тогда не хватило одного балла до победителя, и это, конечно, больно. Меня назвали первой в списке призеров…  Я стояла на сцене и рыдала. У меня даже есть фото, где все такие счастливые с дипломами, а у меня по лицу текут слезы. Сложно сказать, чего не хватило. 

В одиннадцатом классе у нас было уже по 12–14 часов литературы в неделю. Благодаря Антону Алексеевичу олимпиадных дополнительных занятий стало в три-четыре раза больше. Работа, которую проделали мы все, огромна. Из одиннадцати человек, которые ходили на эти занятия, девять стали призерами или победителями. Мы читали и анализировали тексты, снова много-много читали, потом читали дома. Практику я уже нарабатывала с репетитором, что-то отдавала на проверку Антону Алексеевичу. 

— Доводилось ли тебе общаться с Татьяной Геннадьевной Кучиной, председателем центральной предметно-методической комиссии по литературе? 

— Конечно! Она потрясающая. В мой первый год, когда нам только сообщили баллы, я вышла из кабинета вся белая, не зная, хорошие это баллы или плохие. Встретила в коридоре Татьяна Геннадьевну. Она увидела мое лицо и спросила: «Сколько?» Я ответила, что 93. «Все хорошо», — сказала и пошла дальше. 

Когда я была в одиннадцатом классе, средний балл заметно снизился. Мне был важен отзыв Татьяны Геннадьевны, потому что мой результат казался слабоватым — 78 баллов. Она подняла брови и с уважением покивала. В тот год я стала победителем.

Разбирая работы, Татьяна Геннадьевна рассказывала о забавных ошибках, это называется «Треш-контекст». Самое удивительное, что автор работы, которая попала в «Треш-контекст», все равно может получить диплом. Не всегда это ошибки по неведению, иногда попадаются описки, точечные фактологические ошибки. 

— По твоему опыту, стоит ли идти на разбор? Я знаю ребят, которые выходили оттуда в слезах, понимая, что направление мысли не совпадает.

— На разборе бывает страшно, больно, досадно. Если ты примерно угадал пласты, уже хорошо. Но бывает, что точечные наблюдения, которые не совпадают с наблюдениями проверяющих, показывают твое мировоззрение и твой уникальный подход. Это тоже ценят. Разборы, кстати, смотрела даже моя мама, и Татьяна Геннадьевна с тех пор ее любимица.

— Ты стала победителем с 78 баллами, а с 93 была призером. Задания были такими трудными? Что произошло?

— Для анализа нам дали стихотворение Иннокентия Анненского. Все время были современные поэты, а тут вдруг Анненский. Это в три раза сложнее! Его контекст — то, что было до Серебряного века. И еще у него не такие заумные стихи, как у современных авторов. 

Современная поэзия хороша тем, что при ее анализе даже самые несвязные вещи можно связать и доказать. А у Анненского все более классическое. Если он пишет: «И стойко должен зуб больной // Перегрызать холодный камень», это о сложности жизни. И ты понятия не имеешь, что здесь еще анализировать. Наверное, лирическому герою тяжело жить, если он ассоциирует свою жизнь с больным зубом…

— Тем не менее ты все равно стала анализировать поэзию. Почему не прозу? 

— Я человек поэзии, деталей, маленьких радостей. Проза, как мне кажется, для людей, которые любят масштаб. Анализируя прозу, ты намного меньше обращаешь внимание на пунктуацию, паузы, музыкальность, тебя больше интересуют мотивы, сюжет, структура. 

На сборах один преподаватель упорно заставлял нас анализировать прозу. И даже если ты любишь поэзию, даже если ты совсем не умеешь анализировать прозу, все равно ты каждый год приходишь на пару и анализируешь прозу. В девятом классе он меня жутко ругал, в десятом начал ставить плюсики, а в одиннадцатом показал мою работу как пример. Это был челлендж, но больше я прозу не анализировала. 

«Могу заблудиться во дворе»

— Ты сегодня часто говорила о поддержке в семье. Чем занимаются твои родители?

— Мама переводчик с английского, а папа переводчик с немецкого. Мама вообще очень заботливый и поддерживающий человек, она меня вдохновляет. Если бы я не хотела чем-то заниматься или поняла, что на меня это давит, она бы первой попросила остановиться. 

Папа поддерживает по-своему. Он меня везде возит, потому что я в трех соснах могу заблудиться. А еще я тотально невнимательная. Если мне надо куда-то поехать или выверить данные в документах, он мне поможет. 

— «Невнимательная». Человек, который любит искать детали в стихах. 

— Это другое. Я могу заблудиться во дворе. Или поставить не ту цифру.

— Что еще было в твоей жизни, помимо олимпиады, за эти три года? Даже когда ты идешь в театр, ты все равно как бы к ней готовишься…

— Дружба. В гимназии я наконец нашла людей своего склада, с той же Валей мы много общались и ездили на Всерос. Она дважды стала призером, а сейчас учится в Вышке на филологии. 

Еще были несчастные влюбленности. Кстати, это тоже помогло на олимпиаде. Я писала стихи, чтобы выплеснуть эти эмоции, тем самым совершенствуя свои познания в стихосложении (смеется). Иногда писала пародии на классиков, и это помогало их лучше понять. 

«Без психолога на олимпиаду точно идти не надо»

— Итак, ты обладатель трех дипломов Всероса. Остается сдать русский и математику, чтобы тебя выпустили из школы. Как ты к ним готовилась? 

— В десятом классе я сдала русский на 97 баллов. 

— Зачем в десятом?

— Потому что я думала, что в одиннадцатом сойду с ума. Я планировала победить. Точно знала, что расшибусь, но возьму диплом. Поэтому предполагала, что времени на ЕГЭ у меня не останется и я буду сильно переживать из-за того, что все мои товарищи получат высокие баллы, а я мысленно не сделаю себе скидку и буду корить себя за низкие. И хотя эти баллы мне потом не понадобятся, у меня все равно будет ощущение неполноценности.

Поэтому я решила облегчить себе задачу. Но больше никакие ЕГЭ, кроме базовой математики (сдала в одиннадцатом классе на пятерку), я не сдавала. Я разрешила себе так сделать. После каждой олимпиады я сильно выгорала. Часть весны и лета я лежала на диване, не вставала. Здесь очень помогал психолог. Без психолога на олимпиаду точно идти не надо. 

— Серьезно? 

— Если ты чувствительный человек, да. Есть люди стрессоустойчивые. Не уверена, что их много в литературной среде, потому что литература — это про эмпатию и чувства. У нас были психологи в сборной: целых два, в любое время доступные. С ними можно было поговорить не только об олимпиаде, но и о своих личных переживаниях. В нашей гимназии тоже есть замечательный психолог, я до сих пор иногда к ней езжу. Меня к ней привел Антон Алексеевич. 

— Ты выгорала, у тебя хрупкая душевная организация, но ты все равно каждый год была готова себя подвергать такому стрессу. 

— Я абсолютно сознательно была готова к этому похмелью. На олимпиаду приезжает столько людей со всей страны, ты путешествуешь по России, проживаешь эмоции, которые вряд ли получишь где-то еще. Ощущение азарта, желание победы…

Поэтому так сложно и оказалось после выпуска. С одной стороны, мне хочется и чувства победы, и азарта, достигаторства, карьерной лестницы, а с другой — филологии.

Медведь и пингвин, которые не встретятся

— Ты выбрала рекламу в Высшей школе экономики, проучилась почти год, а теперь хочешь перейти на филологию. Что случилось?

— Это мои муки с самого детства. Я мечтала стать писателем, первые стихи писала еще в детском саду. Потом, в средней школе, поняла, что писатели в большинстве своем не зарабатывают, если они не Дарья Донцова. Еще чувствовала, что, возможно, у меня не хватает таланта, чтобы стать бриллиантом, или мне до этого расти и расти. Надежда всегда есть, не отрицаю. 

Я стала искать что-то близкое к литературе, но не писательство. Думала о журналистике. Пошла в «Школу юного журналиста» при журфаке МГУ. Поняла, что мне нравятся лекции по литературе, но не лекции по введению в журналистику. 

На следующий год я уже рассматривала рекламу в Вышке, ходила на открытые лекции туда. Но открытые лекции — это абсолютно не то, что будет потом. Это самое интересное от представителей профессии. Я быстро поняла, что мне сильно не хватает фундаментальных наук, не хватает литературы. 

— Это большая проблема: часто выпускники, которые искренне любят филологию, потом не понимают, к чему эту любовь приложить на практике и как зарабатывать на жизнь. 

— Да, поэтому кто-то выбирает журналистику, рекламу. Мое желания достигать и моя чуткость пока не сходятся ни в одной сфере, кроме олимпиадной литературы. Это как медведь на Северном полюсе и пингвин на Южном, они не могут встретиться. Можно на кораблике олимпиады доплыть от одного до другого, но соединить их никак нельзя. 

Поэтому хочется найти сферу, которая в этом поможет. Сфера, в которой я счастлива, — это филология. Реклама — это не совсем мое. Может быть, я приду туда работать, но когда уже буду знать, что взяла для своего образования все, что мне хочется взять. 

У нас нет литературы, зато есть высшая математика, аналитика, экономика, анализ данных… Нет, это не все математические дисциплины. В общем, из всего мне нравится только экономика, опять же благодаря преподавателю. А еще философия. Преподаватель соглашалась отойти от античных мыслителей к Гомеру и рассказать нам про «Илиаду» и «Одиссею». Нередко мы с ней устраивали настоящие литературные дискуссии.

— В какой момент ты поняла, что пора прощаться с рекламой? 

— Знала это с самого начала. Пришла 31 августа знакомиться с одногруппниками и вернулась домой в слезах, потому что эти люди были совсем не похожи на моих единомышленников и ценности, которые преподносит это направление, отличаются от моих. Я подумала, что если нет глубокой работы с текстами, но есть их написание, есть проекты, то это сносно. 

Напряжение копилось, и копилось, и копилось. Я хорошо закрыла полугодие и даже вошла в топ-15% рейтинга, хотя он был мне не нужен. Правда, он меня радовал — хоть какое-то достигаторство. 

Я отрезала любые мысли о филологии, потому что меня тянуло жутко! Сейчас приняла решение, что да, как минимум образование в сфере филологии я получать буду. Как потом работать, останусь ли я в науке, вернусь ли в рекламу, не знаю. 

— Ты решила переводиться или перепоступать?

— Хотела бы перевестись, но решение не за мной, а за академическим руководителем. Если мне перезачтут часть дисциплин и я закрою академическую разницу, я буду счастлива и смогу учиться с Валей. А если нет, придется перепоступать. 

Какой вуз выбрать в этом случае, не знаю. Хочу посоветоваться со всеми, кому доверяю. В одиннадцатом классе я не слушала никого. Преподаватели в сборной и в гимназии говорили: «Маша, нет! Маша, ты филолог. Маша! Куда ты?» Но я видела себя среди достигаторов, это было мое первое сознательное решение. Дорешалась (смеется). 

— На филологии может быть сложнее, чем на рекламе.

— Да. За шесть пар по греческому они уже читают маленькие тексты. Я пришла вольным слушателем на первую лекцию с во-о-от такими глазами: «А мне это тоже придется сдавать?» В общем, любопытно.

— Тебе придется учить греческий самостоятельно. 

— Да. По крайней мере, за те шесть пар.

— Ты к этому готова? 

— Конечно! Греческий — это же какое-то чудо. Звуки греют душу. Если я постараюсь, то через год или два смогу читать Гомера в оригинале. Это моя мечта. 

«Люблю как Маяковский»

— Как тебе кажется, твоя чуткость, чувствительность — это сила или слабость? 

— В литературе — всегда сила. Понять текст намного легче, если у тебя есть способность или навык понимать людей, потому что авторы тоже люди, у них есть свои ценности, свои взгляды. 

— А в жизни? 

— Если бы я пошла в бизнес, это было бы моей слабостью. Важно не забывать про себя, имея такую особенность. Легко уйти в альтруизм, а рано или поздно это аукается.

— Что ты ценишь в людях? 

— Эмпатию, разум, либеральность, открытость новому, способность слышать и прислушиваться, потому что в диалоге важнее всего возможность быть услышанным и принятым. Способность принимать тоже очень ценю. 

— То есть тебе приходилось сталкиваться с непринятием? 

— Такие ситуации были, но это личное. Могу сказать, что мое близкое окружение меня принимает и поддерживает — и мама, и друзья. 

— У тебя солидный культурный багаж. Любопытно, какие образы из мировой культуры тебе близки.

— Временами я вижу себя в Маргарите, причем иногда в Маргарите из «Фауста». Драматичность Катерины из «Грозы» — то, что мне совсем в себе не нравится, но все-таки присутствует. Наверное, я люблю как Маяковский. А еще как Гумилев: «Моя любовь к тебе сейчас — слоненок».

— «Пройду, любовищу мою волоча»?

— «Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал… Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи!» Наверное, в Маяковском я вижу свой разрыв между чувствительностью и способностью рвать и метать, между силой и чуткостью, нежностью к другим людям. 

Фото: Юлия Иванова