«При мне теперь неудобно жаловаться». Мама двух девочек с аутизмом — о том, почему не хочет быть героиней
«Какие аденоиды, когда у человека такие проблемы»
Мне кажется, с родителями особенных детей иногда бывает тяжело общаться.
Я представляю, как подруга рассказывает, что ее ребенок опять простудился, хотя только вчера вышел в детский сад после трех недель с температурой, и вдруг осекается, вспомнив, что у меня вообще-то две дочки с аутизмом. Какие могут быть аденоиды, когда у человека такие серьезные проблемы?!
Наверное, мне нужно будет ее успокоить, объяснить, что она тоже имеет право уставать, а я не считаю ее переживания недостаточно значительными на фоне своих.
Но я так не хочу, чтобы величие и святость страдания настолько придавили собеседника, что он перестал бы рассказывать о собственных неприятностях. Чтобы при мне было неудобно жаловаться на мужа, обсуждать неудачный маникюр, переживать из-за лишних килограммов или рассказывать, что в новом сезоне любимого сериала сценаристы окончательно сошли с ума.
Ведь все это тоже составляет нашу жизнь.
Иногда именно возможность поговорить о чем-то, не имеющем отношения к детям, врачам и обследованиям, помогает мне вспомнить, что я существую не только в качестве особенной мамы.
У меня четверо детей, у старшей и младшей дочерей аутизм, и, конечно, это влияет на многое. Мне приходится учитывать их особенности, принимать решения, которые другим родителям даже не приходят в голову, думать о будущем и иногда отказываться от того, что раньше казалось совершенно естественным. Но еще я очень боюсь, что однажды это станет единственным, что обо мне можно рассказать.
Ребенок, рядом с которым нельзя посмеяться
Еще мне страшно, что в какой-то момент мои дети превратятся для окружающих в неприкасаемых, с которыми не происходит ничего смешного, потому что все в их жизни обязательно должно быть трудным, серьезным и требующим сочувствия.
Я расскажу какую-нибудь забавную историю про младшую дочку, а собеседник вместо того, чтобы засмеяться, посмотрит на меня с выражением глубокой печали и осторожно спросит, что об этом думает наш врач. Как будто любое поведение ребенка с аутизмом нужно немедленно рассматривать с точки зрения коррекции, а не просто как часть его характера, привычек или детского представления об устройстве мира.
Мне вообще кажется, что в жизни особенных детей иногда становится слишком много взрослых, которые постоянно что-то в них оценивают. Как ребенок посмотрел, что сказал, насколько правильно отреагировал, удалось ли ему выполнить задание и можно ли считать это прогрессом. Даже радостное событие легко превращается в повод обсудить положительную динамику.

Но я хочу видеть в своих дочках не только детей, которым нужна помощь. Они могут быть смешными, упрямыми, хитрыми, нежными, иногда ужасно неудобными, как и остальные дети. Мне хочется смеяться над их шутками, сердиться из-за разбросанных вещей, удивляться их рассуждениям и рассказывать друзьям забавные случаи, не превращая каждую историю в очередной выпуск медицинской аналитической передачи.
И мне совсем не хочется, чтобы жизнь двух других моих детей тоже оказалась подчинена этой серьезности. Чтобы им с раннего детства пришлось усвоить, что у нас в семье есть настоящие трудности, а их собственные переживания на этом фоне не так уж важны.
Ваня и Вика, средние дети, имеют полное право страдать из-за сломанной игрушки, ссоры с другом или того, что я первая нажала на кнопку лифта. Я могу считать их проблемы решаемыми, но не хочу, чтобы дети чувствовали себя обязанными быть счастливыми и беспроблемными только потому, что их сестрам приходится сложнее в некоторых обстоятельствах.
И уж точно мне не хотелось бы, чтобы все четверо однажды начали вспоминать свое детство как годы, пронизанные каким-то глубинным, не поддающимся осмыслению страданием.
Когда тебя уважают за боль
Я думаю, что в ощущение собственной трагедии очень легко провалиться, особенно когда обстоятельства действительно дают для этого достаточно оснований.
Сначала ты просто пытаешься справиться с происходящим, разобраться в диагнозах, найти подходящих специалистов, организовать жизнь семьи так, чтобы у каждого ребенка было все необходимое. Иногда устаешь настолько, что уже не остается сил думать о себе, а иногда начинаешь завидовать людям, которым не приходится постоянно учитывать столько обстоятельств. А потом замечаешь, что окружающие относятся к тебе с каким-то особенным уважением.
Тебе говорят, какая ты сильная, как много выдержала, как удивительно справляешься со всем этим.
Иногда даже незнакомые люди смотрят на тебя так, будто ты совершаешь ежедневный подвиг, хотя в этот момент ты просто пытаешься уговорить ребенка надеть ботинки.
И постепенно ты сама начинаешь проникаться к себе уважением именно за перенесенную боль.
Мне кажется, в этом есть большой соблазн. Если раньше ты не находила в себе ничего особенно ценного, то теперь появляется совершенно понятное основание считать себя достойным человеком. Ты многое пережила, многое продолжаешь выдерживать, не бросила детей, не отказалась от ответственности, научилась справляться с тем, о существовании чего раньше даже не подозревала.
Наверное, все это и правда достойно уважения. Я не обесцениваю труд родителей, которые каждый день делают для своих детей невероятно много, часто без достаточной помощи и поддержки. Но меня пугает возможность однажды обнаружить, что я уважаю себя исключительно за страдание, а собственная боль стала самым важным моим достижением.
Ведь тогда получается, что чем тяжелее моя жизнь, тем больше у меня оснований собой гордиться. И если однажды станет легче, если я начну больше радоваться, меньше переживать и вообще перестану воспринимать происходящее как бесконечное испытание, то словно лишусь чего-то очень важного.

Если бы меня попросили выбрать архетип, который лучше всего описывает мое отношение к жизни, я бы, наверное, выбрала Шута. Мне всегда нравились люди, способные замечать смешное даже в довольно неприятных обстоятельствах.
При этом жизнь с четырьмя детьми, двое из которых имеют особенности развития, как будто предполагает совсем другую роль. Мне полагается быть серьезной, терпеливой, мудрой, немного печальной женщиной, которая многое поняла о жизни благодаря испытаниям и теперь смотрит на мир с особенной глубиной. Желательно еще говорить тихим голосом, никогда не раздражаться по пустякам и относиться ко всем неприятностям с философским спокойствием.
Но я не уверена, что хочу становиться такой женщиной.
Мне по-прежнему хочется смеяться над глупостями, сплетничать с подругами, покупать красивые вещи, переживать из-за собственной внешности и иногда вести себя совершенно несерьезно.
Я не считаю, что все это противоречит любви к детям или способности принимать сложные обстоятельства. Скорее наоборот, мне кажется важным сохранить в своей жизни место для того, что никак не связано с преодолением трудностей.
Возможно, кому-то со стороны это покажется недостаточно глубоким отношением к происходящему. Но я не хочу, чтобы мои дети однажды выросли с ощущением, что их появление на свет навсегда лишило маму права на легкость. И мне бы не хотелось, чтобы они сами научились воспринимать свою жизнь исключительно как преодоление.
Я понимаю, что старшей и младшей дочерям некоторые вещи могут даваться сложнее, чем другим детям. Возможно, им придется столкнуться с трудностями, от которых я не смогу их защитить. Но ведь это не означает, что их жизнь обязательно должна быть несчастной, а любое удовольствие нужно рассматривать только как короткую передышку между испытаниями.
Мне хочется, чтобы у них было как можно больше собственных радостей, интересов, смешных воспоминаний, чтобы они могли любить свою жизнь, даже если она будет сильно отличаться от той, которую я когда-то для них представляла.
И я не хочу заранее оплакивать их будущее только потому, что оно неизвестно.
Жить в голубом тумане тихой печали
Иногда мне кажется, что у родителей особенных детей есть довольно ограниченный набор общественно одобряемых ролей. Можно быть героической матерью, которая посвятила всю себя ребенку, можно быть сильной женщиной, которая вопреки обстоятельствам добивается невероятных результатов, можно стать человеком, который рассказывает окружающим, как страдание помогло ему переосмыслить жизнь.
Но мне не подходит ни одна из этих ролей.
Не хочу, чтобы люди, встречаясь со мной, первым делом вспоминали о наших семейных трудностях и подбирали слова, которыми можно выразить сочувствие.

И уж тем более мне не хочется постоянно поддерживать в себе ощущение античной трагедии, как будто все, что происходит с нашей семьей, имеет какое-то особенное, почти сакральное значение.
Ведь и у родителей обычных детей нет никаких гарантий, что все сложится именно так, как они задумали. Просто некоторые из нас узнают об этом немного раньше. Мне бы хотелось научиться жить с этой неопределенностью, не превращая ее в главное содержание каждого дня. Не проводить годы в голубом тумане тихой печали, даже скорби, как будто я присутствую на собственных похоронах, а вокруг стоят сочувствующие люди, которые смотрят на меня и периодически похлопывают по плечу.
В такой жизни, наверное, тоже можно найти определенное утешение. Но я боюсь провести ее именно так.
И еще мне хочется оставаться прежней собой, хотя я все чаще думаю, что той женщины, которой я была раньше, возможно, уже давно не существует. Наверное, невозможно пережить столько перемен и совсем не измениться. Я стала старше, тревожнее, узнала о себе и окружающих много такого, чего предпочла бы не знать, и некоторые вещи теперь никогда не будут казаться мне такими же простыми, как раньше.
Но между «остаться прежней» и «навсегда стать человеком, которому было очень больно» все еще есть настоящая я. Возможно, я уже никогда не стану той беспечной и легкой женщиной, которой была раньше. Но единственным результатом всех произошедших со мной перемен не станет способность достойно страдать.
Я надеюсь, что однажды мои дети будут вспоминать, как, несмотря на все трудности, мне нравилось быть их мамой, а наша жизнь была не только сложной, но и счастливой.