Психолог в летнем лагере. В чем признаются подростки

О чем дети в лагере рассказывают психологу

Однажды ко мне обратилась девочка. Внешне все было у нее хорошо абсолютно всю смену в лагере. А потом она внезапно пришла вся в слезах слезах и призналась, что три года назад у нее умерла мама. «С того момента, — говорила она, — я чувствую себя одиноко. Папа меня любит, заботится, всячески старается сделать так, чтобы я чувствовала его тепло, любовь, нежность, но маму мне никто не заменит».

Запросы, с которыми дети приходят ко мне сами, делятся на две глобальные темы. Первая – детско-родительские отношения. Она самая острая. 

Девочки 16-17 лет рассказывают, что им катастрофически не хватает внимания отцов.  Или что родители постоянно ссорятся друг с другом, а еще чаще — с самим подростком. 

Многие говорят про выбор вуза. Например, что подросток хочет в один, родители запланировали другой и настаивают на своем, не хотят даже слушать аргументы ребенка. Жалуются на ссоры, глобальное непонимание. 

Некоторые ребята болезненно переживают развод, появление отчима, или то, что отец ушел из семьи формально, то есть эпизодически появляется и «стал совершенно другим человеком». Помню, как одна девочка сказала: «Не узнаю больше папу».

Часто подростки рассказывают про физическое и психологическое насилие со стороны отцов. Были и те, у кого родители ушли из семьи, погибли, но от ребенка это по какой-то причине либо скрывают, либо демонстративно не обсуждают.

Вторая большая тема, с которой приходится разбираться, касается романтических отношений. Кто-то приезжает в лагерь и переживает, как сохранить любовь на расстоянии. Кто-то влюбляется прямо на смене и приходит делиться радостью, тревогой, неуверенностью. Задают  вопросы «что делать?», «а если я ему не понравлюсь?» 

Есть и третья тема, но ребята сами с ней никогда не приходят. Проблему, как правило, замечают вожатые, и сами инициируют встречу и общение с подростком. 

Речь о стыде. Стыде тела, например. Ребенок даже в жару ходит в огромных мешковатых вещах. Команда лагеря подозревает самоповреждения, а оказывается, что девочка стесняется фигуры и не может носить шорты. 

Был мальчик, который не мог сходить в туалет целую неделю. Хотел, но стеснялся, что будут запахи, звуки, боялся насмешек ребят в отряде. Другой парень не хотел участвовать в активностях, стыдился, что физически слаб и может подвести команду. Была девочка, у которой начались первые месячные, а она постеснялась попросить средства гигиены у вожатых и использовала туалетную бумагу. Так продолжалось, пока мама не позвонила сама вожатым и не попросила о помощи. Детям было просто стыдно обращаться с такими проблемами. 

«Из-за телефонов ребята мстили» 

У нас не было жестких правил по поводу гаджетов в лагере. Мы их не забирали, телефоны были с детьми с утра до ночи. Но после отбоя просили убирать их. А еще — не пользоваться на мероприятиях и во время еды. 

Но если ребенок просиживал всю ночь в телефоне или игнорировал активности, вожатые изымали гаджеты. И это была катастрофа. Родители звонили, требовали вернуть немедленно ребенку его собственность. И если одни ратовали за то, чтобы гаджеты в лагере оказывались недоступны,  другие кричали о нарушении прав ребенка. Когда у родителей такие полярные мнения, включаться и решать проблему вожатым и психологам непросто.

Фото: polina-zimmerman

Были ситуации, когда телефон оказывался у вожатых за какие-то провинности ребят. Некоторые дети без смущения пытались стянуть их прямо из комнаты вожатых. 

Однажды вообще была вопиющая ситуация, когда ребята решили отомстить коллективно. Вожатый объявил, что забирает телефоны у всего отряда. Дети тут же сговорились и каждый установил в своем телефоне будильник на строго определенное время: 2:00, 2:15, 3:00, 3:45, 4:15…  Вожатый не знал паролей, не мог отключить мобильники, поэтому пытка будильниками продолжалась всю ночь. 

«Она оголила руки и посмотрела мне в глаза»

У нас в отряде была девочка, которая терроризировала весь лагерь. Ее даже руководство побаивалось. Когда узнали, что она приезжает в новую смену, кто-то сказал: «Так, коллеги, держимся». 

Девочка за словом в карман не лезла, к себе никого не подпускала, доверительные отношения у нее сложились лишь с одним из сотрудников. Она всегда носила лонгсливы и даже в дикую жару не снимала толстовок. Конечно, мы подозревали порезы, но уверены не были.

Попала она ко мне в отряд, когда я впервые работала в лагере психологом. Одной из ключевых задач лагеря было психолого-педагогическое сопровождение, все ребята посещали тренинги. Эта девушка могла встать и уйти во время разговора, не отвечать, не выполнять задания. На тренингах демонстративно зачеркивала весь лист черной ручкой и сдавала в таком виде. 

В один день она села рядом со мной, молча оголила руку и посмотрела мне в глаза. В тот момент я поняла, что ей сейчас от меня не нужна жалость или дежурное «все будет хорошо», «бедняжка, как ты себя чувствуешь?» Ей нужен был честный разговор, как со взрослой, о том, что с ней происходит. 

Фото: liza-summer

Девушке было на тот момент полных 17 лет, через пару месяцев исполнялось 18. Она давно не была ребенком. Ей было важно, чтобы кто-то увидел ее боль без осуждения, отнесся как ко взрослой, которая пережила много непростых жизненных ситуаций. 

Мы поговорили. С того момента прошло 2,5 года, а я все еще изредка получаю от нее короткие теплые сообщения: «У меня все в порядке, я вспоминаю наши разговоры». Для меня это много значит. Это был мой первый опыт работы с темой самоповреждений и с подростком, который был настроен против меня.

«Дети не подозревают, что мы знаем о них все»

Вся наша работа завязана на сопровождении и непосредственном наблюдении за детьми. Вечерние «свечки» с психологами и вожатыми, ежедневные тренинги, мероприятия. Даже если ребенок сам не приходит с запросом, он все равно под нашим наблюдением.

Мы стараемся давать поддержку без давления. Ведем что-то вроде внутреннего учета: отмечали тех, за кем нужно следить с особым вниманием. Каждый вечер встречаемся с коллегами и курирующими нас опытными психологами, обсуждаем стратегии. Но детям мы не даем понять, что знаем про них все. Боимся спугнуть. Все разговоры всегда были аккуратными.

Помню, старший психолог собрала группу таких детей. Они, конечно, не знали, что они в «зоне риска». Для каждого придумали разную мотивацию, но все сводилось к одному — поучаствовать в психологическом кружке. Почти все согласились. Ходили не только на общие тренинги, но и на этот дополнительный кружок. Мы наблюдали и видели, как им это помогает.

Зачастую подросткам нужно вовсе не спасение, а принятие и возможность выговориться, быть услышанным: без стыда, осуждения, нравоучений. В лагере эта потребность становится особенно заметной, потому что вся боль у детей выходит наружу.

Король отряда 

Лагерь — это идеальное место, чтобы встретить свою первую любовь, причем неразделенную. Каждая новая смена — как отдельный сериал. Сразу скажу, что буллинга, травм из-за неразделенной любви или подобного на моей практике не было. Было другое.

В том отряде я была психологом. Он состоял из взрослых подростков — семнадцатилетних, почти восемнадцатилетних.

Был мальчик, который пользовался бешеной популярностью среди девочек. Причем не только в нашем отряде, но и в соседних. Парень это отлично понимал, наслаждался вниманием, ему оно было приятно. А девчонки из моего отряда, из разных комнат, не то, чтобы враждовали (это слишком громкое слово), но очевидная неприязнь на почве влюбленности в парня между ними была.

Фото: rdne

В одной комнате жила компания подружек, где симпатия к ловеласу возникла только у одной из них. Остальные ее поддерживали: «Давай-давай, действуй, ты ему точно нравишься». А во второй комнате парень нравился уже всем девочкам. Не могу передать, что там творилось: мало того, что между двумя комнатами идет вражда, так еще и внутри комнаты… Каждая из девочек пыталась привлечь внимание парня и злилась на соперниц.

Мне ничего не оставалось, как начать действовать. Конечно, я им не запрещала проявляться, но проводила индивидуальные беседы. Мы не обсуждали этого мальчика. Наши разговоры в основном касались темы самооценки, самоценности. И так или иначе девочки признавались в чувствах к парню, тут удавалось говорить  с ними про то, что ценность человека (конкретной девочки) не определяется тем, заметил ее этот мальчик или нет.

На групповых «свечках» мы с вожатыми однажды даже подняли тему здоровой конкуренции. Естественно, без имен. Но было заметно, как подростки активно откликнулись и начали задумываться о происходящем в их отряде.

«Встретились в лагере и думали — это навсегда»

Была и другая история. Познакомились ребята из соседних отрядов: мальчик и девочка. Везде старались быть вместе, держались за ручки, до отбоя хихикали. Окружающие это поддерживали, говорили, какая они милая пара. Ребятам казалось, что это навсегда, что это серьезно. Они еще и из одного города приехали.

Ребята делали вид, что друг друга не замечают. Но так как находились в одном отряде, это влияло на всех. И выбраться из этой ситуации было непросто.

Хорошо, что вожатым тогда у нас был парень. Он пообщался с мальчиком. А вожатая и я общались с девочкой. В итоге нам удалось сделать так, что ребята сохранили нейтралитет до конца смены, то есть их отношения не вылились в громкий конфликт.

Мы просто находились рядом. Никто не говорил, что все это пройдет и ерунда. Давали девочке выплакаться. Пошутить могли, что еще встретит на другой дискотеке кого-нибудь. Рассказывать мне это сейчас легко, но внутри ситуации было непросто.

И еще запомнилась одна девочка, в которую влюбился мальчик из отряда. Он красиво ухаживал, старался, не давил. А у нее, как оказалось, в родном городе был парень.

Она сама милая, вежливая, воспитанная, яркая. Ухажера не отвергала грубо, не принижала его чувств, не хихикала над ним. Каждый раз мягко, но уверенно отказывала. Говорила: «Ты хороший, мне приятно твое внимание, но не могу его принять, потому что мне дорог мой парень, и я не хочу, чтобы ему было больно». Спокойно, но мудро себя вела. Это было красиво и демонстрировало взрослость с ее стороны.

Для парня это, конечно, было больно, но никакой драмы, никаких обид. Просто первая серьезная грусть. А я как психолог их наблюдала, с обоими общалась и была спокойна за них.

«Парень пришел ко мне ночью в слезах»

Был один случай, наверное, самый запоминающийся на моей памяти. Произошел он буквально в мою последнюю  смену психологом.

Отряд детей 15–16 лет. Мальчик, любимчик девчонок. Все девочки из соседних отрядов по нему сходили с ума. Девочки из моего отряда поначалу тоже. Но потом как-то резко на него ополчились.

Пришли ко мне своим женским царством и говорят:

— Поговорите с ним, пожалуйста, сделайте с ним что-нибудь, это уже невозможно. Он хамит, грубит, невыносимо с ним общаться. И вообще переведите его в другой отряд, он нам все портит.

Фото: silverkblack

Я предложила им попробовать самим с ним пообщаться. Мы обсудили, как выстроить диалог. Выслушала их негодование, приняла и разделила их чувства, предложила стратегии решения конфликта. Поговорили, разошлись. 

Вечером сижу в комнате, время позднее. Стук в дверь. Открываю, а там стоит он. Такой, вроде бы, самовлюбленный, с короной на голове, но стоит и рыдает. Все лицо мокрое, красное. Я, если честно, испугалась. А он еще и дрожит, слова еле выдавливает. Пытается спросить: «Можно войти?»

Впустила его к себе, посадила, дала воды попить. Вроде успокоился. Мы с ним подышали. И тут он рассказывает, что только что состоялся у него разговор с девушками, где они все ему высказали. И одна из них сказала: «Ты ведешь себя не как мужчина…» И после этой фразы он еще больше начинает плакать.

Мы начинаем общаться, и оказывается, что фраза «ты не мужчина» для него триггерная. Когда-то отец (с матерью они в разводе) в порыве злости ударил сына и тоже сказал ровно эту фразу, которая парня сломала: «Ты не мужчина, а маменькин сынок».

Мальчик много лет уже маму не видел, живет с папой, с которым отношения совсем не хорошие. И тут эти девчонки, которым он вроде как безразличен, и они ему тоже безразличны, попадают в самое больное его место. Оказалось, что его высокомерие — это защитная маска и броня. А внутри комок страха, боли, обиды. 

На следующий день я была приятно удивлена. Он сам, без моих напутствий, подошел к девочкам и извинился, причем очень искренне, сказал, что был неправ. Девочки его простили, сами перед ним извинились.

И после этого он перестал быть в образе краша. Стал просто обычным классным мальчиком. Спокойно со всеми общался, без игры, без фальши. И девочки, как мне кажется, сами увидели, что под маской скрывался обычный нормальный парень.

Жизнь интроверта в лагере

Дети в лагере порой не столько тоскуют по дому, сколько по обыденности, привычному режиму и по тишине. У меня в отряде была девочка — яркий пример интроверта. Она не хотела участвовать ни в каких лагерных мероприятиях. Вообще было видно, как ей тяжело в отряде, как не хочется жить в комнате с другими девочками. Мы постарались поселить ее со спокойными соседями, но она уставала. Ей хотелось оставаться одной как можно чаще, но в лагере это почти невозможно.

Режим: подъем, зарядка, кружки, отрядные дела, тихий час. Все время кто-то рядом. А той девочке хотелось просто сесть, порисовать и никого не слышать. Но вместо этого она ходила по территории с наушниками и все равно оставалась среди людей.

Фото: olia-danilevich

Девочка-интроверт довольно часто говорила вожатой, что хочет домой. Я при этом знала, что дома у нее не самая благополучная ситуация. И в какой-то момент я поняла, что подросток хочет домой не к любящим родителям, любимому человеку или дорогой подруге. А просто потому, что только дома можно побыть одной. Догадалась об этом я не сразу.

В какой-то момент она начала жаловаться на сильную головную боль. Вожатая повела ее в изолятор, измерили температуру, давление. Врачи сказали, что все нормально, отправили в отряд.

Вечером происходит то же самое. Жалобы на невыносимую головную боль. Она даже сказала, что еще немного  и упадет в обморок. Призналась, что дома у нее никогда такого не было, а сейчас ей настолько плохо, что она больше не может терпеть. Вожатая попросила врачей оставить девочку на ночь в изоляторе, под присмотром медиков. Врачи согласились. В изоляторе почти никого не было, много свободных палат. И она осталась в палате одна.

Наутро вожатая приходит ее забирать, а девочка честно говорит:

— Мне сегодня ночью было так хорошо, как еще никогда не было в этом лагере. Пожалуйста, оставьте меня здесь до конца смены, если это возможно.

Мы поговорили с ней и оказалось, что ей не столько хотелось домой, сколько она мечтала, чтобы ее все оставили в покое. И единственный способ получить это в лагере — лечь в изолятор. Там не было соседок, не надо ни с кем разговаривать, никто ее не трогал.

«Не могу есть, когда на меня смотрят»

Тема еды в лагере — это не сериал, а отдельная киновселенная. Были у нас те, кому все равно было, что есть. Они налетали на завтрак, обед и ужин, будто едят в последний раз. Просили добавки, забирали у соседей, если те не хотели, и объедались. Другим же все было невкусно. Такие дети могли демонстративно капризничать. Но потом съедали даже то, что якобы не очень любят. А кто-то не мог справиться с собой.

Один случай произошел не в моем отряде, а у коллеги-психолога.

После нескольких дней разговоров со старшим психологом и старшим вожатым мы нашли небанальный выход: девочка стала есть всегда одна. Вожатая приводила ее кушать в столовую отдельно от всех, иначе она не притрагивалась к еде.

Была другая история. Девочка ела только ту еду, которую ей заранее подготавливала ее же вожатая. Если тарелку ставил кто-то другой, подросток к этой еде не прикасался. Все это еще и сопровождалось конкретными ритуалами. Если давали курицу, например, ножку или крылышко с кожей и косточками, девочка не могла трогать еду руками. Ей становилось неприятно. Она не могла притронуться и разделать птицу сама. И вожатая ей как маленькому ребенку очищала курицу, отделяла мясо от костей, аккуратно складывала, все лишнее убирала с тарелки. Делала все возможное, чтобы не оставалось никаких следов костей и кожи. Потому что даже от одного вида подростку становилось неприятно, и она могла отказаться от еды.

Нужно понимать, что лагерь — это место, где не только общий стол. Там все общее. И в такие условия часто попадают дети, у которых возникает тревога, когда на них смотрят, когда за ними наблюдают. Если процесс еды для ребенка какой-то интимный, эта тревога вырывалась наружу так сильно, что ребенка могло начать тошнить, он мог начать плакать. И вроде голоден, а пересилить себя не может.

«Мне до сих пор пишут дети из лагеря»

Морально мне было тяжело в каждую смену, особенно в первые, когда я ездила еще вожатой. Я в целом эмпатичный человек. Погружаясь в истории детей, у меня не получилось отделить мою работу (я приезжаю, дарю детям две недели радости и потом про них забываю) и их личность. 

Я сразу же привязывалась к детям. Продолжала держать с ними связь. До сих пор некоторые пишут, правда уже с запросами на психологическую помощь. Из серии: «Здравствуйте! У вас будет возможность сегодня созвониться? Надо кое-что обсудить». Естественно, я не всегда могу предоставить помощь сразу, но стараюсь держать дистанцию и одновременно по возможности выходить на связь, выстраивать диалог. Потому что понимаю, если ребенок спустя два года все еще пишет именно мне, возможно, ему просто больше не к кому обратиться.

Фото: pexels.com