«Девочка терроризировала весь лагерь, но мы не знали о ней правды». 7 историй от психолога

О чем дети в лагере рассказывают психологу

Однажды ко мне обратилась девочка. Внешне все было у нее хорошо абсолютно всю смену в лагере. А потом она внезапно пришла вся в слезах слезах и призналась, что три года назад у нее умерла мама. «С того момента, — говорила она, — я чувствую себя одиноко. Папа меня любит, заботится, всячески старается сделать так, чтобы я чувствовала его тепло, любовь, нежность, но маму мне никто не заменит».

Девочки 16-17 лет рассказывают, что им катастрофически не хватает внимания отцов.  Или что родители постоянно ссорятся друг с другом, а еще чаще — с самим подростком. Некоторые ребята болезненно переживают развод, появление отчима, или то, что отец ушел из семьи формально, то есть эпизодически появляется и «стал совершенно другим человеком». Помню, как одна девочка сказала: «Не узнаю больше папу».

Многие говорят про выбор вуза. Например, что подросток хочет в один, родители запланировали другой и настаивают на своем, не хотят даже слушать аргументы ребенка. Жалуются на ссоры, глобальное непонимание. 

Фото: olia-danilevich / pexels.com

Вторая большая тема, с которой приходится разбираться, касается романтических отношений. Кто-то приезжает в лагерь и переживает, как сохранить любовь на расстоянии. Кто-то влюбляется прямо на смене и приходит делиться радостью, тревогой, неуверенностью. Задают  вопросы «что делать?», «а если я ему не понравлюсь?» Получается, что бы ни происходило глобально в жизни ребенка, в лагере это подсвечивается сильнее.

Есть и третья тема, но ребята сами с ней никогда не приходят. Проблему, как правило, замечают вожатые, и сами инициируют встречу и общение с подростком. Речь о стыде. Стыде тела, например. 

Был мальчик, который не мог сходить в туалет целую неделю. Хотел, но стеснялся, что будут запахи, звуки, боялся насмешек ребят в отряде. Другой парень не хотел участвовать в активностях, стыдился, что физически слаб и может подвести команду. Была девочка, у которой начались первые месячные, а она постеснялась попросить средства гигиены у вожатых и использовала туалетную бумагу. Так продолжалось, пока мама не позвонила сама вожатым и не попросила о помощи. Детям было просто стыдно обращаться с такими проблемами. 

«Из-за телефонов ребята мстили» 

У нас не было жестких правил по поводу гаджетов в лагере. Мы их не забирали, телефоны были с детьми с утра до ночи. Но после отбоя просили убирать их. А еще — не пользоваться на мероприятиях и во время еды. 

Но если ребенок просиживал всю ночь в телефоне или игнорировал активности, вожатые изымали гаджеты. И это была катастрофа. Родители звонили, требовали вернуть немедленно ребенку его собственность. И если одни ратовали за то, чтобы гаджеты в лагере оказывались недоступны,  другие кричали о нарушении прав ребенка. Когда у родителей такие полярные мнения, включаться и решать проблему вожатым и психологам непросто.

Фото: helen1 / pexels.com

Были ситуации, когда телефон оказывался у вожатых за какие-то провинности ребят. Некоторые дети без смущения пытались стянуть их прямо из комнаты вожатых. 

Однажды вообще была вопиющая ситуация, когда ребята решили отомстить коллективно. Вожатый объявил, что забирает телефоны у всего отряда. Дети тут же сговорились и каждый установил в своем телефоне будильник на строго определенное время: 2:00, 2:15, 3:00, 3:45, 4:15…  Вожатый не знал паролей, не мог отключить мобильники, поэтому пытка будильниками продолжалась всю ночь. 

«Она оголила руки и посмотрела мне в глаза»

У нас в отряде была девочка, которая терроризировала весь лагерь. Ее даже руководство побаивалось. Когда узнали, что она приезжает в новую смену, кто-то сказал: «Так, коллеги, держимся». 

Девочка за словом в карман не лезла, к себе никого не подпускала, доверительные отношения у нее сложились лишь с одним из сотрудников. Она всегда носила лонгсливы и даже в дикую жару не снимала толстовок. Конечно, мы подозревали порезы, но уверены не были.

Попала она ко мне в отряд, когда я впервые работала в лагере психологом. Одной из ключевых задач лагеря было психолого-педагогическое сопровождение, все ребята посещали тренинги. Эта девушка могла встать и уйти во время разговора, не отвечать, не выполнять задания. На тренингах демонстративно зачеркивала весь лист черной ручкой и сдавала в таком виде. 

Фото: polina-zimmerman / pexels.com

В один день она села рядом со мной, молча оголила руку и посмотрела мне в глаза. В тот момент я поняла, что ей сейчас от меня не нужна жалость или дежурное «все будет хорошо», «бедняжка, как ты себя чувствуешь?» Ей нужен был честный разговор, как со взрослой, о том, что с ней происходит. 

Девушке было на тот момент полных 17 лет, через пару месяцев исполнялось 18. Она давно не была ребенком. Ей было важно, чтобы кто-то увидел ее боль без осуждения, отнесся как ко взрослой, которая пережила много непростых жизненных ситуаций.  

Мы поговорили. С того момента прошло 2,5 года, а я все еще изредка получаю от нее короткие теплые сообщения: «У меня все в порядке, я вспоминаю наши разговоры». Для меня это много значит. Это был мой первый опыт работы с темой самоповреждений и с подростком, который был настроен против меня.

Король отряда 

Лагерь — это идеальное место, чтобы встретить свою первую любовь, причем неразделенную. Каждая новая смена — как отдельный сериал. Сразу скажу, что буллинга, травм из-за неразделенной любви или подобного на моей практике не было. Было другое.

В том отряде я была психологом. Он состоял из взрослых подростков — семнадцатилетних, почти восемнадцатилетних.

Был мальчик, который пользовался бешеной популярностью среди девочек. Причем не только в нашем отряде, но и в соседних. Парень это отлично понимал, наслаждался вниманием, ему оно было приятно. А девчонки из моего отряда, из разных комнат, не то, чтобы враждовали (это слишком громкое слово), но очевидная неприязнь на почве влюбленности в парня между ними была.

Фото: rdne / pexels.com

В одной комнате жила компания подружек, где симпатия к ловеласу возникла только у одной из них. Остальные ее поддерживали: «Давай-давай, действуй, ты ему точно нравишься». А во второй комнате парень нравился уже всем девочкам. Не могу передать, что там творилось: мало того, что между двумя комнатами идет вражда, так еще и внутри комнаты… Каждая из девочек пыталась привлечь внимание парня и злилась на соперниц.

Мне ничего не оставалось, как начать действовать. Конечно, я им не запрещала проявляться, но проводила индивидуальные беседы.

И так или иначе девочки признавались в чувствах к парню, тут удавалось говорить  с ними про то, что ценность человека (конкретной девочки) не определяется тем, заметил ее этот мальчик или нет.

На групповых «свечках» мы с вожатыми однажды даже подняли тему здоровой конкуренции. Естественно, без имен. Но было заметно, как подростки активно откликнулись и начали задумываться о происходящем в их отряде.

«Встретились в лагере и думали — это навсегда»

Была и другая история. Познакомились ребята из соседних отрядов: мальчик и девочка. Везде старались быть вместе, держались за ручки, до отбоя хихикали. Окружающие это поддерживали, говорили, какая они милая пара. Ребятам казалось, что это навсегда, что это серьезно. Они еще и из одного города приехали.

А потом по классике: либо она улыбнулась другому, либо он потанцевал с другой на дискотеке. Все. Конец отношениям. Это была не просто обида, а полноценный конфликт. Ребята делали вид, что друг друга не замечают. Но так как находились в одном отряде, это влияло на всех. И выбраться из этой ситуации было непросто.

Хорошо, что вожатым тогда у нас был парень. Он пообщался с мальчиком. А вожатая и я общались с девочкой. В итоге нам удалось сделать так, что ребята сохранили нейтралитет до конца смены, то есть их отношения не вылились в громкий конфликт.

Фото: ron-lach / pexels.com

Мы просто находились рядом. Никто не говорил, что все это пройдет и ерунда. Давали девочке выплакаться. Пошутить могли, что еще встретит на другой дискотеке кого-нибудь. Рассказывать мне это сейчас легко, но внутри ситуации было непросто.

И еще запомнилась одна девочка, в которую влюбился мальчик из отряда. Он красиво ухаживал, старался, не давил. А у нее, как оказалось, в родном городе был парень.

Она сама милая, вежливая, воспитанная, яркая. Ухажера не отвергала грубо, не принижала его чувств, не хихикала над ним. Каждый раз мягко, но уверенно отказывала. Говорила: «Ты хороший, мне приятно твое внимание, но не могу его принять, потому что мне дорог мой парень, и я не хочу, чтобы ему было больно». Спокойно, но мудро себя вела. Это было красиво и демонстрировало взрослость с ее стороны.

Для парня это, конечно, было больно, но никакой драмы, никаких обид. Просто первая серьезная грусть. А я как психолог их наблюдала, с обоими общалась и была спокойна за них.

«Парень пришел ко мне ночью в слезах»

Был один случай, наверное, самый запоминающийся на моей памяти. Произошел он буквально в мою последнюю  смену психологом.

Отряд детей 15–16 лет. Мальчик, любимчик девчонок. Все девочки из соседних отрядов по нему сходили с ума. Девочки из моего отряда поначалу тоже. Но потом как-то резко на него ополчились.

Пришли ко мне своим женским царством и говорят:

— Поговорите с ним, пожалуйста, сделайте с ним что-нибудь, это уже невозможно. Он хамит, грубит, невыносимо с ним общаться. И вообще переведите его в другой отряд, он нам все портит.

Я предложила им попробовать самим с ним пообщаться. Мы обсудили, как выстроить диалог. Выслушала их негодование, приняла и разделила их чувства, предложила стратегии решения конфликта. Поговорили, разошлись. 

Фото: lesli-whitecotton / pexels.com

Вечером сижу в комнате, время позднее. Стук в дверь. Открываю, а там стоит он. Такой, вроде бы, самовлюбленный, с короной на голове, но стоит и рыдает. Все лицо мокрое, красное. Я, если честно, испугалась. А он еще и дрожит, слова еле выдавливает. Пытается спросить: «Можно войти?»

Впустила его к себе, посадила, дала воды попить. Вроде успокоился. Мы с ним подышали. И тут он рассказывает, что только что состоялся у него разговор с девушками, где они все ему высказали. И одна из них сказала: «Ты ведешь себя не как мужчина…» И после этой фразы он еще больше начинает плакать.

Мы начинаем общаться, и оказывается, что фраза «ты не мужчина» для него триггерная. Когда-то отец (с матерью они в разводе) в порыве злости ударил сына и тоже сказал ровно эту фразу, которая парня сломала: «Ты не мужчина, а маменькин сынок».

Мальчик много лет уже маму не видел, живет с папой, с которым отношения совсем не хорошие. И тут эти девчонки, которым он вроде как безразличен, и они ему тоже безразличны, попадают в самое больное его место. Оказалось, что его высокомерие — это защитная маска и броня. А внутри комок страха, боли, обиды. В тот момент он не справился со своими чувствами. 

На следующий день я была приятно удивлена. Он сам, без моих напутствий, подошел к девочкам и извинился, причем очень искренне, сказал, что был неправ. Девочки его простили, сами перед ним извинились.

И после этого он перестал быть в образе краша. Стал просто обычным классным мальчиком. Спокойно со всеми общался, без игры, без фальши. И девочки, как мне кажется, сами увидели, что под маской скрывался обычный нормальный парень.

Жизнь интроверта в лагере

Дети в лагере порой не столько тоскуют по дому, сколько по обыденности, привычному режиму и по тишине. У меня в отряде была девочка — яркий пример интроверта. Она не хотела участвовать ни в каких лагерных мероприятиях. Вообще было видно, как ей тяжело в отряде, как не хочется жить в комнате с другими девочками. Мы постарались поселить ее со спокойными соседями, но она уставала. Ей хотелось оставаться одной как можно чаще, но в лагере это почти невозможно.

Режим: подъем, зарядка, кружки, отрядные дела, тихий час. Все время кто-то рядом. А той девочке хотелось просто сесть, порисовать и никого не слышать. Но вместо этого она ходила по территории с наушниками и все равно оставалась среди людей.

Девочка-интроверт довольно часто говорила вожатой, что хочет домой. Я при этом знала, что дома у нее не самая благополучная ситуация. И в какой-то момент я поняла, что подросток хочет домой не к любящим родителям, любимому человеку или дорогой подруге. А просто потому, что только дома можно побыть одной. Догадалась об этом я не сразу.

В какой-то момент она начала жаловаться на сильную головную боль. Вожатая повела ее в изолятор, измерили температуру, давление. Врачи сказали, что все нормально, отправили в отряд.

Фото: liza-summer / pexels.com

Вечером происходит то же самое. Жалобы на невыносимую головную боль. Она даже сказала, что еще немного  и упадет в обморок. Призналась, что дома у нее никогда такого не было, а сейчас ей настолько плохо, что она больше не может терпеть. Вожатая попросила врачей оставить девочку на ночь в изоляторе, под присмотром медиков. Врачи согласились. В изоляторе почти никого не было, много свободных палат. И она осталась в палате одна.

Наутро вожатая приходит ее забирать, а девочка честно говорит:

— Мне сегодня ночью было так хорошо, как еще никогда не было в этом лагере. Пожалуйста, оставьте меня здесь до конца смены, если это возможно.

Мы поговорили с ней и оказалось, что ей не столько хотелось домой, сколько она мечтала, чтобы ее все оставили в покое. И единственный способ получить это в лагере — лечь в изолятор. Там не было соседок, не надо ни с кем разговаривать, никто ее не трогал.

«Не могу есть, когда на меня смотрят»

Тема еды в лагере — это не сериал, а отдельная киновселенная. Были у нас те, кому все равно было, что есть. Они налетали на завтрак, обед и ужин, будто едят в последний раз. Просили добавки, забирали у соседей, если те не хотели, и объедались. Другим же все было невкусно. Такие дети могли демонстративно капризничать. Но потом съедали даже то, что якобы не очень любят. А кто-то не мог справиться с собой.

Одна девочка отказывалась от еды в буквальном смысле. Она не капризничала, реально не могла есть. После нескольких дней разговоров со старшим психологом и старшим вожатым мы нашли не банальный выход: девочка стала есть всегда одна. Вожатая приводила ее кушать в столовую отдельно от всех, иначе она не притрагивалась к еде.

Фото: silverkblack / pexels.com

Была другая история. Девочка ела только ту еду, которую ей заранее подготавливала ее же вожатая. Если тарелку ставил кто-то другой, подросток к этой еде не прикасался. Все это еще и сопровождалось конкретными ритуалами. Если давали курицу, например, ножку или крылышко с кожей и косточками, девочка не могла трогать еду руками. Ей становилось неприятно. Она не могла притронуться и разделать птицу сама. И вожатая ей как маленькому ребенку очищала курицу, отделяла мясо от костей, аккуратно складывала, все лишнее убирала с тарелки. Делала все возможное, чтобы не оставалось никаких следов костей и кожи. Потому что даже от одного вида подростку становилось неприятно, и она могла отказаться от еды.

«Мне до сих пор пишут дети из лагеря»

Морально мне было тяжело в каждую смену, особенно в первые, когда я ездила еще вожатой. Я в целом эмпатичный человек. Погружаясь в истории детей, у меня не получилось отделить мою работу (я приезжаю, дарю детям две недели радости и потом про них забываю) и их личность. 

Я сразу же привязывалась к детям. Продолжала держать с ними связь. До сих пор некоторые пишут, правда уже с запросами на психологическую помощь. Из серии: «Здравствуйте! У вас будет возможность сегодня созвониться? Надо кое-что обсудить». Естественно, я не всегда могу предоставить помощь сразу, но стараюсь держать дистанцию и одновременно по возможности выходить на связь, выстраивать диалог. Потому что понимаю, если ребенок спустя два года все еще пишет именно мне, возможно, ему просто больше не к кому обратиться.