Рабыня Родопия, надпись на сосуде, упавшая стена и черные археологи. Аскольд Иванчик — о новых открытиях

Самая прекрасная женщина всех времен

— Говорят, что нет банальных надписей, а есть банальная интерпретация. Какую из недавних надписей, которую вы нашли, вам удалось небанально интерпретировать? 

— Самую интересную надпись, с которой мне пришлось иметь дело в последнее время, нашли турецкие коллеги во время наших раскопок в Турции, в городе под названием Парион; они мне ее дали для публикации. Надпись сделана на кратере — сосуде, который использовался для смешивания вина с водой. Там всего две строки, сохранившихся почти полностью (в каждой пропало только две-три первых буквы), поэтому она читается довольно просто: «Такой-то — сохранилось окончание имени — теосец подарил этот кратер Родопии». И всё. Однако из этой короткой надписи можно сделать много выводов. 

Во-первых, надпись очень ранняя, что видно по форме сосуда: 590–570-й год, таких в Греции всего две или три сотни. И это самая ранняя из до сих пор известных надписей в Парионе. Она сделана необычным алфавитом. Греки заимствовали свое письмо у финикийцев, но, поскольку Греция не была единой страной, а состояла из конгломерата городов-государств, в каждом из них этот алфавит стал развиваться по-своему. Так вот, эта надпись была написана особым алфавитом, для которого были аналоги только на Кикладских островах. Тем самым удалось подтвердить сообщения античных авторов, которые обычно ставились под сомнение, о том, что город Парион основан выходцами с Киклад, с острова Парос. Сама форма надписи позволила сделать открытие. 

Ну и второй, самый яркий вывод, — это, собственно, кому подарен этот кратер. Тут надо учитывать контекст. Сосуды для смешивания вина с водой использовались на симпосиях (на пирах). Если, в частности, почитать «Пир» Платона, где действие происходит во время симпосия, то станет ясно, что симпосий — мужское занятие. Женщины на симпосиях — это флейтистки, танцовщицы и гетеры. 

Соответственно, если девушке дарят кратер, это, скорее всего, означает, что она гетера, потому что приличным девушкам кратеры ни к чему. Итак, иностранец, выходец с Теоса, преподносит кратер женщине, с которой у него есть настолько тесный личный контакт, что такой подарок уместен. Кто же эта женщина? 

Аскольд Иванчик

Ее имя, как явствует из надписи, — Родопия. Конечно, я сразу вспомнил историю самой знаменитой греческой гетеры, которая носила то же имя. Геродот рассказывает, что в Греции не было ни одного человека, который не слышал бы имени Родопии. Ее имя вошло в пословицы — «красивая, как Родопис» (или Родопия, Родопида — это одно и то же имя). Она была рабыней некоего самосца Иадмона, который, к слову, владел еще одним весьма известным рабом по имени Эзоп. 

Так вот, рабыня по имени Родопия сначала была гетерой на Самосе, а потом, видимо, была продана другому греку, который ее увез в Египет, в Навкратис, чтобы она своим ремеслом зарабатывала для него деньги. Навкратис — город, куда со всего греческого мира съезжались для торговли с египтянами, поэтому там было много богатых людей. Там в рабыню влюбился уроженец Лесбоса по имени Харакс, причем влюбился так сильно, что выкупил ее на волю. Кстати, этот Харакс был братом знаменитой поэтессы Сапфо, благодаря которой мы эту историю отчасти и знаем. 

Но выкупленная на волю Родопия отказалась ехать на Лесбос со своим благодетелем. Она осталась в Навкратисе, за что Сапфо ее страшно проклинала. Еще бы, брат потратил семейные деньги, а бывшая рабыня отплатила черной неблагодарностью. 

В дальнейшем Родопия жила в Навкратисе, работала на себя и собрала такое состояние, что была по слухам похоронена под одной из египетских пирамид, которую то ли оплатила себе сама, то ли ей ее построили поклонники. Геродот, впрочем, говорит, что это пустые слухи, и опровергает их, но показательно, что они существовали. Зато доподлинно известно, что под конец жизни Родопия сделала богатое приношение в главное греческое святилище в Дельфах. Геродот его видел своими глазами, о нем также упоминает Плутарх, хотя к тому времени самого приношения уже не было, но место, где оно находилось, было известно.

— Как вы поняли, что это та самая легендарная Родопия, а не тезка?

— Сначала я подумал, что это именно так и что разные гетеры просто использовали имя своей знаменитой коллеги как псевдоним, и стал смотреть, как часто это имя встречается в текстах. Выяснилось, что не встречается. Родопия в силу своей исключительной популярности стала героиней греческих романов, вошла в пословицы, изображалась на вазах, но в реальной жизни никого так не называли. Это имя слишком искусственное — буквально «розоликая» — и слишком уж маркировано своей носительницей. Получается, что нам известно лишь две обладательницы этого имени: из надписи на кратере и из Геродота. При этом наша надпись датируется временем юности геродотовской Родопии, до начала ее бурной карьеры, когда это имя еще не было знаменитым. Так что тут единственный вывод: мы фиксируем этой надписью начало карьеры Родопии в городе Парион. 

Раскопки в Парионе

К тому же Геродот говорит, что она была фракиянка по происхождению, но на Самосе никаких фракийцев нет, а Парион как раз находился на границе с Фракией, и там было много фракийских рабов. Все факты складываются в пазл, из которого можно вывести, что в надписи на сосуде говорится о той самой знаменитой гетере, самой красивой женщине Греции всех времен. 

«Если археологу повезло, это значит, что он хорошо подготовился» 

— Какие ощущения от таких открытий? Ощущаешь себя сыщиком или охотником?

— Ощущения — ого-го, надо же, не может быть! Тут главное не придумывать, а идти за материалом, потому что такую историю и не придумаешь. Археолог — это скорее сыщик, который расследует то, что произошло 2000 лет назад. Нужно сложить все данные, выявить противоречия и понять, что за ними стоит. Разобраться, кто врет и почему. 

— Кто в большей степени Пинкертон — историк, который работает с фактами, или археолог, который работает с артефактами?

— Оба занимаются расследованиями, обращенными в прошлое, но археология чаще использует естественно-научные методы. В западных университетах археология ранних бесписьменных периодов — вплоть до палеолита — часто изучается на естественно-научных факультетах. А археология античности изучает культуру, уже знавшую письменность, и это совершенно другая наука, синтетическая, для нее важны и тексты, и археологические данные. Я занимаюсь письменными источниками ничуть не меньше, чем материальными. Моя задача — соединить между собой материальные свидетельства и тексты. Для этого надо быть и историком, и археологом, и в какой-то степени лингвистом. 

— Какую роль в этой работе играет случайность? Пришел, копнул лопатой, нашел удивительное. 

— Если тебе вдруг повезло — значит, ты хорошо подготовился. Если начать копать просто у себя во дворе, то вряд ли повезет, хотя всякое бывает. 

Сначала проводят предварительную работу, выбирают перспективное место. Выбор зависит от того, ищешь ты новый памятник или копаешь на уже известном. При поиске нового памятника большую роль играет анализ космических снимков и аэрофотосъемки, которые сопоставляются с данными топографических карт, в результате чего выявляется место, где могло находиться древнее поселение. Там можно найти какие-то видные глазу следы дорог, каналов и стен. Этим занимается отдельная археологическая дисциплина, основанная на данных — remote sensing. 

Следующий этап — разведка, когда ищешь древний материал, лежащий на поверхности. Особенно удобно, если это распаханное поле, когда плуг снял верхний слой и выбросил на поверхность то, что лежит чуть глубже, либо русло реки, которая размывает почву и поднимает на поверхность материал из нижних слоев. Ты понимаешь, предполагается здесь памятник или нет. Так начались наши раскопки в Абхазии, которые продлились 7 лет. 

А если выбираешь место на том памятнике, который уже известен, — например, в античном городе, — там все зависит от того, что тебя интересует. Одно дело раскопки некрополя, другое дело — раскопки городских конструкций. Нужно детально изучать микротопографию и искать то место, которое по внешним признакам более всего соответствует тому, что хочешь найти. 

«Черные археологи — наши главные враги» 

— Как формируется международная команда археологов и кто ей дает разрешение на раскопки? 

— Прежде всего, это личные контакты. Ты сотрудничаешь с кем-то, кто хорошо тебе знаком и у кого хорошая репутация. Все-таки совместная работа в поле — куда более тесное сотрудничество, чем соавторство двух ученых, которые сидят в разных странах и пишут общую статью. Тут очень важны человеческие отношения. А что касается институциональных вещей, то в разных странах по-разному. Например, в России или Украине иностранец не может копать, имея лицензию на свое имя. Это всегда сотрудничество, подразумевающее участие в составе экспедиции местного исследователя. В Турции такое возможно, и многие большие памятники раскапывались иностранцами. Эфес копали австрийцы, Пергам — немцы, Ксанф — французы. Но и здесь гораздо удобнее и вообще лучше работать с турецкими археологами.

— Как они потом делят найденные сокровища?

— Это зависит от времени и от страны. В XIX веке на территории Оттоманской империи иностранец тоже должен был получить разрешение от властей, а дальше находки делились пополам. Представитель султана приезжал к начальнику раскопок, выделялись парные лоты, и каждый выбирал по очереди находки из нового лота. Шлиман, как известно, вывез троянское золото незаконно, утаив его от этой процедуры раздела (Генрих Шлиман (1822–1890) — немецкий археолог. — Примеч. ред.). 

Но уже давно вывоз древностей с территории страны — будь то Турция, Греция или Египет — категорически запрещен. Они остаются в государстве и обычно идут в наиболее значительный местный музей. Скажем, наш регион — это Троада, поэтому все находки отправляются в центральный Музей Трои. Как правило, раскопанные памятники становятся туристическими объектами и приносят стране деньги. В Эфес — который, кстати, копают уже без малого два столетия — приезжает до миллиона туристов в год. Часть найденного хранится на археологических базах, которые тоже имеют статус музея, но, поскольку это не публичная экспозиция, для доступа к ней нужно получать разрешение от министерства. 

— Получается, что все плюшки достаются стране, в которой ведутся раскопки, даже если она финансово в них не вкладывалась. Разве это справедливо?

— Главные плюшки — это все-таки научные результаты для тех, кто копает, и они остаются за автором раскопок. Для археолога нет никакой радости во владении объектом. Если у него появляется склонность к коллекционированию, это, как правило, означает профессиональную непригодность. Возникает конфликт интересов, археолог вступает в связи с коллекционерами, а где коллекционеры, там и расхитители памятников, и черные археологи — наши главные враги. 

Поезжайте в России на любой археологический памятник, который не охраняется круглосуточно. Вы обнаружите там ямки и ямы, а через некоторое время увидите человека с металлоискателем. Иногда это настоящие целенаправленные раскопки. Рынок древностей очень велик, спрос есть и в Швейцарии, и в Нью-Йорке, там проходят аукционы, публикуются каталоги, все поставлено на широкую ногу. Специалист с натренированным глазом может понять, откуда родом эти ценности, — из Турции ли, из Греции, из Египта, из России. Правительства с этим активно борются, иногда удается конфисковать находки у музеев, которые их купили. 

Например, было знаменитое дело «Лидийского сокровища» — находок из курганов, где хоронили знать государства Лидия в западной части Малой Азии (нынешней Турции). Эти курганы ограбили настолько стремительно, что полиция не успела вмешаться. В результате были вывезены уникальные вещи, тем более что на тот момент лидийская культура почти не была представлена в музейных экспозициях. Вся эта коллекция была продана в «Метрополитен». 

— И музей не спросил продавцов, откуда сокровище? 

— Ему ответили, что типа дедушка нашел на огороде. «Метрополитен», конечно, понимал, что дело нечисто, поэтому 20 лет эти вещи никому не показывали. А как только показали, турки заявили о своих правах. Музей вынужден был вернуть сокровище, потому что в суде дело было бы точно проиграно. По американским и европейским законам все, что вывезено с территории страны после введения ею запрета на вывоз, нелегально. Например, то, что вывезено из Египта до 1979 года, если не ошибаюсь, можно продавать и покупать, а все, что позже, — нельзя. Поэтому торговцы древностями подделывают не только вещи — и кстати, на рынке древностей подделок значительно больше, чем оригиналов — но и провенанс. Была случай, когда фальсификаторы наклеивали этикетки, имитирующие этикетки 20-х годов XX века. 

«Историк, попавший под колесо истории»

— В условиях политической нестабильности стало ли труднее договариваться о проведении раскопок?

— Когда началась ирано-иракская война, все раскопки на территории Ирака прекратились. Но даже и без открытых войн археология часто зависит от политики. Как только отношения между Турцией и европейскими странами ухудшались, начинались большие проблемы и с археологией. Когда Франция признала армянский геноцид, все самостоятельные французские экспедиции в Турции были остановлены. Когда случился конфликт с Австрией, раскопки в Эфесе были приостановлены на три года. Но личные контакты позволяют многое смягчить. 

— У вас был личный контакт с первым президентом Абхазии Владиславом Ардзинбой?

— Он был доктором исторических наук, хеттологом — специалистом по хеттским текстам. Когда я после университета пришел работать в Институт востоковедения, мы с ним три года проработали в одной комнате в отделе Древнего Востока. Для меня Ардзинба — трагическая фигура, потому что он совсем не хотел идти в политику, даже сопротивлялся этому, но каждый раз, на каждом повороте и перед каждым новым этапом, ситуация не оставляла ему выбора. Такая жертва рока, как в греческой трагедии.

С началом перестройки у него, как у многих из нас, началась счастливая профессиональная жизнь, завязывались контакты с коллегами во всем мире, он стал часто ездить на международные конференции. Но тут произошло печальное событие: умер директор Института гуманитарных исследований в Сухуми. Этот институт, как часто бывает в небольших республиках, еще с советских времен был важным центром национальной памяти и национального самосознания. Там собирали фольклорные тексты, материалы по истории языка и так далее. Нужно было срочно искать нового руководителя, причем непременно абхаза и доктора наук — гуманитария.

Этим требованиям удовлетворял только Ардзинба, и к нему потянулись делегации, которые стали уговаривать его переехать в Сухуми, а он сопротивлялся, как мог. Однажды, выйдя после очередных переговоров, он сказал: «Делать нечего, мне сказали, что если откажусь, то я не абхаз и путь в республику мне закрыт». Так он стал директором института, а значит, очень видной фигурой на местном уровне.

Его, конечно, выбрали депутатом на съезд народных депутатов, а там — в Верховный Совет СССР. Очень скоро освободилось место председателя Верховного совета Абхазии, куда его тоже выбрали, а затем эта позиция преобразовалась в президентскую. Потом ему пришлось вести войну, которой он совершенно не хотел, но не смог избежать. Колесо истории, к которому поневоле оказался привязан Слава Ардзинба, его и задавило. Он умер в 65 лет, относительно молодым, и последние десять лет тяжело болел. 

«Скучных надписей не бывает»

— Как во время раскопок отличить нужное от ненужного, понять, что вот это — ценность, а вот это — в отвал? 

— У нас ничего не идет в отвал, мы каждую находку фиксируем. А вот после обработки встает вопрос, что делать с найденным, ведь счет идет на десятки тысяч предметов. Что-то учитывается в статистике и выбрасывается, а вот диагностирующие находки, которые позволяют датировать слой, имеют установленное место происхождения, ученым важны. 

Например, в каждом античном поселении находят импортные амфоры. Художественной ценности они не имеют, зато позволяют сделать выводы о торговых связях. Конечно, сохраняются нетипичные вещи, и из них отбираются находки, достойные музейной коллекции. Остальное отправляется в хранилище.

Каждый артефакт по отдельности не несет существенной информации, но вместе они создают как бы сетевую структуру. Тем и вредны грабительские раскопки, что грабитель не учитывает контекста. Он выхватывает отдельный предмет, и, даже если это дорогое золотое изделие, 95% его ценности теряется. Это как вырвать страницу с красивой картинкой: и книга испорчена, и иллюстрация не имеет смысла. Научный подход позволяет для каждого предмета выявить связи. 

Тот же кратер с надписью, доказывающей существование реальной Родопии, имеет значение не сам по себе, а в своей привязке к городу Парион. Если бы эта вещь всплыла на черном рынке, то ее ценность была бы значительно меньше, да и вообще не было бы полной уверенности, что это не подделка. 

— Бывали ли еще случаи, как с кратером Родопии, когда ты что-то находишь и прямо не веришь себе?

— Поскольку я эпиграфист, то сердце у меня замирает, когда находятся надписи. Каждый раз, когда что-то новое и необычное, охватывают сильные чувства. 

— Но, как правило, написана хозяйственная скучища? «Столько-то мер зерна отдали за столько-то голов скота». Это не стихи, не любовные послания.

— «Столько-то зерна за столько-то скота» — я был бы счастлив найти такую надпись, потому что это большая редкость. Скучных текстов не бывает, даже надгробие, на котором только имя, может дать важную информацию. Стихи тоже встречаются, причем чаще это цитаты из художественных произведений, из того же Гомера. Как правило, это писалось на школьных уроках, многократно воспроизводилось, поэтому такого рода надписей мы находим много. 

А бывает, что сам пишущий порождает какой-то текст. Наиболее ранняя известная нам надпись на греческом языке была найдена на островке Питекусса — ныне Искья, в Неаполитанском заливе. Надпись на сосуде была сделана, видимо, во время симпосия и содержала следующее: «Я, кубок Нестора, приятный для питья. Того, кто из меня выпьет, сразу охватит страсть украшенной прекрасными венками Афродиты». Это такое низовое творчество, с отсылкой к знаменитому кубку Нестора из гомеровских поэм. Получается, что самый первый текст, который у нас есть, — это стихи. Греки с самого начала использовали свое письмо не для хозяйственных нужд, а для изящной словесности. 

В Северном Причерноморье, в городе Нимфей возле Керчи, в конце 70-х годов прошлого века удалось при раскопках обнаружить остатки упавшей стены при входе в святилище, которая была покрыта штукатуркой. Эту штукатурку собрали, восстановив поверхность почти целиком, и позже выставили в Эрмитаже. Она вся испещрена надписями. Людям было нечего делать, они сидели и корябали на стенке. 

Чего там только нет. И какие-то верноподданнические надписи с восхвалением царей; и сообщение, что мы прибыли на корабле таком-то сегодня вечером; и неприличные стишки; и даже весьма примечательный ругательный диалог. Эту перебранку до сих пор редко решаются переводить целиком, настолько она непристойна.

Такие надписи дают бесценный материал для лингвистов, потому что перед нами повседневный разговорный язык, который отличается от существующего параллельно с ним языка высокой литературы. И конечно, впечатляет то, что перед нами приоткрывается окошко в повседневную жизнь.

«Греческий и латынь — это хорошо, но нужно выучить восточный язык»

— Вы начинали как специалист по Месопотамии. Вы можете подойти в зале ассирийских древностей к глиняным табличкам, на которых что-то написано елочкой, и прочесть?

— Начинал я скорее как археолог. В детстве ходил в археологический кружок, был страшно увлечен и ради этого поступал в университет. Но уже на первом курсе я понял, что античную цивилизацию не поймешь без текстов. Греческий и латынь я стал изучать вместе с филологами. К моменту окончания университета я занимался и археологией, и античными текстами. Но никакого аккадского не предполагалось. 

С работой тогда было хуже, чем сейчас. В системе академии мест не было вообще, многие мои коллеги начинали карьеру с должности разнорабочего в Институте археологии и несколько лет грузили ящики. Мое будущее было тем более туманно, что у меня случился конфликт с комсомольской организацией, который закончился исключением из комсомола. Доучиться, к счастью, дали, но о рекомендации в аспирантуру и речи быть не могло. И вдруг в Институте востоковедения открылась ставка старшего лаборанта, то есть самая низкая. Нужно было срочно кого-то найти, а у начальства отдела Древнего Востока, где она появилась, своих кандидатов не оказалось. Они обратились в университет, нет ли там на примете неустроенного хорошего выпускника, и меня рекомендовали. Я как раз собирался в экспедицию, и за 10 дней до отъезда мне позвонили и спросили: «Хочешь?» Конечно, хочу! 

На работу меня брал знаменитый индолог Григорий Максимович Бонгард-Левин. Он сказал: «Греческий и латынь — это хорошо, но нужно выучить какой-нибудь восточный язык» — речь ведь шла об Институте востоковедения. Я придумал тему, где можно совместить знания классических текстов с восточными, и за четыре года выучил клинопись. Я был неплох в аккадском, когда писал кандидатскую, но потом у меня было два пути — продолжать заниматься ассирологией или вернуться в античность. Я выбрал второе. Уже лет 30 я аккадские тексты не читаю, поэтому сейчас в музее разберу только что-то самое простое. 

— Ваша семья разделяет ваши интересы? 

— С моей будущей женой мы оба учились на историческом факультете, а познакомились во время археологической экспедиции в Крыму, под Севастополем. Она непрофессиональный археолог, хотя до сих пор часто ездит со мной в экспедиции. Ее тема — эллинистический иудаизм, а диссертация была по Иосифу Флавию. Что касается детей, которых у меня трое, то довольно рано на вопрос, чем они хотят заниматься, они отвечали: «Только не история и не археология». У старших уже есть свои профессии, далекие от археологии, а младшая еще учится.

Фото: Юлия Иванова