«Раньше нравилось учить сильных, а теперь внимателен ко всем». Преподаватель химии Булат Курамшин

Иногда я выходил с тура в истерике

— Вы трехкратный победитель Всероса, золотой медалист Международной Менделеевской олимпиады и многих других соревнований. Какие ошибки на олимпиадном пути вам запомнились сильнее всего?

— У меня рядом был очень сильный соперник, парень из моей школы, который участвовал со мной практически во всех олимпиадах. И почти всегда оказывался выше в рейтинге. Для меня стало настоящей идеей фикс — обогнать его, но по-настоящему получилось только в одиннадцатом классе. Поэтому все свои результаты в девятом и десятом классах я воспринимал с горчинкой, даже если объективно они были очень хорошими.

В десятом классе я не прошел отбор на Международную олимпиаду, потому что практически в ноль завалил титрование. После этого шансов уже не осталось. На международку я попал только в одиннадцатом классе.

Когда мы смотрим биатлон, футбол или хоккей, мы прекрасно видим, что иногда человеку не хватает одного промаха или одного случайного момента до золота. В олимпиадах все точно так же.

И я понимаю, что в одиннадцатом классе между мной и тем парнем уже не было принципиальной разницы в уровне. Просто до этого удача чаще складывалась в его пользу, а потом — в мою.

— Что бы вы сказали нынешним олимпиадникам, которые переживают похожий опыт?

— Им сейчас объективно намного тяжелее, чем было нам десять лет назад. В этом году как раз исполняется ровно десять лет с моей международной олимпиады, и за это время все очень изменилось.

Во-первых, выросла конкуренция. Во-вторых, средний уровень подготовки стал гораздо выше. В-третьих, из-за этого сильно усложнились сами задачи. Они сейчас принципиально другие.

И я, кстати, сам в этом процессе участвую — пишу задачи для олимпиад. Получается такой замкнутый круг: одни олимпиадники вырастают и делают более сложные олимпиады для следующих.

Поэтому мне очень хочется, чтобы современные школьники относились к своим результатам спокойнее. Особенно когда им кажется, что они выступили плохо. Иногда человек объективно выступил отлично, но все равно считает себя провалившимся.

Я замечаю, что спокойнее всего к олимпиадам относятся не самые сильные дети, а скорее крепкие «середняки». Они заранее понимают, что не претендуют на абсолютный топ, поэтому воспринимают все проще: как получится, так получится. И это, наверное, самое здоровое отношение.

А вот сильнейшие школьники переживают ужасно тяжело. Они очень требовательны к себе, очень хорошо понимают собственный уровень и страшно ругают себя за любую ошибку.

Я и сам таким был. Помню ситуации, когда выходил с тура и буквально не мог разговаривать с родителями по телефону, потому что был в истерике из-за нерешенной задачи.

Мне всегда хотелось быть в чем-то лучшим

— Как начался ваш олимпиадный путь?

— В восьмом классе я перешел в 131-й физико-математический лицей Казани. Это довольно необычная школа. Ее директор тогда, как и сейчас, был химиком по образованию, хотя сам лицей физматовский. Поэтому нас, с одной стороны, очень серьезно нагружали математикой и физикой, а с другой — там была невероятно сильная олимпиадная химия. Во многом благодаря одному человеку, как раз директору.

Я был ребенком, которому всегда хотелось быть в чем-то лучшим. Но так получилось, что по-настоящему серьезным олимпиадником по математике и физике я не стал. А вот с химией получилось. На самом деле это довольно типичная история: многие олимпиадники приходят в предмет просто потому, что именно он у них лучше всего пошел.

— Почему не получилось с математикой и физикой?

— С математикой все довольно понятно. Настоящих олимпиадников по математике начинают растить очень рано иногда чуть ли не со второго класса. У них с детства кружки, серьезная подготовка, а у меня этого не было. Математика у меня всегда была сильной, но не на уровне топовых олимпиадников.

С физикой похожая ситуация. Ею обычно начинают серьезно заниматься уже в седьмом классе, а я тогда учился в обычной английской школе. Физику любил, конечно, но как хороший школьник-отличник, не больше.

А химия начинается именно в восьмом классе, и здесь все очень удачно совпало: я вовремя перешел в сильную школу, попал в правильную среду, и все закрутилось.

— Что именно вас зацепило в химии?

— Во-первых, у меня был дедушка-химик. Тогда он жил не в Казани, а в другом городе, но для меня он всегда был такой большой фигурой где-то на горизонте: профессор, химик-органик, серьезный человек, известный в своих кругах. Я его очень любил, и мне хотелось быть на него похожим.

Во-вторых, химия сама по себе невероятно красивая наука, особенно если у тебя хороший математический аппарат. 

Биология, физика в основном исследуют уже существующий мир. А химия способна придумывать объекты, которых никогда не существовало в природе, получать их, предсказывать их свойства. В этом есть что-то очень заманчивое.

— Сейчас вы уже сами преподаете олимпиадную химию. Что из собственного олимпиадного опыта вы используете как тренер?

— У любого олимпиадника остается целый набор собственных травматичных ошибок. Где-то формулу неправильно применил, где-то минус потерял, где-то структуру вещества неверно нарисовал.

И все это постоянно всплывает во время преподавания. Я прямо рассказываю ученикам: «Вот такую глупую ошибку я сам когда-то допустил. Пожалуйста, не повторяйте ее».

Я знаю человека, который из-за одного пропущенного минуса потерял первое место на Международной олимпиаде и стал вторым. Я часто привожу этот пример на занятиях по физической химии.

Из своего чаще всего вспоминаю тот самый проваленный практический тур в десятом классе, когда я из-за титрования потерял шанс попасть на международку.

Первые несколько лет мы были с учениками исключительно на «ты»

— Когда вы только начали преподавать, сложно было завоевать авторитет? Все-таки разница в возрасте с учениками была минимальной.

— Удивительно, но такой проблемы вообще не было.

Мне кажется, если ты не пытаешься специально изображать из себя великого авторитета, ученики это чувствуют. Они понимают, что перед ними человек, который не строит из себя кого-то сверхумного, а просто нормально разговаривает.

Первые несколько лет мы вообще были с учениками исключительно на «ты». Это была дружеская атмосфера.

Сейчас, конечно, уже появились «Булат Камилевич» и общение на «вы», особенно потому, что ученики понимают: перед ними уже преподаватель, который работает в Сириусе и в других серьезных местах. Но даже сейчас одиннадцатиклассники иногда спокойно переходят со мной на «ты».

— А как получилось, что вы закончили школу в шестнадцать лет?

— Я пошел в школу в шесть лет, а потом бабушка, которая работала учителем начальных классов в той же школе, решила за одно лето перевести меня сразу из второго класса в четвертый.

Мы занимались все лето, писали контрольные, и в итоге я попал в класс к собственной бабушке.

— Не было сложностей из-за того, что учитель — ваш близкий человек?

— Нет, она тогда уже была учителем с огромным стажем и совершенно спокойно ко мне относилась. Да и я всегда любил учиться и никогда не пытался пользоваться родственными связями.

— Что вас удивило, когда вы сами начали работать школьным учителем?

— Наверное, не удивило, а скорее расстроило количество формальностей в школьном образовании. Хотя я заранее понимал, что их будет много — все-таки видел, как работают мои учителя и бабушка.

Еще сильнее расстроило другое: даже в хорошем физмат-лицее большинству детей в целом не очень интересно учиться.

Мне казалось, что если я приду в школу, то смогу построить собственную систему преподавания, делать все по-своему. И надо отдать должное лицею,  мне действительно не мешали.

Но довольно быстро стало понятно, что реализовать все амбициозные идеи просто невозможно в том количестве часов, которое есть у школьного учителя. Химия у нас была не профильным предметом, часов мало, а рассказать хочется очень многое.

В какой-то момент я понял, что соотношение вложенных сил и результата не совсем оправдано, и решил сосредоточиться на других форматах преподавания.

Как я снял розовые очки

— Чем отличается отношение к преподавателю, который приходит как внешний тренер, и к штатному учителю?

— Когда ты внешний тренер, администрация заинтересована в твоей работе. А когда становишься штатным сотрудником, возникает ощущение, что уже ты должен быть заинтересован в школе.

Иногда из-за этого появлялись определенные разногласия. Они обычно решались нормально, но в какой-то момент я понял, что мне комфортнее оставаться именно внешним преподавателем и тренером сборной города.

— Как изменилось ваше отношение к школьному образованию и преподаванию химии за последние годы?
— Раньше у меня было довольно много идей о том, как можно улучшить школьное химическое образование. Мне казалось, что можно выстроить преподавание более глубоко, интересно, насыщенно. Но со временем я стал гораздо более скептически относиться к школьной системе в целом. Наверное, можно сказать, что я снял розовые очки.

Проблемы возникают буквально на каждом шагу. Со стороны учителей — это низкая мотивация, потому что труд в школе объективно недооценен. Из-за этого далеко не у всех есть силы и желание работать с одаренными детьми. Со стороны учеников проблема в том, что химия редко воспринимается как важный предмет: часов мало, преподают ее часто формально, поэтому интереса тоже немного. Получается замкнутый круг.

И я постепенно пришел к мысли, что школьное образование и олимпиадное, профильное образование — это все-таки разные сферы. Для них нужны разные подходы, разные навыки и даже разные преподаватели. Я сам очень ориентирован на сильных учеников и сложный материал, который выходит далеко за рамки школьной программы. Но такой подход невозможно масштабировать на обычный школьный класс, где у большинства детей просто нет такого интереса к предмету.

Олимпиадник может пахать по 8 часов в день

— Что, на ваш взгляд, отличает по-настоящему сильного олимпиадника от просто способного ученика?
— За годы преподавания я начал довольно хорошо чувствовать разницу между просто отличником и по-настоящему сильным учеником. Хотя сформулировать это в одном предложении сложно.

Во-первых, сильного олимпиадника отличает колоссальная работоспособность. Это человек, который способен пахать по восемь часов в день, если нужно,  и больше. Он умеет долго заниматься без моментального результата, читать сложную литературу, слушать много лекций, даже если часть материала скучна. Это очень редкое качество.

Во-вторых, есть еще то, что можно назвать интеллектуальной одаренностью. Причем она не специфически химическая. По-настоящему сильный химик по типу мышления мало отличается от сильного физика или биолога. Это способность очень быстро понимать материал, схватывать идеи буквально с первого объяснения и сразу применять их дальше — в задачах, в рассуждениях, в собственных идеях.

— Есть ли ученики, которыми вы особенно гордитесь?

— Да, конечно. Таких учеников довольно много, и среди нынешних, и среди выпускников.

Когда я только начинал преподавать, у меня была мечта: чтобы мой ученик выиграл серьезную международную олимпиаду. Первым таким учеником стал Олег Панфутов. Он взял серебро Международной Менделеевской олимпиады. Для меня это был очень важный момент. Я даже прилетел на награждение посмотреть, как ему вручают медаль. Тогда я впервые почувствовал, что у нас действительно получилось добиться большого результата.

Потом появилась следующая цель — медаль уже настоящей Международной олимпиады по химии. И таким учеником стал Никита Перов. Он два года подряд брал золото международной олимпиады, а сейчас учится в Казанском университете и уже сам преподает.

Но вообще я всегда подчеркиваю, что это никогда не заслуга одного преподавателя. В Казани над сильными олимпиадниками работает целая команда. Просто с какими-то учениками у тебя возникает особенно сильная связь, и потом ты понимаешь, сколько вместе было вложено сил.

Раньше мне было легче работать только с очень сильными учениками

— Как бабушкино воспитание повлияло на ваш характер?
— Очень сильно. Меня родители родили довольно рано, в непростое время, и большую часть детства со мной проводили именно бабушка и дедушка. Особенно бабушка.

От нее у меня появилась очень жесткая, догматичная модель мышления. Если я считал что-то правильным, то был уверен, что это универсально правильно для всех. Условно говоря: есть моя точка зрения и неправильная.

Причем это касалось не только бытовых вещей, но и идеологии, споров, общения с людьми. Я очень тяжело принимал чужую позицию.

Но вместе с этим именно от бабушки у меня появились и хорошие качества: заботливость, доброта, порядочность, внимание к людям. И за это я ей, конечно, очень благодарен.

— Как вам удалось изменить отношение к чужому мнению?

— Это был долгий процесс. Очень помогло то, что я начал жить отдельно, сменил круг общения, начал смотреть и слушать совершенно других людей.

Большую роль сыграли длинные интервью и публичные спикеры, которые умеют спокойно и уважительно рассуждать. И просто взросление тоже сыграло роль. Когда начинаешь жить среди очень разных людей, понимаешь, что невозможно все время существовать в режиме «я прав, остальные нет».

Сейчас эта черта у меня проявляется гораздо слабее, чем раньше. Раньше она буквально чувствовалась в каждом разговоре.

— Как изменилось ваше преподавание после этой внутренней трансформации?

— Наверное, оно стало более принимающим. Раньше мне было легче работать только с очень сильными учениками, и это было заметно.

Сейчас я стараюсь уделять внимание всем, даже если понимаю, что ученик слабее или медленнее усваивает материал. Стараюсь, чтобы каждый чувствовал поддержку и уважение.

Хотя любовь к сильным ученикам у меня, конечно, никуда не делась. Мне по-прежнему очень нравится работать с теми, кто быстро думает, задает сложные вопросы и искренне увлечен предметом.

— Как за эти годы изменилось ваше отношение к успеху?

— Раньше успех для меня был очень связан с достижениями учеников: медали, победы, международные олимпиады. Хотелось доказать что-то себе и окружающим.

Сейчас ощущение другое.

Поэтому теперь я преподаю скорее потому, что мне это действительно нравится. Мне интересно работать со сложным материалом и сильными учениками.

А амбиции постепенно смещаются в сторону науки. Сейчас я занимаюсь диссертацией и понимаю, что ближайшие годы хочу все больше времени отдавать лаборатории и исследованиям.

Фото из личного архива Булата Курамшина