«Смартфон дает то, чего хочет мозг». Как бесконечная лента и рилсы влияют на подростков

Нас похитили и затащили в виртуальный мир?

Сам собой возникает следующий вопрос: зачем? Зачем отказываться от мира ради какой-то симуляции? Зачем менять роскошь цветущего луга на хештег и селфи? 

Профессор Массачусетского технологического института Шерри Тёркл, которая много лет вела этнографические исследования, посвященные тому, как люди пользуются компьютерами, приходит к выводу, что особенно для тех, кто юн и чувствителен, экран служит щитом, за которым они прячутся от неловкости и недопонимания, свойственного социализации вживую. 

Даже если набирать сообщения в мессенджере с пулеметной скоростью, между получением послания и отправкой ответа все равно остается пауза, небольшой буфер. 

За это время можно продумать и при необходимости отредактировать то, что ты хочешь сказать. При очной встрече это невозможно. 

Кроме того, не нужно беспокоиться о языке тела, который, возможно, посылает какие-то не те сигналы или еще как-то тебя подводит. Общение через приложения снижает чувство незащищенности и повышает ощущение личного контроля. С телефоном ты чувствуешь себя как маленький волшебник страны Оз за своей ширмой. 

В своей книге «Эпоха надзорного капитализма» (The Age of Surveillance Capitalism) профессор Гарвардской школы бизнеса Шошана Зубофф, опираясь на обширные исследования, доказывает, в виртуальный мир мы попали не по своей воле. Нас похитили. 

Зубофф и  ее единомышленники видят в нас ничего не подозревающих жертв новой, социопатической формы капитализма — марионеток, которых корпорации дергают за ниточки неугомонными алгоритмическими пальцами. Мы уступаем свою свободу воли и действий обольстительным, читающим наши мысли устройствам, которые не выпускаем из рук. 

Всё это весомые доводы, но их недостаточно. Если еще раз вспомнить подростков, дорвавшихся до мессенджеров в 1990-е гг., мы не заметим у них никакой склонности прятаться за экраном, чтобы снизить эмоциональные тяготы социализации. Они улыбаются и смеются. Они отлично проводят время. В их мечущемся по экрану взгляде мы видим восторг от беспорядочного перепрыгивания между беседами, от веселой кутерьмы слов и символов. Они общаются со множеством друзей во многих комнатах одновременно. Чего еще желать? 

И хотя с утверждением Зубофф о манипулятивности социальных медиа не поспоришь (разработчики фильтрующих алгоритмов ленты — это настоящие Макиавелли от программирования), очень важно честно признавать и наше собственное соучастие. 

Нас не похищали против нашего желания. Мы не заложники со стокгольмским синдромом. 

Нам дают то, чего мы хотим, и с такой щедростью, что мы не можем удержаться и объедаемся. На фоне этого удовольствия манипуляция вторична и зависима от него. 

Интернет можно исследовать до бесконечности

Все млекопитающие  — искатели. Без стремления исследовать каждую подробность окружающей среды  — «от орехов до знаний», по выражению покойного нейробиолога Яака Панксеппа, — в дикой природе не выжить. 

Как писал Панксепп в своей классической работе «Аффективная нейронаука» (Aff ective Neuroscience), искательский инстинкт, основанный на активности отвечающего за удовольствие нейромедиатора дофамина и задействующий нейроны по всему мозгу, — это самое ненасытное из наших побуждений, превосходящее в этом смысле даже похоть. Если посадить крысу перед рычагом, подключенным к электроду, посылающему при нажатии электрический сигнал в  поисковый контур мозга, подопытный грызун будет дергать рычаг, «пока не свалится от изнеможения». 

Но крысам далеко до нас, людей. Как когнитивно одаренные млекопитающие, жаждущие стимуляции рассудка, и как млекопитающие высокообщественные, жаждущие социальных связей и статуса, мы жадно глотаем и новую информацию, и новые впечатления. Мы находимся в постоянном поиске свежей пищи для своей нервной системы. 

Материальный мир с его пространственно-временными ограничениями и множеством областей трения укрощает этот искательский порыв. Как только мы привыкаем к тому или иному месту, обстановке, окружению, новизна пропадает. Стимуляция со стороны среды слабеет, в сознании воцаряется покой, мысли начинают нас слушаться. Мы собираемся и сосредотачиваемся. Мы смотрим вглубь, а не вширь. 

Появляются возможности для художественного, научного и философского творчества. 

История цивилизации — это, помимо многого другого, история укрощения искательского инстинкта. 

Интернет, как не знающий себе равных аппарат стимуляции, нарушает это равновесие. Он создает среду, которую можно исследовать до бесконечности. 

Новое и свежее сыплется на нас со всех сторон. Вырвавшись из пределов материального мира, освободившись от пространственно-временных ограничений, мы уже не видим необходимости (а порой и не имеем возможности) выныривать из  потока сиюминутных ощущений. Мы впадаем в «экстаз коммуникации», как называет это Бодрийяр, где «вместо отраженной трансцендентности зеркала и сцены существует некая неотражающая, имманентная поверхность, на которой разворачиваются операции, — гладкая операциональная поверхность коммуникации». 

Бодрийяра тревожила не столько утрата реальности, сколько то, что с такой утратой мы теряем и надежду когда-нибудь эту реальность превзойти. Медиабизнес всегда потакал нашей страсти к поиску новой информации и впечатлений, стараясь извлечь из нее выгоду. 

Фото: magnific.com

Телевидение сносило стены гостиных, обеспечивая непрерывную смену интересных гостей и невиданных зрелищ в каждом доме. Оно дарило нам симулированный мир, изобилующий аудиовизуальными стимулами. Волю искательскому инстинкту теперь можно было давать не вставая с дивана. 

Однако ограничения все-таки сохранялись. Мы не могли сами оказаться внутри этой симуляции, и в передачах не освещалась наша собственная социальная жизнь. Кроме того, выходя из гостиной, мы оставляли позади и симуляцию с ее стимуляцией. 

Интернет поместил нас внутрь симуляции, сделав частью происходящего. С приходом социальных медиа мы стали уже не наблюдателями, а активными участниками шоу. 

Наконец, смартфоны дали нам возможность совсем не  выходить из симуляции. 

Конечная цель социальных платформ с самого начала заключалась в поиске новых, более действенных способов подсовывать нам что-то новое. Основные нововведения, сформировавшие интерфейс социальных медиа (функция «потяните, чтобы обновить», бесконечная прокрутка, свайпы в  разных направлениях, автоматическое воспроизведение), призваны облегчить и оптимизировать искательство. 

При этом алгоритмы гарантируют, что поиск не будет напрасным: даже если мы не ищем ничего конкретного, мы все равно наткнемся на желаемое. 

Освоившись на этом высоком уровне стимуляции, мы, как геймеры, хотим продвинуться на следующий, еще более высокий. Маховик инфляции стимулов раскручивается. 

Искатель никогда не получит удовлетворения. 

Реальный мир против тик-тока?

Непревзойденная способность тик-тока привлекать и  гипнотизировать пользователей (по  темпам роста он побил все рекорды среди медиа-платформ) коренится в доведении господствующих в наше время элементов интерфейса до обсессивно-компульсивной крайности. Отбросив все административные формальности (создание профиля, импорт контактов, вбивание ключевых слов в строку поиска), он с порога вводит пользователя в режим искательства. Стимулы льются нескончаемым потоком. 

Видеоролики не заканчиваются, каждый из них закольцован, вокруг мельтешат комментарии, постоянно обновляемая статистика, всякие анимированные финтифлюшки. 

Каждое движение пальца приносит не только новые зрительные впечатления, но и слуховые — из популярных песен выдраны самые хитовые фрагменты. Отказавшись от указания времени публикации, тик-ток делает все еще свежее. Ничто тут не устаревает. Генерируемая ИИ страница For You («Для вас»), известная у пользователей как FYP, угадывает желания смотрящего с жутковатой точностью. Как пишет один журналист, «алгоритм насквозь видит все ваши интересы и хобби, все когда-либо возникавшие у вас мысли». 

Фото: magnific.com

Интерфейс тик-тока — это тот же крысиный рычаг, но доведенный до совершенства. Реальному миру тягаться с  таким бесполезно. По  сравнению с запрограммированными наслаждениями виртуального реальный кажется унылым, медленным и, самое досадное, безжизненным. 

Наполняя каждое мгновение новизной и гипертрофируя любое ощущение, гиперреальность, как доказывал Бодрийяр, ощущается более реальной, чем реальность: «Переизбыток реальности уничтожает реальность».

Дизайнер видеоигр  Джейн Макгонигал, предвосхищая речи Андриссена о превосходстве виртуальной реальности, еще в  2011 г. отстаивала в своей книге «Реальность под вопросом» (Reality Is Broken) мнение, что, предпочитая виртуальное существование реальному, мы действуем рационально и в своих интересах: 

Обычный мир просто не предлагает таких тщательно продуманных развлечений, захватывающих задач и крепких социальных связей, как виртуальная среда. Действительность не мотивирует нас так же эффективно. Она не нацелена на максимальное использование нашего потенциала. Она не предназначена для того, чтобы делать нас счастливыми. 

Макгонигал права во всем, кроме максимального раскрытия потенциала и цели делать нас счастливыми. <…>

Выбраться из виртуального мира

Жизнь, состоящая из одного искательства, пуста. То, что мы сегодня считаем недостатками реальности (ее скупость на готовые сиюминутные развлечения, присущие ей периоды одиночества и скуки, ее трение и неэффективность), на самом деле открывает для нас возможности мира. Эти ее особенности заставляют нас искать и осваивать трудоемкие, сложно устроенные, но в конечном итоге приносящие все большую отдачу способы проводить время. 

Если вы учитесь играть на музыкальном инструменте, музыка будет стимулировать вас и дарить удовлетворение. Со временем она может стать профессией или призванием. 

Но само освоение этого навыка — процесс тяжелый и полный неудач, особенно на первых порах. Он подразумевает отложенное удовольствие, усилие без вознаграждения. Как объясняет философ Антон Барба-Кей, родителям не зря приходится преодолевать нытье и  скандалы, заставляя ребенка садиться за инструмент: 

Детей нужно уговаривать, направлять и удерживать, чтобы мотивировать на труд, в плоды которого они пока просто не в состоянии поверить. Дети не понимают, каким образом из нудной тяжелой работы могут получиться красота и мастерство. 

Родители должны ограничивать экранное время, иначе ребенок никогда не выпустит смартфон из рук. Нытье, если не истерика, начнется, если его отобрать. 

Парадоксальным образом смартфон, доказывает Барба-Кей,  — самый «естественный» из  инструментов, поскольку  не требует «методичного приучения». Он как влитой вписывается в структуру наших склонностей и побуждений. Даруемое им удовлетворение «первобытно». Но оно, однако, и мимолетно. <…> Попасть в виртуальный мир легко. Выбраться оттуда — совсем другое дело.