Среди его учеников — 50 призеров и победителей Всероса. Учитель химии Сергей Яшкин
«Самое трудное — работать с теми, кто проиграл»
— Вы уже много лет готовите своих учеников к Всероссийской олимпиаде школьников по химии. В чем ее особенность?
— Всероссийская олимпиада школьников — это сложное и вместе с тем интересное интеллектуальное состязание среди школьников в той или иной предметной области. Я в каком-то смысле выступаю тут как двуликий Янус. С одной стороны, я вхожу в состав Центральной предметно-методической комиссии Всероссийской олимпиады школьников по химии. Поэтому говорить о том, сложные задания или неадекватные, мне даже из корпоративных соображений не совсем удобно. Я состою в группе людей, которые эти задания одобряют.
С другой стороны, если смотреть на них с позиции школьного учителя, то, конечно, это сложно. Нужно честно сказать: Всероссийская олимпиада школьников перестала быть одинаково доступной для всех. Не в плане допуска — каждый ребенок действительно может принять участие. Но это как если бы мы по всей стране объявили чемпионат России по тяжелой атлетике. Не в каждом регионе есть спортсмены, готовые выступать на таком уровне.
У Всероссийской олимпиады есть открытые, понятные задачи: популяризация химических знаний, развитие интереса к предмету. Но есть и скрытая задача: отобрать тех ребят, которые смогут выступить на международном уровне, войти в состав сборной страны. Если посмотреть статистику последних лет, наша страна лидирует. Команды стабильно привозят золотые медали. Значит, и отбор должен быть настоящим.
Сергей Яшкин
— Что значит «настоящим»?
— С реальной сложностью. Чтобы задачи действительно трудно было решать. Чтобы не по квотам — одна область отправила, другая отправила, — а чтобы это были по-настоящему отобранные дети, прошедшие через серьезные фильтры.
Но здесь палка о двух концах. С одной стороны, важно не отбить интерес к предмету. Я знаю примеры, когда дети угасают после таких испытаний. С другой — есть конечная цель: найти ребенка, скажем, в Архангельской области, в Амурской области или в Забайкальском крае, который сидит и решает такие задачи. Олимпиада — это возможность заметить такого ребенка, социальный лифт для него.
Я ведь сам не из Самары, я из Самарской области, сельский. И в их возрасте я не решал таких задач. Потому что меня просто никто не учил их решать. Я учился в обычной сельской школе. Учителя были хорошие, замечательные, но уровень подготовки был другой. Да, признаться, в те годы и такого интереса к Всероссийской олимпиаде не было.
— Вы сказали, что важно не отбить желание. Из-за чего дети угасают, по вашему опыту?
— Это зависит от множества факторов: личностных особенностей, образовательной среды, семьи, целеполагания ребенка и родителей, их ожиданий. Это сложная система.
Самое трудное — работать с теми, кто проиграл. У меня за много лет работы порядка пятидесяти призеров и победителей заключительного этапа. Есть и межнарники. Но легче всего ехать с теми, кто победил. А вот с теми, кто проиграл, — намного сложнее.
Для взрослого проигрыш — неприятность, а для ребенка — трагедия. Он к этому шел, у него были планы, мечты, он хотел быть первым — и вдруг не получилось. Как важно найти слова, чтобы он не сломался, а пошел дальше.
— Что вы говорите своим ученикам, когда у них что-то не получается?
— По-разному. Все зависит от ребенка. Если это ученик не выпускного класса, говорю, что обязательно возьмем [награду]. И всегда держу слово. Не было случая, чтобы кто-то в итоге ушел обиженным.
Была у меня одна ученица, сейчас студентка химфака МГУ. Она с восьмого класса ездила, ездила, никак не получалось. И в одиннадцатом стала призером. Причем легко и уверенно. У каждого свой путь.
Образование у нас унифицированное, усредненное. Но дети взрослеют по-разному и физиологически, и психологически. Я часто сравниваю детей с цветами. Нельзя сказать, что осенние цветы хуже весенних. Так же и дети. Кто-то «зацветает» рано — в восьмом или девятом классе, а потом выгорает. Это опасный момент. А кто-то раскрывается поздно, но надолго. Есть олимпиадники-тюльпаны — яркие, но быстро «вянут». Есть олимпиадники-розы — цветут долго и ярко. И важно поддержать каждого. Если не сейчас, значит, позже. Главное — дождаться своего времени, не падать духом.
«Я не боюсь не решить задачу при детях»
— Вы сказали, что важно замечать одаренных детей. Как это сделать?
— Мимо не пройти. Сейчас стало модно говорить: «Не мое дело». А не надо так. Есть ребенок, и он грустит в коридоре. Можно пройти мимо. А можно остановиться, улыбнуться, спросить, как дела.
Интерес к предмету начинается с интереса к человеку. Законы химии не меняются, меняется тот, кто их объясняет. Учитель должен повести за собой. Если ребенку неинтересно, он не скажет. Он просто перестанет приходить. И не надо на него обижаться. Значит, ты что-то не додал.
— У вас бывает, что детям скучно?
— Конечно, по-разному бывает. Но я веду в основном спецкурсы. Ко мне можно не прийти, я не ставлю оценку в журнал. Поэтому если ребенок перестал ходить, нужно спросить себя — почему?
Но ко мне в основном все ходят. Причем восьмиклассники приходят к девятым и даже десятым. Им интересно.
Я однажды спросил ребят: «У ваших родителей есть знакомый профессор, которому можно позвонить?» Многие замолчали. А один мальчик сказал: «У нас есть вы». И действительно, они могут написать или позвонить мне в любой момент.
Когда у восьмиклассника есть «свой профессор», к которому можно подойти и поговорить, — это многое значит.
— Как вы общаетесь с детьми так, что они вам доверяют?
— Мне важны честность и открытость. Я не боюсь не решить задачу при детях. Открываю задачник, тыкаю пальцем и решаю. Не решил — ничего страшного. Ребенок чувствует ложь. У взрослых этот «нюх» притупляется, а у детей — нет. С ними нельзя лукавить.
Еще нужно любить детей. Спросить: «Ты поел? Как добрался? Кто тебя встретит?» Это просто. Тебе важно, что с ним происходит, — отсюда и начинается доверие.
Если кто-то думает, что подготовить олимпиадника — это с полпинка, то он не прав. Это адские муки. Ученик как струна натянутая. И главное — его не потерять, не перегнуть. Чтобы он ни в коем случае в тебе не разуверился. Без такого доверия вряд ли что-то получится.
А тут еще московские коллеги могут написать ученику из провинции: «Оставайся с нами, будешь нашим королем. Заплатим 300 тысяч, если станешь призером Всероса». А в Самаре — 15 тысяч. Разница в двадцать раз. И Вы представляете, как я должен изогнуться, чтобы ученику было интересно, чтобы мы дружили, чтобы его научить и удержать возле себя, чтобы он не уехал.
— Были дети, которые уезжали?
— Были, уезжали, но немного. И выше результатов, чем здесь в Самаре, не достигали.
Ученик стал дважды победителем Международной Менделеевской олимпиады
— Как проходит подготовка к заключительному этапу?
— Это сложный, многовекторный трек. Тут и профильные смены, и индивидуальные погружения, лабораторные работы. Я пишу директору служебную записку и прошу отпустить определенных детей с некоторых предметов для дополнительной подготовки. Есть выстроенная система, траектория: сколько часов, какие форматы занятий — все индивидуально. Но результат будет. Когда мы едем на Всерос, я обычно говорю директору, сколько привезем призеров. Ошибка — плюс-минус один.
В 2025 году от нашей школы поехали 20 человек, 8 стали призерами. Наша десятиклассница была лидером в теоретическом туре. Правда, эксперимент у нее не очень получился. Такое случается по разным причинам.
— Как совмещать теорию и эксперимент в химии так, чтобы дети не уставали ни от одного, ни от другого?
— Теория — это все. Если ты решил теоретические задачи, то эксперимент проведешь с гораздо меньшей погрешностью.
Придумать все варианты титрования (аналитический метод, который позволяет определить количество конкретного вещества, растворенного в образце, путем добавления реагента с известной концентрацией. — Примеч. ред.) — невозможно. Но наши ученики владеют всеми способами количественного анализа: «мокрыми» методами, объемными методами анализа. Многие умеют работать на спектрофотометре (лабораторный прибор для анализа состава веществ, измеряющий поглощение или отражение света образцом в ультрафиолетовой, видимой или инфракрасной областях спектра. — Примеч. ред.). Разумеется, что ребята владеют методами качественного анализа.
Вы видите лабораторию — сейчас прошли спецкурсы, поэтому не все убрано. То есть у наших детей есть арсенал необходимых экспериментальных навыков, который нужен для Всероссийской олимпиады школьников.
— Каких еще успехов удалось добиться вашим ученикам?
— Среди них уже есть кандидаты наук. Докторов пока нет — жду. Верю, что кто-нибудь станет академиком.
Помню, возвращались с одним учеником со Всероса (он победил в тот год) и шли пешком от Курского вокзала до площади трех вокзалов. Идем мимо сталинских домов в центре столицы, я ему говорю: «Ты будешь жить по эту сторону улицы. Академиком станешь». Он смеется. Сейчас он студент четвертого курса МГУ, работает в солидной лаборатории, у него уже не одна публикация в серьезных журналах, есть и в соавторстве с академиком.
Другой ученик (победитель и призер Всероса) еще школьником читал со мной лекции в Благовещенске. Сейчас учится в МГУ и уже готовит команду Красноярского края к олимпиаде. Уже есть призеры. Мы встречаемся, общаемся, пишем совместные статьи. Иногда ученики приезжают на каникулы, и мы работаем на приборах, пишем публикации.
Был мальчик, Лева Аввакумов — дважды призер Международной Менделеевской олимпиады. Илья Бинкин — сейчас он десятиклассник, выигрывал юниорскую IJSO (Международная Естественно-научная олимпиада) в Румынии. Получил золотую медаль победителя.
Это уже для меня образ жизни — быть рядом с этими детьми.
Я сам когда-то хотел учиться в Московском университете, но это были тяжелые 90-е. В провинции было трудно. Поэтому окончил классический университет в Самаре, который потом закрыли. И Самара перестала быть университетским городом. Это очень больно.
Я помогаю ученикам на апелляции ЕГЭ
— Если говорить про подготовку к ЕГЭ и к олимпиадам — в чем принципиальная разница?
— Принципиальнейшая. ЕГЭ, во-первых, содержит много формальных вещей. Встречаются и неточности. Понимаете, невозможно такую сложную науку, как химия, загнать в рамки узких формализованных вопросов. Есть утверждения, которые порой взаимоисключают друг друга.
Вот буквально два дня назад разбирал одну задачу. Реакция бензола с водородом. В одном из ответов ЕГЭ написано, что она гетерогенная. Да, она протекает с участием гетерогенного катализатора, но сама реакция не гетерогенная, она гомогенная. А в ответе стоит «гетерогенная». Это непросто для взрослых, что уж говорить про детей. Но тот факт, что ЕГЭ существует — это очень хорошо. Это действительно равные возможности для детей из разных уголков страны поступить в хорошие вузы!
Я не вхожу в состав комиссии ЕГЭ в регионе, потому что часто выступаю таким «адвокатом» детей. И не только своих. Были случаи, когда я входил в противостояние с областной комиссией.
Один мой ученик набрал 99 баллов. Решая задачу, нужно было написать брутто-формулу, потом нарисовать структурную формулу и написать требуемую реакцию. Он ошибся, вернее сказать допустил описку, в брутто-формуле — условно написал C7H9O вместо C7H8O. Но дальше правильно рисует структурную формулу, правильно пишет реакцию, все делает верно. Ему снимают балл.
Задача решена, но проверяющие привязались к брутто-формуле. Он пошел на апелляцию. Сейчас апелляция проходит так: ребенок сидит в одной школе, комиссия — в другой, и они смотрят друг на друга через экран. На апелляцию дается 15 минут.
Ребенок задал вопрос, ему ответили «нет». Он говорит: «У меня же есть 15 минут». Они говорят: «Да». Он говорит: «Тогда я хочу сделать звонок». Он имеет право. Они не отключили микрофон. Ребенок звонит мне и мы обсуждаем ситуацию. Я говорю: «Не соглашайся, у тебя задача решена».
Они слышат. И говорят между собой: «Это он Яшкину звонит». В результате ему дали 100 баллов, потому что в итоге мы дошли до составителя. Московский составитель из ФИПИ сказал: «Пусть голову не морочат, задача решена». Конечно, ему дали 100.
Кстати, тот самый мальчик сейчас в Красноярске, в прошлом году подготовил двух призеров Всероса, отличник в Московском университете, уже имеет научные статьи. У нас с ним есть совместная статья в журнале «Известиях Академии наук».
Ко мне иногда обращаются после ОГЭ родители детей, которых я даже не учу. Я звоню тем, кто проверяет, и говорю: «Коллеги, вы не правы, лучше исправить». Если не соглашаются — родители подают апелляцию, ну а я помогаю грамотно сформулировать.
— Что важно для грамотного апелляционного заявления?
— Предмет знать и правильный ответ. Заявление не может звучать: «Вы меня оценили неправильно». Должна быть аргументация, при необходимости со ссылкой на учебный материал. Не Википедия, не «желтая пресса», а реальный учебник или монография. Если может быть два ответа без указания, например, условий реакции — значит, это вилка, значит, альтернативный ответ тоже возможен. Составитель тоже человек, абсолютно все нельзя предусмотреть, химия сложная, могут быть вариации.
— Когда ребятам нужно совмещать подготовку к олимпиадам и к ЕГЭ?
— Нет никакого совмещения — мы просто учим химию! И что такое подготовка к ЕГЭ? У нас во многих школах забывают учить предмету уже в 9–10 классе, и все время тратят на «подготовку к ЕГЭ». Учить предмету нужно! Ребенок, знающий химию, не напишет ЕГЭ меньше 90. Это в подавляющем большинстве случаев так. У нас школа маленькая, 200 человек обучается с 7 по 11 класс, 16 сдавали химию на ЕГЭ, средний балл 94. Самый маленький балл — 86, мы даже считали это неудачей. Было три стобалльника, ОГЭ в 9 классе вообще не комментирую — химию традиционно выбирают больше 25 человек. Результат — все на отлично.
Если у школы нет возможностей «купить» сильного специалиста, значит, государство должно помочь
— Какие вы видите главные проблемы в преподавании химии?
— Самое сложное, что нет единого учебника. В некоторых есть ошибки. Откровенная халтура встречается. Я сторонник одного базового школьного учебника. Слышал, что сейчас наконец-то идут к этому. Но идеального учебника не существует, его просто не может быть. Я знаю только одну идеальную книгу — это Библия. В нее правки вносить нельзя. Все остальное несовершенно. Но стремиться нужно.
Если есть ЕГЭ, значит, должны быть четкие методические материалы к нему. Памятки, пособия, актуальные разъяснения. Формально это есть, но качество оставляет вопросы. Порой пишут такое, как бумага терпит! И что самое печальное — не все учителя могут решить задачи из ЕГЭ по химии. Поэтому нужно сначала научить учителей работать по учебнику, самим решать задания ЕГЭ. Особенно это касается молодых педагогов, недавних выпускников педагогических вузов, где предметная подготовка уже давно «утонула» в различных методических и педагогических дисциплинах.
— Вы говорите, что учителей нужно научить работать по учебнику и решать задания ЕГЭ. Почему так?
— Давайте посмотрим на статистику (По данным Рособрнадзора, средний балл ЕГЭ за 2025 год — 58 баллов. — Правмир). А теперь вдумайтесь: химия — предмет по выбору. Его не навязывают. Ребенок сам решает: «Я иду сдавать химию». Значит, у него есть представление, что он готов. Тогда почему такие небольшие баллы?
Учителя сейчас бедные, зарплаты маленькие, социальная защита слабая. Учиться на учителя не хотят — профессия стала непрестижной. Я знаю примеры, когда химию может преподавать учитель начальных классов, а физику физрук! Те, кто учился на химика — преподают хорошо, а вот посмотрите сколько учителями химии работает коллег, которые этому откровенно не обучались! Или другой пример — предметы в школе спаренные (химия/биология), так вот я Вам честно скажу, что если учитель по складу биолог, то для него химия будет на втором, если не на третьем плане. В химии всегда было много математики, большую роль играют расчетные задачи, много в химии из физики и к этому нужно быть готовым. Я знаю очень мало примеров, чтобы, например, учитель химии/биологии имел супер результаты сразу по двум предметам. По своим наблюдениям, очень хороший предметный тандем — это физика и химия.
А дальше возникает цепочка последствий. Ошибка учителя сегодня — это катастрофа для страны завтра. Вот это и есть «что посеяли, то и пожали». В образование нужно вкладываться. И, конечно, помнить с кем работаешь — с детскими душами, а это тончайшая материя.
— Как вы видите эту систему подготовки, чтобы олимпиады были доступны всем вне зависимости от доходов родителей?
— Я стараюсь, чтобы олимпиадная подготовка была доступна для всех. Не только для тех, у кого у родителей высокая зарплата или не только для тех, кто может позволить себе «крутого» преподавателя-репетитора, который будет индивидуально заниматься с ребенком и целенаправленно готовить его к соревнованиям.
Подготовка талантливых детей — это задача государства. Именно государство должно нанимать сильных преподавателей для таких ребят, а не перекладывать эту ответственность на кошелек родителей. Талант не должен зависеть от дохода семьи.
В Самаре есть Центр для одаренных детей. Нужно и в других регионах так сделать. Только важно создавать его по-настоящему работающим. Не формальным, не «для отчета», а реальным. Пригласите туда сильных преподавателей. Замечу, не на разовую лекцию, а на системную работу.
Я знаю регионы, где нет собственных кадровых ресурсов. Они начинают приглашать преподавателей со стороны — и те заламывают огромные деньги за лекции. Это что за безобразие? Если у школы нет возможностей «купить» сильного специалиста, значит, государство должно помочь.
Олимпиада — это вершина айсберга. Мы видим уже готовых, подготовленных ребят.
Но до этого должна быть огромная системная работа.
— Как эта система должна выглядеть на практике?
— Должна быть сеть реально работающих центров, через которые дети проходят отбор и подготовку.
Сельские школы должны отправлять ребят на двухнедельные смены, интенсивные. Часто видно, что ребенок пока не тянет на фоне «центровских» детей (дети которые в Центре обучаются на постоянной основе), но потенциал есть. Значит, его нужно срочно подтянуть.
В нашем Центре есть такие смены, и я вам скажу откровенно: я один из немногих, кто после таких смен идет к директору и говорит — вот этого мальчика из глубинки нужно взять. Да, он слабее городских, но с ним надо работать. Ему нужно создать зеленый коридор. Никогда директор не отказывает, даже если нужно «потесниться» и с местами туго.
Есть еще «Сириус». Но что такое один центр на фоне огромной страны? Этого недостаточно. Создайте два, три, пять таких центров. Но и они не охватят всю страну.
Когда-то я был в Артеке. Это была мечта. Туда попадали разные дети: и номенклатуры, и простых тружеников. Это правда. Я вырос без отца, мама работала фельдшером. И однажды мне дали такую путевку. И я поехал. Это была настоящая детская страна, без пафоса и идеологии — просто среда, где ребенок чувствует себя значимым. И скажу Вам без пафоса: дух «Артека» живет во мне и по сей день!
Сейчас для многих детей таким символом стал «Сириус». И вы бы видели, как они плачут, когда не проходят отбор.
В этом году на августовской смене было 17 человек из одной нашей школы. Почему так? Со Всероссийской олимпиады мы привезли 8 призеров. Огромное количество побед на высокорейтинговых олимпиадах! За все это детям начисляются баллы. Поэтому наши дети проходят в «Сириус» «пачкой» — у них рейтинги, достижения. Но ведь есть и другие регионы, где нет такой системы.
— Какие самые сложные задачи вам приходилось решать с учениками?
— Они через день приносят такие задачи. И ты говоришь: «Стоп, я должен посмотреть». Это всегда вызов. Я не знаю, на какой странице они завтра откроют учебник. Порой, чтобы ответить на вопрос, нужно неделю готовиться. Нужно войти в тему.
Например, был вопрос по биохимии, связанный с синтезом белка. Я не специалист в этой области. Я специалист в области физической химии. Я могу сходу ответить на вопрос по физической химии и то не на все. Потому что физическая химия тоже делится: химическая кинетика и катализ — это отдельные науки, электрохимия — отдельная наука, термодинамика — отдельный мир. Даже степени по областям физической химии присваиваются отдельно.
Я часто ношу с собой разные книжки. Такое количество задачников, которые есть у меня по олимпиадам, — это же просто ужас, их несчетное количество. Всегда держишь в голове, что сейчас наиболее важно, что нужно правильно подсунуть: ага, вот это порешали, теперь вот эту тему. Есть, например, задачник Зейфмана очень сложный для детей, из него надо что-нибудь предложить. Прошли тему — я знаю, с каких задачников я дам вам задачи на закрепление темы.
Учитель хороший тогда, когда ему не все равно
— Какой у вас академический путь?
— Я всегда был «академически» настроенным человеком. Вначале окончил классический университет, потом аспирантуру классического университета. Через два года защитил кандидатскую диссертацию. Два года, еще будучи студентом, работал в Самарской областной физико-математической школе. Потом получил приглашение от немецкого профессора. Уехал в Германию.
Я три года прожил за границей, проходил научную стажировку. Был постдоком, потом приглашенным научным сотрудником. По-немецки это называется Gastwissenschaftler. Хорошо овладел немецким языком. Потом вернулся домой, потому что нужно жить в своей стране, немцы, кстати, мне кажется до конца не верили, что я уеду. Вернулся в Самару, нашел место в техническом университете, потому что в классическом университете «места не нашлось»… А теперь уже и былого университета нет!
А параллельно всему этому я всегда работал в школе, потому что жить же как-то надо было. Сначала школа была подработкой, потом стала привычкой, потом хорошей привычкой, а затем — необходимостью.
Я в 24 года стал кандидатом, в 38 — доктором наук. У меня был длинный период между кандидатской и докторской. В этот период у меня, кандидата наук, шесть учеников защитили кандидатские диссертации. Я ведь не только школьный учитель, еще профессор университета.
А школа — это всегда вторая половина дня. С утра я читаю лекции в университете — большие поточные лекции как профессор, доктор наук. А потом прихожу к ним, к школьникам. И, честно говоря, с ними интереснее: они более мотивированы, более заинтересованы.
Вы знаете, я ведь учу студентов Московского университета — пусть нулевого курса, но учу. Их уже давно больше пятидесяти, потому что каждый год пять-шесть поступают на химфак или физфак в МГУ. Поэтому я получаю благодарственные письма от декана химического факультета: «Спасибо за ваших учеников, они учатся хорошо и отлично».
— То есть вы для многих стали учителем, который привел их в профессию. А у вас были такие учителя?
— Да, прежде всего это учитель биологии — Тамара Николаевна Коробкова. Я ведь всегда хотел быть врачом. Я из простой семьи, а в мединститут поступить было очень сложно, особенно в начале девяностых. Я даже не пробовал. Правда два года, будучи школьником, отработал санитаром в больнице — это первая запись в моей трудовой книжке. Будь ЕГЭ в то время, то я бы, сельский мальчишка, не колебался!
У меня должна была быть золотая медаль, но дали серебряную — четверка по физкультуре. И я этим даже горжусь — настоящий результат. Пусть серебряная, но настоящая.
Я сказал маме: «Не переживай, пойду на химфак». Весной сдал пробный экзамен на пять по химии (его в итоге зачли как основной), потом получил серебряную медаль и был зачислен без экзаменов. Так я стал студентом химического факультета Самарского университета.
А у Тамары Николаевны удивительная судьба. Ее в свое время исключили из партии за то, что она открыто сказала все, что думала, одному высокопоставленному партийному товарищу. В школе с ней перестали здороваться, даже некоторые дети показывали пальцем. А я с ней дружил, приходил после уроков, мы разговаривали. Я этим горжусь. Она не сдалась, поехала в ЦК и восстановилась. И я видел, как те же люди, которые вчера отворачивались, приходили ее поздравлять. Вот поэтому я живу ровно, научился не зависеть от конъюнктуры.
Была и первая учительница — Антонина Георгиевна Быстрицкая, строгая, орденоносец. Она всегда говорила: «Сережа, еще чуть-чуть». И когда в четвертом классе передавала нас в среднюю школу сказала, что старостой буду только я — вот тогда понял, как она ко мне на самом деле относилась.
Тогда учителей награждали орденами. Сейчас такого почти нет. А ведь уважение к профессии начинается с уважения государства.
— Вы работали в Германии. Как это было?
— Я многому научился — научился по химии. Потому что не зря, если мы почитаем биографии великих химиков — Бутлерова, Менделеева, — там написано: «Был отправлен в заграничную командировку для подготовки к профессорскому званию». Вот я в полной мере такую академическую фразу могу применить к себе. Я это все на себе перенес. Я три года, даже чуть больше, пробыл там и, по большому счету, могу сказать, что в какой-то степени я являюсь носителем традиций немецкой химии.
Например, какие-то формулы я вывожу не так, как здесь, а как там. Я это увидел и применяю на практике. Многие вещи, о которых мы даже не задумываемся, откуда они взялись, я понимаю, потому что в аббревиатурах, в названиях веществ я вижу немецкие корни.
Вот, например, Z/E-номенклатура в органической химии. Ребенок русский должен просто запомнить: Z — это цис, E — транс. А я не запоминаю, для меня это понятно: zusammen (Z) — вместе, по одну сторону, это цис-изомер; entgegen (Е) — напротив, это транс-изомер. Это если в качестве иллюстрации.
Но я вернулся домой. В 2016 году я получил приглашение от одного очень авторитетного академика приехать работать на одну из химических кафедр в Московском университете, но я в итоге с благодарностью отказался.
— Почему вы отказались?
— Порой чем дальше от Москвы, тем ближе оказываешься. Как у Кэрролла: чтобы бежать, надо стоять. Я чувствую себя хорошо, я интегрирован в академическую науку. Некоторое время даже был зампредседателя комиссии РАН по хроматографии (метод разделения и анализа смесей веществ, а также изучения физико-химических свойств веществ. — Примеч. ред.), при этом находясь здесь, в Самаре. Я никуда не собираюсь: здесь мой дом, дети, друзья, школа, университет.
Я не занимаю административных должностей, от меня не зависят зарплаты или награды людям. Но понимаю, что есть авторитет, есть кабинеты, где могут прислушаться. Бывает, что и настаиваю на том, чтобы мнение услышали! И иногда ругаю себя, если, имея возможность помочь, не помог.
Мне говорят: зачем ты это делаешь, промолчи. Так бывает с диссертациями. Я писал отрицательные отзывы на авторефераты диссертаций. Это недоброжелатели на всю жизнь. Но если работа плохая — я не могу иначе. Были случаи, когда даже степени не присуждали. Я останавливал. И не жалею. Защита должна быть защитой — если уверен, то защищайся, а защита ради степени — это уже не наука! Я оппонировал 35 диссертаций. Если брался — оппонировал положительно, плохие работы просто не брался оппонировать. Пару раз прямо писал, что нет. Не жалею.
Я член редколлегии некоторых химических журналов, занимаюсь аспирантами, много выступаю на конференциях, пишу статьи и часто рецензирую статьи коллег. Пишу как думаю, как понимаю. Никогда не опасаюсь, наживу ли врага. Понимаю при этом, что анонимности в жизни не бывает. Кстати, этому же учу и своих учеников — говорить правду!
— Тогда что для вас значит быть хорошим учителем?
— Если говорить о педагогических секретах — они где-то здесь, в сердце. Слово доброе может поднять до небес. Это не про шоколадку, а про внимание. Хотя иногда и шоколадку достанешь — и все по-другому заиграло.
Главное — чтобы было не все равно. Учитель хороший тогда, когда ему не все равно. Можно все делать правильно, но если все равно — результата не будет.
Фото: Юлия Иванова