«В пять лет я сняла протез, прыгнула в воду и поплыла». Паралимпийская чемпионка Полина Антипина

Вокруг стояли три тренера и спорили

— Я родилась без половины правой руки и правой ноги, а в три года мне сделали протезы. По рассказам мамы, сначала я категорически отказывалась их носить: бросала их по коридору и заявляла, что прекрасно умею прыгать и без них. Но со временем пришло понимание, что это часть моей жизни, и я научилась воспринимать их спокойно и естественно.

Я даже ходила в обычную школу. Но главным для меня стало плавание.

Помню, как мы с родителями пришли на речку, когда мне было лет 5.

Просто легла на спину, почувствовала, как вода меня держит, и поняла: мне здесь хорошо. Наверное, именно тогда стало ясно, что вода — моя стихия.

Мама это тоже заметила и вскоре отвела меня в бассейн. В нашем городе, Железногорске-Илимском, тогда был всего один бассейн — большой, с глубиной до девяти метров. Я была совсем маленькой девочкой, а вокруг стояли три тренера и спорили, кто будет меня тренировать. На меня сразу надели весь возможный спортивный инвентарь: пояса, нарукавники, круги. Я посмотрела на все это и сказала: «Мне это не нужно». Сняла все, оставила только ласты, прыгнула в воду и поплыла. Тренеры были поражены.

Мой первый тренер, Михаил Алексеевич Логачев, тогда сказал маме, что однажды я стану чемпионкой. И, кажется, именно с этого момента все и началось.

В те годы не существовало специальных групп для детей с инвалидностью. Я тренировалась вместе со всеми и выполняла те же нагрузки, что и остальные. Если группа плыла четыреста метров, значит, и я плыла четыреста метров. Для меня не делали скидок и не снижали требования. До самого окончания школы я выступала на соревнованиях вместе со здоровыми спортсменами и при этом регулярно занимала призовые места.

Особенно запомнились одни соревнования — кажется, это был Байкальский кубок. Там вручали очень красивые медали с символикой Байкала. Я выступала на дистанциях 50, 100 и 200 метров брассом. Рядом со мной плыла девочка из другой команды, но ее товарищи почему-то болели не за нее, а за меня. Я пришла второй, обогнав их спортсменку. Когда вышла из бассейна, ко мне подошла целая команда пловцов — высоких, сильных парней — и каждый пожал мне руку, поздравляя с результатом. Мне тогда было лет десять или одиннадцать, но этот момент я помню до сих пор.

В двенадцать лет я впервые попала на соревнования среди спортсменов с инвалидностью.

Они говорили: «Мы с ней не поплывем, она нас обгонит». Тогда я попросила маму договориться, чтобы меня поставили в мужской заплыв.

Организаторы согласились. В итоге я обогнала почти всех мужчин и заняла второе место, уступив только очень высокому спортсмену ростом около двух метров. Я тогда едва доставала ему до колена, но все равно стала призером мужского заплыва. Для меня это было важным доказательством того, что ограничения существуют не всегда там, где мы привыкли их видеть.

Я ударила мальчика протезом

В школе были трудности, связанные с моей особенностью. Я довольно рано приняла тот факт, что у меня нет руки и ноги, но окружающим это принять было сложнее.

В школе случался буллинг. Я старалась скрывать свою особенность: носила длинные рукава, брюки, а мой протез был телесного цвета и внешне напоминал настоящую руку. Но однажды мальчик из соседнего класса начал меня оскорблять, выкрикивая обидные слова про отсутствие руки и ноги. В ответ я ударила его протезом.

После этого вызвали маму, учителя возмущались моим поведением и говорили, что я подралась с мальчиком. Но когда выяснилось, что произошло на самом деле, меня не наказали. Наоборот, взрослые встали на мою сторону, а мальчику объяснили, что так вести себя нельзя.

После этого меня уже почти никто не трогал.

Конечно, взгляды окружающих оставались. Люди замечали, что я прихрамываю, что выгляжу немного иначе. Были разговоры за спиной, обсуждения, но сильного буллинга больше не было. Возможно, я просто научилась не обращать на это внимания.

Я была довольно закрытым ребенком. Почти не общалась со сверстниками, друзей у меня практически не было. Я училась, тренировалась и проводила большую часть времени либо в школе, либо в бассейне. Наверное, именно спорт стал для меня местом, где я чувствовала себя по-настоящему уверенно.

«Ты не последняя, ты первая с конца»

В спорте тоже были свои переживания. Я расстраивалась, когда проигрывала соревнования или когда меня обгоняли другие дети. Мне казалось несправедливым, что я выкладываюсь так же, как все, а результат иногда оказывается хуже.

Тогда мама говорила мне одну фразу, которую я помню до сих пор: «Ты не последняя, ты первая с конца». Сейчас я сама повторяю эти слова своим ученикам, когда у них что-то не получается.

Со временем я поняла, что соревноваться со здоровыми спортсменами на равных физически невозможно: где-то не хватает роста, где-то конечностей. Но это не означало, что нужно перестать бороться. Я просто перестала сравнивать себя с другими и начала работать исключительно на собственный результат.

Я умела плавать всеми стилями, но почему-то больше всего любила именно то, от чего многие старались держаться подальше, — двести метров комплексом, дистанцию, в которой нет ни секунды передышки и где за несколько минут приходится прожить сразу четыре разных заплыва: сначала выжечь себя баттерфляем, потом искать равновесие на спине, терпеть брасс и в конце собирать остатки сил на кроле. Для многих это было наказанием, а для меня — странным, почти необъяснимым удовольствием, возможностью снова и снова проверять, сколько во мне осталось упрямства.

В семнадцать лет я уехала в Иркутск учиться и очень быстро поняла, что самые сложные дистанции ждали меня вовсе не в бассейне. Тренеры слушали мою историю, смотрели документы, задавали вопросы и один за другим отказывались: они просто не понимали, что со мной делать, а неизвестность в спорте пугает куда сильнее, чем плохой результат.

Потом появился Николай Николаевич Блинов и произнес фразу, которая изменила для меня очень многое: «Давай попробуем». Позже оказалось, что мой первый тренер рассказывал ему обо мне еще тогда, когда я была совсем ребенком, и в этом было что-то почти символическое, словно меня действительно передали из одних надежных рук в другие.

А затем пришли чемпионаты России, место в национальной сборной и большие соревнования среди спортсменов с поражением опорно-двигательного аппарата. До Паралимпийских игр я так и не дошла.

Паралимпийское плавание вообще устроено сложнее, чем кажется человеку на трибуне. Перед стартом каждый спортсмен проходит классификацию и получает свой класс: от первого, где борьбой становится уже само право удержаться на воде, до десятого, где ограничения минимальны. У меня был седьмой класс — место где-то посередине, которое мы между собой иногда называли одним из самых неудобных, потому что ты оказываешься зажат между двумя мирами: уже недостаточно тяжелый случай, чтобы получить высокие коэффициенты, и одновременно недостаточно легкий, чтобы конкурировать только скоростью.

Система очков IPC почти никогда не бывает интуитивно понятной зрителю: здесь секунды значат не всё, потому что рядом с ними всегда стоят человеческие возможности и цена каждого движения. Спортсмен может проплыть дистанцию медленнее, но набрать больше очков, потому что преодолел куда большее расстояние не в метрах, а внутри собственного тела.

Мой муж выступает в третьем классе. Он передвигается на коляске и плывет только за счет рук. Его время может быть хуже моего, но итоговый результат — выше. И когда понимаешь это по-настоящему, начинаешь иначе смотреть и на спорт, и на само слово «победа».

Наверное, поэтому главным своим достижением я считаю не медали и не места в протоколах. Самым важным оказалось другое: однажды я перестала воспринимать ограничения как приговор и увидела в них всего лишь одну из исходных точек маршрута, который каждому человеку все равно приходится проходить самостоятельно — через усталость, сомнения, чужое недоверие и собственный страх, чтобы в какой-то момент вынырнуть и понять, что заплыв, который когда-то казался невозможным, ты уже давно плывешь.

«Чему вы сможете научить детей?»

Параллельно я училась в Педагогическом институте Иркутского государственного университета по специальности «педагог-психолог». Поступить по льготе я не захотела принципиально. Мне было важно пройти конкурс на общих основаниях и доказать прежде всего себе, что я могу сделать это самостоятельно.

Я всегда любила учиться. Начинала готовиться к экзаменам сразу после того, как получала список вопросов, а дипломную работу сдала за полгода до защиты. Во время учебы я начала ездить на соревнования, и преподаватели часто шли мне навстречу. Но даже имея возможность получить автомат, я все равно продолжала ходить на занятия.

На третьем курсе я начала работать. Сначала устроилась тьютором в коррекционную школу, но довольно быстро столкнулась с выбором: либо работа, либо соревнования. Мне прямо сказали, что совмещать не получится.

Я выбрала спорт, решила стать тренером по плаванию и столкнулась с отказами. Мне говорили: «Чему вы сможете научить детей?»

Чаще всего все происходило по знакомому сценарию: после собеседования мне говорили, что обязательно перезвонят, и больше я никогда не слышала от них ответа. Иногда отказы были гораздо более прямолинейными.

Первый шанс мне дали в небольшом детском бассейне. Сначала было сложно: я была очень стеснительной, тихой, не умела громко говорить и руководить группой детей. Но со временем появились результаты, ученики начали показывать хорошие успехи, а те организации, которые когда-то отказывались брать меня на работу, начали приглашать к себе.

Но тогда я уже отвечала им: «Надо было раньше».

С дискриминацией из-за инвалидности я сталкивалась и сталкиваюсь до сих пор. Оказалось, что для многих работодателей инвалидность автоматически означает профессиональную несостоятельность.

Одна из таких историй произошла как раз в том бассейне, который в итоге стал моим первым местом работы. Я проходила стажировку, и одна из мам заметила, что у меня нет руки. К тому моменту я уже перестала носить протез, потому что хорошего протеза тогда у меня просто не было. 

Женщина подходит ко мне и говорит: 

— Уйдите, вы пугаете моего ребенка!

Тренер ответила:

— Мы ее уже приняли в команду, и никаких причин для ее ухода нет.

В итоге бассейн покинула не я, а эта семья. Руководство посчитало подобное отношение недопустимым.

На самом деле больше всего окружающих беспокоил не мой профессиональный уровень, а мои физические возможности. Меня постоянно спрашивали, как я буду реагировать на вопросы детей, как объясню свою особенность родителям, смогу ли помочь ребенку в экстренной ситуации.

Обычно я привожу простые примеры. Если человек носит очки, значит, у него плохое зрение, и очки помогают ему лучше видеть. Кто-то пользуется слуховым аппаратом, кто-то передвигается на коляске, а я использую протезы. Для детей такая логика абсолютно понятна и естественна.

Со временем и родители, и коллеги видели, что я работаю совершенно обычным образом, и большинство опасений исчезало само собой.

Многие переживали, что в случае опасной ситуации я не смогу помочь ребенку в воде. Но у меня есть специальные купальные протезы, с которыми можно плавать и нырять. Они выглядят как обычные протезы ноги, но сделаны из материалов, которые не боятся воды, не ржавеют и позволяют свободно передвигаться в бассейне.

Когда я только начала работать тренером, дети реагировали на мою особенность гораздо спокойнее взрослых. Сначала я носила одежду с длинными рукавами, и многие просто ничего не замечали. Позже у меня появился яркий цветной протез, украшенный рисунками и узорами, и он вызывал скорее любопытство, чем страх.

Дети спрашивали, что это такое, рассматривали его, трогали, иногда пытались покрутить пальцы или даже снять его. Но ни разу не было случая, чтобы ребенок испугался, заплакал или отказался заниматься со мной.

Никогда не говорите ребенку: «Не бойся»

Работать с детьми с инвалидностью я начала примерно в двадцать лет. В это же время продолжала выступать на всероссийских соревнованиях по плаванию среди спортсменов с поражением опорно-двигательного аппарата.

Долгое время я работала с детьми с ограниченными возможностями здоровья, в том числе с детьми с расстройствами аутистического спектра.

Во многом на выбор повлияло образование педагога-психолога и опыт работы в коррекционной школе. Но главное — мне действительно было интересно понимать этих детей, наблюдать за тем, как они взаимодействуют с окружающим миром и как ведут себя в воде.

Каждый ребенок с аутизмом совершенно уникален. Есть спокойные дети, есть очень тревожные, есть агрессивные. Поэтому универсальных методик здесь не существует.

У каждого моего ученика есть собственная программа занятий. Я никогда не работаю по принципу: всем проплыть двести метров и перейти к следующему упражнению. Сначала я смотрю на возможности ребенка, на его состояние, уровень тревожности, особенности поведения и только потом строю тренировочный процесс.

Иногда ребенок может кричать, кусаться, бить себя, пытаться ударить тренера или уйти с занятия. Для меня это не что-то необычное или страшное — это часть работы, и важно понимать, как правильно реагировать в подобных ситуациях.

Родители часто спрашивают меня, как мне удается успокаивать детей. Со временем я начала не только работать с ребенком, но и делиться с семьями тем, что помогает именно их сыну или дочери справляться со стрессом.

Я никогда не заставляю ребенка сразу заходить в бассейн. Мы можем просто ходить вокруг воды, рассматривать игрушки, доски для плавания, разговаривать, знакомиться с пространством. Иногда первое занятие полностью проходит на бортике. Я стараюсь заинтересовать ребенка водой, превратить знакомство с ней в игру. Мы можем поздороваться с водой, спросить у нее, как дела, посмотреть, как она переливается на свету.

Многие коллеги спрашивали меня: «Зачем ты с ним разговариваешь, если он тебе все равно не отвечает?» Но я не представляю себе работу с ребенком без общения.

Именно через разговор, игру и совместные действия постепенно появляется контакт, а вместе с ним приходит и доверие к воде.

«Покупай билеты и приезжай»

Спустя несколько лет жизнь неожиданно привела меня в Тульскую область, где я познакомилась со своим будущим мужем.

Однажды утром перед работой я открыла социальную сеть, в которую обычно почти не заходила. Среди рекомендованных знакомых увидела лицо, которое показалось мне знакомым, и машинально поставила лайк фотографии, не придав этому никакого значения.

Позже мне пришло сообщение:

— Какая-то девушка поставила мне лайк в четыре утра.

Я ответила:

— Вообще-то у меня было девять утра.

Так началось наше общение.

Самое удивительное заключалось в том, что мы были знакомы заочно уже несколько лет. С 2018 года мы регулярно пересекались на соревнованиях, находились в одних и тех же бассейнах, участвовали в одних и тех же стартах, но никогда не обращали друг на друга внимания.

Мы начали переписываться, затем созваниваться, постепенно узнавали друг друга все лучше, а спустя некоторое время встретились уже лично — снова на соревнованиях, в привычной для нас обоих спортивной среде.

Через некоторое время он сказал мне:

— Покупай билет и приезжай.

Иногда важные события в жизни начинаются именно так — со случайного сообщения, короткой фразы и решения, которое в тот момент кажется совершенно обычным, но позже меняет очень многое. Наверное, именно тогда мы оба поняли, что между нами уже нечто большее, чем просто общие интересы и любовь к плаванию.

У моего мужа своя непростая история. В детстве у него обнаружили опухоль спинного мозга. 

После этого были годы обследований, операций и поисков врачей по всей стране. Опухоль удалось удалить, но возможность ходить вернуть уже не получилось. Сегодня мой муж передвигается на коляске, занимается спортом и продолжает активно жить. 

В плавание он пришел после того, как попробовал множество других видов спорта: следж-хоккей, гонки на колясках и различные адаптивные дисциплины. Уже через полгода после начала тренировок он поехал на первые соревнования, начал завоевывать медали, выполнил норматив кандидата в мастера спорта, затем мастера спорта, а позже получил звание мастера спорта международного класса.

После начала отношений мы довольно быстро поняли, что хотим быть вместе.

Как люди с инвалидностью ищут жилье

Мы столкнулись с проблемой, о которой редко задумываются люди без инвалидности: найти жилье для человека на коляске оказалось невероятно сложно.

Для большинства людей при выборе квартиры важны цена, район и транспортная доступность. Для человека, который передвигается на коляске, список требований значительно длиннее: наличие пандуса, лифта, отсутствие ступеней и высоких бордюров, возможность беспрепятственно попасть в подъезд и выехать из дома. Нам удалось найти квартиру недалеко от бассейна — фактически это был единственный доступный вариант в нужном районе.

Бывают ситуации, когда доступности просто нет. Андрей однажды пришел оформлять загранпаспорт, а в здании не оказалось пандуса. Была кнопка вызова персонала, но на нее никто не реагировал. В итоге его пришлось буквально заносить внутрь на руках. Какой-то незнакомый человек просто решил помочь. Потом нужно было подняться на второй этаж, а после оформления документов — снова спускаться. Настолько не было организовано нормального доступа, что в итоге помогали уже сотрудники полиции. Их вызвали, чтобы они вынесли Андрея вместе с коляской вниз по лестнице. 

Иногда проблемы возникают в самых обычных местах. Например, рядом с нашим домом находится пункт выдачи заказов. Там была кнопка вызова, но сначала она не работала. Мы объяснили сотрудникам, что физически не можем подняться по лестнице, а постоянно оформлять курьерскую доставку неудобно. После этого проблему быстро решили, кнопку починили, и теперь сотрудники нас знают — если мы приезжаем, всегда помогают.

Наверное, самая большая сложность сейчас — это социальное такси. Бывает, что утром нам сообщают о срочной поездке к врачу, но заказать машину невозможно, потому что запись ведется минимум за неделю. Или Андрей заранее оформляет заявку, а автомобиль просто не приезжает. Иногда присылают совсем неподходящую машину с маленьким багажником, хотя заранее известно, что едет человек на инвалидной коляске. 

Повторная ампутация ноги

Недавно из-за протеза у меня началось сильное воспаление колена. Нога постепенно худела, протез несколько раз переделывали, но лучше не становилось. Колено постоянно болело, краснело, а врачи долго не могли понять, в чем причина. Я обращалась в разные клиники, но мне только советовали снова менять протез.

Лишь в марте меня приняли в одной из больниц Санкт-Петербурга. Там врачи сказали, что без повторной ампутации уже не обойтись: воспаление могло распространиться выше. Мне удалили коленный сустав и соединили коленную чашечку с бедренной костью. После операции три месяца пришлось ходить со спицами. Их сняли только в начале июня, но нога до сих пор полностью не восстановилась. 

Пока я восстанавливаюсь, тоже передвигаюсь на инвалидной коляске. На костылях хожу только в крайних случаях, например когда нужно вывести собаку. С одной рукой пользоваться костылями довольно тяжело.

Сейчас наши дни проходят одинаково. Утром кто-то из нас гуляет с собакой — по очереди, смотря кто раньше проснулся. Потом завтракаем и смотрим, какие дела запланированы. Очень часто приходится ездить по больницам из-за моей ноги. Почти каждый день появляются какие-то обследования, консультации или оформление документов.

Параллельно продолжается ремонт нашей квартиры. Поэтому мы постоянно ездим по строительным магазинам, выбираем плитку, полы, мебель. На это уходит почти весь день.

Он едет впереди, а я держусь за него, и так мы передвигаемся по городу. Получается быстрее и удобнее, чем ждать подходящий автобус или искать такси, ведь далеко не все водители готовы брать сразу двух людей на колясках.

Если покупки крупные, оформляем доставку. Если нет — сами перевозим все необходимое. А когда остается свободное время и хорошая погода, просто идем гулять с собакой. 

Фото из архива Полины Антипиной