«В детдоме рыженькая девочка подняла на меня глаза — и я просто пропала». Мария Эрмель усыновила семерых

Для детей я — альфа-мама

— У меня есть базовое правило, которое я никогда не нарушаю: я не унижаю детей. Я могу накричать — это мои чувства, я живой человек. Я могу сказать: «Мне плохо», «Я устала», «Мне тяжело». Но я никогда не обзываю, например. 

У всех моих детей есть обязанности, а дома есть правила. Например, у нас нельзя носить еду на второй и третий этаж, потому что она там «умирает». В целом дети очень любят понятные границы. Им важно понимать, что можно, что нельзя и чего от них хотят.

Я вообще считаю, что главная проблема многих родителей это то, что они не умеют соблюдать границы, не уважают ребенка. Они хотят, чтобы только ребенок уважал чужие границы. Наше поколение выросло с установкой «терпи, ты ребенок». А потом такие взрослые берут ребенка без границ, и всем становится невыносимо.

Сейчас у меня почти все дети уже взрослые. Подростки — Яся и Никита, им по 15, и Митя — ему скоро 12. Подросткам нужен сильный ведущий, и мои дети в каком-то смысле принимают меня как альфа-маму. Я для них авторитет не только как родитель, но и как «крутая». Я быстрее них бегаю, лучше стреляю на лазертаге, я блогер, их друзья меня знают и смотрят. Мне не нужно доказывать, что я умная — они это видят.

У Никиты был взгляд моего отца

Я изначально знала, что у меня будут приемные дети. Это мое осознанное решение еще с юности, потому что я была волонтером и ездила в детские дома. В какой-то момент захотелось помогать конкретным детям.

С мужем был разговор. Он считал сиротство чем-то абстрактным, не касающимся нас. Я объяснила: сиротой может стать любой. Мы можем ехать в машине, попасть в аварию — и наш ребенок останется без нас. Кажется, он это действительно услышал. Когда мы решили усыновить ребенка первый раз, у нас уже была наша дочка Яся, ей было девять месяцев. Помню, что как-то мы ехали в «Сапсане», я открыла брошюру «Можете стать родителем» и сказала: «Ну что, давай?». Он ответил: «Я не против». 

Сначала мне предложили ребенка с синдромом Дауна, и тогда, в 27-28 лет, я была к этому не готова. Мы выбирали по территориальному принципу — просто того, кто был ближе всего к нашему дому. Муж тогда сразу сказал: «Ездить будешь ты. Сначала посмотри сама». Так я и сделала. Я поехала одна, увидела Никиту и сразу поняла, что это мой ребенок. У него был взгляд моего отца. Папа умер, когда мне было двадцать, и в тот момент у меня возникло почти физическое ощущение, будто он смотрит на меня через этого мальчика. 

Никита

Никиту мне тогда даже не дали на руки. Сам детский дом оставил очень странное впечатление. Директор была с огромными бриллиантами в ушах — эта деталь почему-то особенно врезалась в память. Она вела себя безобразно: и в детском доме, и потом в суде она кричала, что ребенка нужно отдать «нормальным родителям», а не нам. А Никиту тем временем до восьми месяцев никто даже не смотрел. Но в итоге суд все же прошел в одно заседание, и я его усыновила.

Адаптация была непростой. Никита оказался ребенком с тяжелым опытом депривации — было видно, что его редко брали на руки и почти не касались. Когда мы пригласили массажистку, она не смогла сдержать слез: Никита радовался каждому прикосновению так искренне, будто открывал для себя совершенно новый мир. Из-за сильного гипертонуса ему было физически тяжело, он часто срыгивал, и первые месяцы давались нам всем нелегко. В начале адаптации ребенок не просто привыкает к семье — он заново учится жить, чувствовать свое тело, доверять близости и теплу другого человека. Этот путь нельзя ускорить или «сделать правильно» по инструкции. Его можно только прожить рядом с ребенком — спокойно, день за днем, оставаясь рядом.

И при всем этом в доме постепенно появлялась радость. Дети быстро подружились. Наша дочка решила, что Никита — ее «личный малыш», и с нежностью играла с ним, будто с любимой куклой. В этих простых, детских отношениях было много того, чего ему так не хватало раньше: заботы, внимания и живого, настоящего тепла.

Я сказала, что мне нужно в туалет, а сама подписала согласие

Историю Кристины я увидела спустя буквально два месяца после усыновления Никиты. В ней рассказывалось о девочке, которую мама-опекун вернула обратно в детский дом, когда той было семь лет. Девочка почти ни с кем не разговаривала — только все время спрашивала, где ее мама. Эта история тогда меня очень тронула, но мы только-только приняли ребенка в семью, поэтому, конечно, ни о чем таком речи не шло.

Осенью я снова вернулась к мысли о том, что хотела бы принять в семью еще одного ребенка. Мы решили, что если брать, то постарше, не младенца. Я начала смотреть базу данных и увидела рыженькую девочку. Когда стала узнавать о ней подробнее, выяснилось, что это и есть та самая девочка, историю которой я прочитала спустя два месяца после усыновления Никиты.

Я взяла направление, и мы поехали знакомиться. Уже на месте выяснилось, что у нее достаточно серьезная инвалидность. Было очень страшно, тем более что сотрудники детского дома пугали — говорили, что это «глубокий инвалид», путали диагнозы, упоминали и синдром Дауна, и ДЦП, и вообще все подряд. Но несмотря на это мы пошли знакомиться.

Кристина

Я увидела, как она идет по коридору — маленькая, хромает, еле передвигается, ногу приволакивает. Она подошла ко мне, подняла глаза — и в этот момент я просто пропала. Мы зашли с ней в класс, начали шить тапочки. В какой-то момент я сказала, что мне нужно в туалет, а сама вышла из класса, пошла к директору и подписала согласие на нее.

Но забрать ее оказалось очень сложно. Мы занимались этим еще полтора месяца — ее документы долго не могли найти в опеке. Полтора месяца я буквально сражалась. В итоге я уже пригрозила, что приглашу телевидение и подниму шум. Только после этого опека сделала на Кристину заключение, и я наконец смогла забрать ее домой.

Я скрыла беременность, чтобы удочерить Надю

Год мы жили, занимаясь Кристиной: устанавливали ее, приводили в сознание, переводили с семейного обучения на обычное. Мы вложили очень много ресурсов в ее восстановление и примерно за год полностью сняли инвалидность. И в этот момент стало очевидно, что инвалидность — это не приговор. Если у родителей есть ресурсы, время и деньги, очень многое лечится. 

Примерно через год мне прислали фотографию Нади. Эта фотография меня совершенно потрясла. На ней была совсем еще маленькая девочка с очень взрослыми глазами. И прилагалось описание крайне тяжелых диагнозов: психиатрия, расстройство личности, полное недержание, ДЦП. К тому же она не ходит. Родилась с весом всего 900 граммов.

Я долго убеждала себя, что это точно не мой вариант, что такого тяжелого ребенка я не потяну, что не стоит. Но спать я не могла совершенно: я закрывала глаза и видела ее перед собой. В то время мы жили в съемной трехкомнатной квартире и делали ремонт в доме.

Надя

Муж тогда сказал, что когда мы переедем в дом, можно будет обсуждать этот вопрос.
В июне мы всей семьей поехали в отпуск в Таиланд, а в июле, вернувшись, я узнала, что беременна. И почти одновременно волонтеры написали, что Надя начала отказываться от еды. Она придумала себе, что если начнет вставать, ее заберут домой. Она начала вставать — но никто ее не забрал. И, видимо, она решила, что в этом прекрасном мире оставаться не стоит.

Конечно, тут у меня все рухнуло. Я сорвалась и побежала. Я скрывала беременность, потому что беременным детей не дают. Когда социальный педагог в Темниковском детском доме спросил меня, беременна ли я (а я была уже на четвертом месяце), я ответила: «Нет, я просто толстая».

Мы поехали за Надей — я, моя сестра и моя помощница. И это было очень тяжело. Я не знаю, какой сейчас этот детский дом, но тогда он был в ужасном состоянии. Это был детский дом для детей с тяжелой инвалидностью, и он выглядел крайне запущенным.

Надя лежала на кровати — просто скелет, обтянутый кожей. Мне было так страшно, что у меня стучали зубы. Но я уже понимала, что приехала за своим ребенком. Поэтому я была твердо намерена ее забрать, подписала согласие — и утром следующего дня мы уехали с Надей в Петербург.

С Надей было особенно сложно. Она была практически неходячая, не обслуживала себя, не читала, не писала, потом могла лечь в лужу и сказать, что не встанет, пока не купят мороженое. Это был тяжелый период адаптации и физически, и эмоционально.

«У тебя емкое сердце, ты сможешь кого-то еще принять»

Где-то через год, когда мы уже начали конкретно заниматься восстановлением Нади и она делала первые шаги, но тогда мы сильно поссорились с мужем. Он уехал в Латвию, и мы решили разводиться. Тогда я поняла, что хочу еще детей в семью. Психолог, с которым мы работали, сказал, что в нашей ситуации больше детей мы, скорее всего, не потянем. Я поняла между строк, что это касается именно моего мужа — у него, видимо, не хватит сил.

Так или иначе, он уехал, поскольку мы все равно приняли решение разводиться. Я пошла к психологу и сказала, что хочу принять еще одного ребенка в семью. Психолог поддержала меня: «У тебя очень емкое сердце, ты сможешь кого-то еще принять, но муж вряд ли».

Я выбрала мальчика и посмотрела данные в Федеральном банке. Психолог показала мне брата и сестру — Настю и Дениса. Я сразу поехала знакомиться, документы у меня уже были. На тот момент я познакомилась только с Настей; Денис находился на лечении. Поскольку психологу у меня было полное доверие, я подписала согласие, не видя Дениса.

Когда муж приехал из Латвии, его встретило не пять, а семь детей, которые кричали «папа, папа». В итоге муж решил остаться, но для него это было сильное потрясение. Настя оказалась абсолютной нормой — талантливая, умная, красивая девочка. А Денис тогда был сильно под действием препаратов, которые не были отражены в его карте лечения. В течение года у него были последствия от них. В первый месяц он почти не понимал обращенную речь: не понимал, когда ему говорили «помой руки» или что-то подобное.

Денис

Процесс восстановления был очень тяжелым, мозг у Дениса был сильно поврежден. Мы с трудом научили его говорить. Когда он попал ко мне, он произносил всего семь звуков. До полной нормы мы, к сожалению, не дошли, но Денис оказался крепким, добрым и очень хорошим мальчиком, который всем помогает и многое умеет.

Это был наш последний ребенок

Потом, примерно через год, мы начали помогать фондам: когда они привозят детей в Петербург на обследование, мы встречаем их в аэропорту, отвозим к врачам и, если нужно, провожаем обратно. Так приехал Саша из Перми. Утром мы отвезли его к врачу вместе с сопровождающими, дождались приема и поехали к нам домой, потому что вылет у него был только вечером.

Саша целый вечер играл с нашими детьми. Он не ходил — у него spina bifida — но каким-то образом прекрасно вписался в компанию. Я даже спросила мужа, не против ли он, если мы заберем Сашку домой. Мы собрали документы, и я позвонила по поводу Саши, но оказалось, что его уже забрали в другую семью. Позже его вернули, и в итоге его забрала моя подруга. Все закончилось хорошо, но у меня уже были собраны документы и готовность принять ребенка с непростым диагнозом.

Волонтеры, узнав о моем решении, прислали мне видео-анкету Тонечки из Улан-Удэ. Я полетела в Улан-Удэ, познакомилась с ней и забрала Тоню домой. Тогда я клятвенно пообещала мужу, что это наш последний ребенок и больше мы никого не будем принимать в семью. Это было в январе.

«Наша мама никогда никого никому не отдает»

Но уже в июне того же года меня очень попросили принять на две недели или месяц взрослую девочку Катю.

Ее нужно было временно вывезти из института Турнера. Она прожила там 8 месяцев, перенесла операцию и имела артрогрипоз всех конечностей. Чтобы ее снова приняли на восстановление, ей нужно было провести где-то 2–3 недели вне института. Обратно в детский дом ее отправлять не хотели, понимая, что иначе ее вряд ли привезут на восстановление.

Я с готовностью согласилась принять ее на 2–3 недели, муж тоже решил, что ничего страшного. Мы ожидали 15-летнюю девочку, которая сама себя полностью обслуживает, а приехала 17-летняя девушка, полностью загипсованная по плечи и по ягодицы, которая не могла ничего делать сама и передвигалась только на инвалидной коляске. Муж переносил ее на руках в туалет, в кровать, потому что она была полностью зависима.

Спустя три недели я услышала их разговор на кухне. Катя сказала Наде: «Я же у вас ненадолго, меня скоро вернут обратно». А Надя ответила: «Ты что, не знаешь нашу маму? Наша мама никогда никого никому не отдает, поэтому ты останешься точно с нами».

Тогда я пошла к мужу и сказала, что, наверное, не можем вернуть Катю — дети подумают, что мы предатели. Он ответил, что уже привык к Кате, и согласился оставить ее с нами. Так почти каждый год у нас было пополнение.

Я прекрасно понимаю, что самая большая ошибка при усыновлении — ожидание благодарности. Дети из детских домов — это дети с тяжелыми травмами. Отдача может не прийти ни через пять, ни через десять лет. И к этому нужно быть готовыми. Возвраты детей — это трагедия, и чаще всего они происходят именно из-за иллюзий взрослых.

Мне самой было очень тяжело, особенно с Никитой. Он ворует, врет, ведет себя крайне сложно. Другой семье могло быть с ним сложнее, чем нам.  Мы понимаем, с чем имеем дело. И при всем этом он всегда говорит, что у него хорошая мама.

Дети не обязаны быть удобными. Они обязаны быть живыми. А взрослые обязаны быть устойчивыми.

За границей меня называли «жестокая русская»

Реабилитацией детей я занималась сама. В России очень мало специалистов нужного уровня. Я училась массажу, ездила в Китай изучать иглорефлексотерапию, возила детей на реабилитации в Таиланд на специальные массажи, в Китай, занималась с ними дома. Либо ты вкладываешь время, либо деньги. У меня была возможность зарабатывать, поэтому я сочетала: делала массаж сама, но привлекала лучших специалистов.

Главное в реабилитации — это вовлеченность родителя. Не работает схема «привел ребенка и ушел». Родитель должен быть рядом, понимать, что и как делают специалисты, повторять это дома. Нет такого, что кто-то знает лучше и сделает за тебя.

Если говорить о стоимости, то за 12 лет реабилитации я могла бы купить крутой автомобиль. В среднем восстановление одного ребенка обходилось в 4-5 миллионов рублей в год.

Самая частая и самая разрушительная ошибка родителей детей с инвалидностью — это жалость. Я называю это «инвалидный социализм в голове», когда родитель начинает жалеть ребенка так, что этой жалостью буквально убивает его. Когда ребенка не заставляют ничего делать, потому что «бедненький», «ему тяжело», «зачем напрягать». Если ты сейчас не научишь ребенка какому-то навыку, потом его не научит никто. И когда тебя не станет, он так и будет лежать, ползать до батареи и смотреть в экран. Поэтому, кроме реабилитации, должны быть ежедневные нагрузки, постоянная практика и общение с ребенком на равных — как будто он обычный, здоровый человек.

Да, мы понимаем, что он не здоров. Но взаимодействуем мы с ним не как с «бедным инвалидом», а как с человеком. У меня дети часто падали на улице — и Кристина, и Надя. Иногда они делали это специально. Я никогда не поднимала их сама и никому не разрешала это делать. Я спокойно стояла рядом и ждала, пока они поднимутся сами. Очень быстро падения прекратились, потому что они поняли: если упал — придется вставать самому, а это трудно. Меня за границей называли «жестокая русская». 

Я вообще электровеник

Когда новые дети появлялись, я никогда не замечала, чтобы у старших было ощущение, что их обделили. 

Во-первых, я сама очень энергичная и могу утомлять активностью. Мне все надо, все интересно, я все время что-то делаю, проверяю, говорю. Мне кажется, дети даже радуются, когда мое внимание переключается на другого. И если бы детей было двое, я бы их задавила, толпе легче это переносить.

Во-вторых, дети младших воспринимают как чудо. Когда родился Митя, они мне очень помогали.

А старшая дочка Яся по натуре очень милосердная. Когда появились Настя и Денис, она сказала: «Мама, если хочешь, Настя может спать на моей кровати». Все происходило очень спокойно.

Я вообще электровеник. Мне все надо, все интересно, я все время что-то делаю, проверяю, тащу, говорю. Дети от этого устают. Я это особенно поняла, когда переболела ковидом и стала «медленной». Тогда знакомые сказали: «Маша, ты не медленная, ты просто стала как обычный человек». И детям, как выяснилось, стало легче — я стала меньше к ним лезть.

Когда появлялись новые дети, особенно маленькие, у старших никогда не было ощущения, что их обделили. Когда родился Митя, они смотрели на это как на чудо. Я прямо вслух говорила: «Это мой последний своерожденный ребенок, я его обожаю, и давайте с этим смиримся». И все это приняли. Более того — радовались, что я меньше их мучаю.

Сейчас, когда появилась младшая, это тоже всех устроило. Мите как раз двенадцать, у него активный пубертат, и ему очень хорошо, что мама занята младенцем и меньше лезет к нему в душу.

Самый сложный подростковый период был у Яси — у нее характер как у меня, сильный, резкий. Она не умела справляться с гневом, повышала голос, а для меня это неприемлемо. Но этот этап мы прошли, сейчас у нас ровные отношения.

Люди по-прежнему могут показывать пальцем

Самые тяжелые моменты — реакция общества. Девочек могли не пустить в ресторан или бассейн из-за инвалидности. У них есть четкая инструкция: если их куда-то не пускают — сразу звонить маме. И я уже разговариваю с менеджером. Например, однажды старшие девочки самостоятельно пошли в ресторан. Когда я им позвонила, оказалось, что они сидят в другом месте. Я их спросила, что случилось, они ответили, что их не пустили туда, куда они хотели. Сейчас, когда я публичный человек, такие истории решаются быстрее, но в целом ничего не изменилось. Инклюзия у нас в основном на бумаге.

Люди по-прежнему могут показывать пальцем, громко обсуждать, говорить «инвалидка идет». Помню, как в Питере на Невском на моих детей показывала какая-то бабушка и возмущалась, как мы можем так спокойно ходить по городу и уродовать вид. Я учу детей, что это не про них — это про ограниченность тех людей. Мы не можем всех перевоспитать, можем только жить по-другому и показывать пример.

Близкие сначала тоже реагировали тяжело. Когда мы взяли Надю, от нас отвернулись почти все знакомые. Нас просто перестали приглашать. Мы не выясняли причин — просто сменили круг общения.

Часто приходится слышать стереотипы о многодетных семьях, особенно если есть дети с инвалидностью. Самые раздражающие — это что детей берут ради пособий, потому что семья бедная. Пособия у нас были смешные — где-то 30 тысяч. Основные траты — это еда. У нас уходит порядка 150-200 тысяч в месяц, и это при том, что я готовлю сама.

«Нормальный. Все починил»

Где-то 6 лет назад я развелась с первым мужем из-за его измены. Развод прошел достаточно безболезненно для детей, я бы даже сказала экологично. Все ребята общаются с папой, он им дарит хорошие подарки, уделяет им внимание. Но мне, конечно, было тяжело все на себе тащить, особенно первый год почти не было свободного времени. Помню, отвозила детей на кружки, пока ждала, прикрывала глаза на минуту в машине, а они уже закончили и нужно было ехать домой.

Когда в моей жизни появился новый мужчина, вопрос внимания встал сразу. О том, что у меня девять детей, я сказала ему на первом свидании. Показала фотографию. Он сказал: «Это очень круто». 

Я ему честно сказала: «Если мы будем видеться один раз в неделю, это несправедливо по отношению к детям. Их девять, ты один. Если делить время честно — тебе достается один день из семи. Поэтому либо мы что-то меняем, либо так не пойдет». 

Мы были вместе до свадьбы  совсем недолго: познакомились в ноябре, в декабре он уже переехал к нам, в августе мы поженились и повенчались. Через год я забеременела. Это был ужас — мы совершенно не планировали ребенка. Беременность была очень тяжелая, я уже не молодая женщина. Но сейчас, конечно, мы очень рады.

Первое знакомство Саши с детьми было таким: он приехал, положил на стол шоколадки и пошел чинить дом. Мы долго жили без мужчины, и у нас было сломано вообще все. Он прошелся с инструментами с первого по третий этаж и все починил. У нас даже был семейный чат, где я спросила девочек: «Ну как вам Саша?» И они ответили: «Нормальный. Все починил». Но я, конечно, за него вышла не потому что он умеет все чинить, а потому что мы любим друг друга.

Дети восприняли его спокойно. Не как папу — папа у них есть, и они с ним общаются. Скорее как еще одного взрослого, который появился в доме. 

После свадьбы все изменилось. Это были другие отношения — взрослые, осознанные. Мы обвенчались, и во время венчания произошло какое-то очень сильное состояние принятия и единения. И это состояние с нами осталось. Оно сильно смягчает характер, разум, сердце. Делает нас терпимее друг к другу.

Родительство после сорока воспринимается совсем иначе. Когда ты молодая, тебе кажется, что это ад и навсегда. А когда ты взрослая, ты понимаешь, насколько все мимолетно. Вот она сейчас плачет — а завтра уже вырастет и пойдет на свидание.

К счастью, почти все мои дети уже взрослые, няни давно нет. Они сами помогают по дому. Когда я забеременела и родилась младшая, старшие девочки полностью взяли на себя заботу обо мне — еду, чай, помощь ночью. Это очень трогательно.

Что бы ни случилось — нужно просто позвонить маме

Сейчас мне 43. У меня есть дети, которым уже за двадцать, и теоретически я могла бы быть бабушкой, но стала мамой снова.

Я всегда работала. Я считаю, что нельзя бросать работу ради детей. Детям важно видеть маму не только как обслуживающий персонал, но и как социально реализованного человека. Я зарабатываю бизнесом на маркетплейсах, а правозащитная деятельность — это моя бесплатная работа. Я помогаю приемным семьям, детям, веду сложные кейсы, потому что бесправие сирот до сих пор процветает.

Я хочу дать каждому своему ребенку ощущение опоры. Они все знают: что бы ни случилось, нужно просто позвонить маме. Мама приедет, разберется, поможет, спасет. Даже если ребенок врет, даже если он не ночует там, где сказал, — он должен знать, что в экстренной ситуации мама на его стороне. Например, когда старшие дочери идут с ночевкой к подругам, я всегда перевожу им деньги, чтобы случись что, они всегда могли вызвать такси. Это и есть главное в семье — ощущение, что ты не один.

Фото из личного архива героини публикации