«В мире, где нет опор и гарантий, я буду идти по воде». Об этике вечности

«Мне больно, потому что я человек»

— Какое влияние оказывает христианство на жизнь и поведение каждого человека, даже если он считает себя абсолютно светским, и в чем это «незаметное» влияние выражается?

— Эхо христианства в жизни каждого человека точно есть, и даже наша нынешняя постхристианскость это доказывает: когда христианство не имеет значения, поэтому мы так много о нем говорим (смех). Например, что Рождество для нас — не про Христа, а Пасха — ну это просто весна пришла. Но если бы мы были по-настоящему безразличны, мы бы не заявляли об этом настолько громко. 

Мне кажется, ключевые идеи светского гуманизма, нашей этики напрямую связаны с христианством. Идеи достоинства и ценности конкретной личности не то что придуманы христианами, но кристаллизовались внутри христианской культуры.

— Если вспомнить золотое правило этики и слова Христа «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними», можно ли сказать, что то, что мы сегодня называем эмпатией, этим, по сути, и сформировано? Почувствовать себя на месте другого.

— Да, эмпатия — это, по сути, сострадание: важен каждый человек, его опыт, его боль. И здесь хорошо бы помнить, что сострадать можно не только другому человеку, но и себе самому.

Некоторым людям трудно признать, что, оказывается, можно себя не ненавидеть. Сегодня это иногда облекается в попсовые, примитивные формы, но в основе лежит мысль: я могу строить отношения с собой, быть другом для себя, выстраивать личную жизнь — не только искать себе мужа или жену, но и жить в гармонии с собой; налаживать отношения с другими, но через себя. 

— Сейчас в заголовках статей, в рекламе курсов и книг часто встречаются слоганы «к себе нежно», «к себе бережно» — есть тренд на самооберегание.

— Мне кажется, это в числе прочего реакция на ту степень боли, насилия и бессмысленности, с которой мы столкнулись в последние годы. Важная история, и в ней много христианской нежности, на мой взгляд. 

Сложно быть, скажем, гостеприимным, если ты испытываешь напряжение, если ты опустошен, если тебе страшно. Ты уязвим, но ты такой живой — и ведь другие люди тоже. И поэтому сначала ты выстраиваешь отношения с собой, даешь себе опыт теплоты, заботы, а затем строишь отношения с другими. 

Один христианский автор, Генри Ноуэн, описывает духовную жизнь как три движения: от одиночества к уединенности, от вражды к гостеприимству, от иллюзии к богоуверению. Он говорит о том, что, обжив свою реальность, мы можем приглашать в нее других людей.

Когда мы можем сами себя накормить, метафорически или буквально, мы не так часто сами попадаем в ситуацию острой нужды. То, что люди движутся к самосостраданию, это хорошо. Просто нередко на этом начинают спекулировать: «к себе нежно» — значит отвернуться от других, зациклиться на жалости к себе, на своих травмах. Но сама интенция очень значима. 

Я знаю примеры, когда человек переставал себя ненавидеть и двигался в сторону более глубоких психологических и духовных вещей, открывал свои ценности и выстраивал достойную жизнь.

— Какой тут христианский этический принцип? «Возлюби ближнего, как самого себя»?

— Все сложнее. Мы эволюционно устроены так, чтобы быть сострадательными к другим, потому что мы развивались в маленьких социальных группах, в племенах, где все друг о друге заботятся. И в этом смысле сильно прокачивался социальный долг — эмпатия, сострадание и так далее, — но не прокачивались навыки доброго отношения к себе. Вместо них развивались стыд, чувство вины. 

У нас нет механизма самосострадания на уровне нейробиологии. Просто потому, что эволюция его не подкрепила. Наверняка вы видели людей, религиозных или нет, которые жестоки к себе, но жертвенны по отношению к другим. 

Если мы посмотрим на научно обоснованные практики самосострадания, они нам покажутся странными: «Представь, что тебя слышит мудрый защитник. Что бы он тебе сказал?», «Представь, что ты рассказываешь самому близкому другу свою историю». Почему так? Дело в том, что они создают вот этот квазисоциальный опыт: я говорю другому или другой говорит мне, но в реальности я это говорю сам себе. 

Мне кажется, дарообмен возможен, когда человек наполнен и хочет поделиться, когда он себя чувствует достаточно стабильным, чтобы, например, спросить: «А как у тебя дела?» Не из жертвы, а из дара. Ведь это такое чудо, что мы хрупкие, но можем друг друга поддерживать. 

— Получается, самосострадание — это навык. Как его «прокачивать»? 

— Точно, это навык, и если кратко, то вначале часто нужна не только работа над собой, но и социальный опыт: общение с психологом, наставником, кем-то еще, кто даст внешний голос. А дальше постепенно учимся разворачивать этот опыт к себе. Есть разные пути.

Один из подходов, на которые я опираюсь как психолог, — терапия, сфокусированная на сострадании. Там есть образ потоков сострадания: другие ко мне, я к другим, я к себе. Они взаимосвязаны. Часто с клиентами выясняем удивительное: никто никогда не оказывал к ним этого сострадания. Бывает так, что психотерапевт — первый человек, который проявляет заботу и спрашивает: «А как ты?» Не чтобы с нами что-то сделать и от нас получить, а искренне: «Как ты? Расскажи». 

Еще для знакомства я бы рекомендовал почитать книги Кристен Нефф, они переведены на русский язык. Например, «Сочувствие к себе».

Нефф говорит о том, что необходимо развивать навыки осознанности и признавать себя в своем страдании как часть человечества. Мы часто в своей боли думаем, что у других все нормально, а вот я какой-то неправильный. Но важно понять: мне больно, потому что я человек, мне тревожно, потому что я человек, мне грустно, потому что я человек.

«Всех люби, от всех бегай»

— Общечеловеческие ценности сегодня как будто гипертрофировались. Например, уважение к границам переросло в то, что на работе нельзя сказать: «Какое у тебя красивое платье» — это могут счесть навязчивым приставанием. То, что раньше считалось нормой, вдруг стало неэтичным. Почему случился такой перекос?

— Прежде всего, необходимо, чтобы у людей были плюс-минус понятные системы правил. Не жестких, но понятных. Это в числе прочего история про взаимную безопасность. 

Но в современном обществе признание боли и травм — это часто точка сборки идентичности. Отсюда как раз таки идет история о гиперхрупкости всех нас: мы определяемся через свою боль, поэтому сильнее обороняемся от мира. 

— То есть «я — одна сплошная психологическая травма».

— Да, мы начинаем мыслить себя через наши травмы, как будто бы ничего другого в нас нет. Вся жизнь становится одной бесконечной терапией боли, а исцеления не наступает. Но важно понимать, что моя травма не больше, чем я сам. Есть зазор между мной и моими переживаниями, и в этом зазоре я могу выбирать — исходя из своих ценностей, из того смысла, который сам придаю жизни: какой я человек? что для меня интересно? что для меня значимо? 

И дело не в том, что мы все стали более хрупкими. Мы всегда ими были. Просто сейчас больше способов об этом заявлять. В интернете, с одной стороны, у каждого есть право голоса, возможность высказаться. С другой стороны, это ведет к тому, что все наши высказывания превращаются в один большой котел с болью и ненавистью. 

Кроме того, сегодня человек сталкивается с масштабными вызовами. Мы поверили в миф о конце большой истории, о том, что беззаботное будущее наступило. Но вдруг оказалось, что история движется дальше и мы опять столкнулись с вызовами: пандемией, политической нестабильностью. То, что выглядело незыблемым, оказалось вполне себе зыблемым, как тот же интернет. Мы находимся в кризисе, сопоставимом с кризисом крушения модерна в начале XX века. Нам страшно сталкиваться с такими историческими махинами, для которых личность ничего не значит. 

Ну и в последнее десятилетие мы правда наконец признали, как много раньше было насилия и обмана. Мне грустно, когда я наблюдаю, что старшие коллеги-психологи пытаются отыграть в обратную сторону и обличить «эту молодежь», вместо того чтобы признать: то, что происходило поколения назад, не норма. Понятно, сейчас есть тенденция все утрировать, везде нам видятся манипуляции, насилие и абьюз, но тем не менее. 

Мы смотрим фильмы 90-х, какого-нибудь «Брата», и видим там уже не героя, а поломанного человека. Люди, родившиеся в нулевых, смотрят и недоумевают: «Это фильм про ПТСР?»

— Непрошеные советы, поучения раньше считались нормальными, а сейчас — неприличными и токсичными. В том числе комментарии, публичные споры в интернете. Возможно, есть перебор, ведь люди раньше и правда были уверены, что так проявляют свою заботу, осведомленность, оберегают других от ошибок. 

И все-таки где грань?

— Никому не хочется чувствовать дискомфорт перед чужим страданием, поэтому психика говорит: «Эй, беда, другому плохо, это опасность, не надо, это неприятно. Пойду утешу тем или иным способом, как могу, обесценив или сказав расхожую мудрость».

Некоторые вещи можно сделать видимыми через диалог, иногда настойчивый и требующий незлобной твердости: «Спасибо, мама, мне ценна твоя забота, но не надо перемывать посуду в моем доме».

Точно так же со всякой заботой, когда мне больно и всем кажется, что мне обязательно надо «помочь». Случилась трагедия, умер близкий человек, и каждый что-то пытается говорить. Но бывает важно не держать лицо и не заставлять себя быть благодарным, а сказать: «Спасибо, но это сейчас мне не помогает».

Если заботитесь вы, это прежде всего вопрос частного самоанализа: я это делаю почему? чтобы преодолеть какую-то собственную боль? чувство бессмысленности, чувство ненужности? 

И это история не про бремя, когда я чем-то жертвую, а про то, что я рядом: «Скажи мне, что для тебя сейчас будет помощью?»

— С точки зрения христианства отстаивать свои границы — эгоизм? Например, когда тебя навязчиво просят помогать в сложной ситуации, на тебя бросили больного родственника. Ты не отказываешься и помогаешь, но потом это становится системой и все считают, что так и должно быть. 

— Я не очень люблю эту метафорику с границами. Есть вопросы границ, когда это буквально про безопасность: мое тело никто не может трогать без моего согласия. Меня нельзя заставлять что-то делать, если я не хочу. Не только сексуально, а вообще. 

Но в остальном говорить про границы сложно, потому что они как бы и не границы, а точки пересечения. Здесь вопрос в том, как выстраивать отношения. А чтобы отношения были, нужна безопасная дистанция.

И с духовной точки зрения, и с психологической важно эту дистанцию сохранять. Помните, как у древних подвижников? Всех люби, от всех бегай. Любовь возможна на дистанции, это не жертва. Все бесконечно что-то жертвуют: родители — детям, дети — родителям. Нужна ли эта жертва? Мы можем обмениваться дарами. 

Нет, бывают ситуации героизма. Скажем, родители воспитывают детей с инвалидностью. Но сами родители не говорят об этом как о жертве или героизме. 

В случае с родственниками трудно давать общие рекомендации. Иногда это именно решение стать помощником для больного родственника. Иногда история про то, чтобы четко разделить: что я могу понести, а что не могу. Если вся семья так манипулятивно бросила его, как ребенка, понятно, что у меня руки сами поднимутся его подхватить. Но это не значит, что я должен продолжать его держать. Иногда надо подумать, как мне безопасно его положить, и тогда вы начнете создавать условия, где ответственность дозируется. 

А еще хорошо бы понять, почему ваш родственник вдруг оказался один, без помощи — не осуждая. Просто вы осознаете, что не вы в ответе за его одиночество. Здесь нет прямого решения и нет рекомендации все бросить и уехать в Лос-Анджелес, у каждой семьи свои нюансы. 

Быть в мире, где нет опор и гарантий

— Совесть — что это такое с точки зрения христианства, психологии? Есть ли пересечения? Виктор Франкл говорил о совести как о «подсознательном боге».

— Если кратко, у совести есть несколько граней. Мы развиваемся и обретаем свое «я» в отношениях. Часто совесть — это буквально выученный внешний голос социума, родителей, наставников: что такое хорошо, что такое плохо. 

Но если посмотреть более философско-богословски, то можно отделить язык совести от языка внутреннего нормирующего критика, который пытается нас менеджировать. Иногда успешно, а чаще всего нет.

— В чем разница? 

— Совесть показывает, как еще можно. Например, ты поступаешь вот так, но посмотри: ты здесь меньше, чем ты можешь, можно еще глубже, более ценностно. Не в смысле соревновательном, а в смысле экзистенциальном. Совесть указывает, где ты поступаешь, не соответствуя себе, проходишь мимо себя. Идея греха как промашки, как непопадания в самого себя очень точна. 

В христианстве много антропологического пессимизма: говорится, что после грехопадения мы слишком слабы и несовершенны. Но это не единственный взгляд. Мы можем смотреть на историю человечества как на историю становления, на эволюцию духа, культуры: мы движемся от звериного состояния, ищем способы быть людьми. Человек здесь как перспектива, а не данность. 

— Когда мы с вами обсуждали Нагорную проповедь, вы сказали, что это не ультиматум, а вызов: смотрите, как вы можете.

— Да, это некая звезда, надежда, что мы можем быть совершенными, если захотим.

— Опора тут может быть на чувство долга. «Я буду так поступать, потому что…» — отсюда вырастают нравственные принципы. Мы и правда гораздо больше уважаем принципиальных людей, даже если их принципы очень жесткие.

— Здесь палка о двух концах. В конце концов, Христа убили принципиальные люди. Важно, чтобы принцип не подменял саму реальность, особенно учитывая, что никакой принцип не может быть достаточно чувствительным к изменению контекста. Все-таки реальность слишком многомерна, чтобы мы пытались найти какие-то единые принципы.

Вопрос не в том, насколько человек жёсток в принципах, а насколько он в этом целостен. Точка целостности — это его действия, активная жизнь по его ценностям. В мире, в котором так много попыток убежать от ответственности, человек с четкой жизненной позицией действительно вызывает уважение: «Ого, он смог найти опору, он взял ответственность!» Даже если мы не согласны с самой позицией.

Но эта же позиция может привести к новой тоталитарности. Много ли позиций было у Христа? Как будто сложно выделить лозунги. Он постоянно разворачивает нас к неопределенности, к тому, что нельзя занять однозначную позицию, но при этом ждет от каждого смелости и целостности. 

— Когда человек вырастает и сталкивается с реальностью, он видит, что не все живут согласно заявленным ценностям, не всегда удобно быть добрым, не всегда он сам в силах поступать по-другому. Выходит, подлинная нравственность вроде как не от мира сего?

— Она и правда не от мира сего, она в хорошем смысле утопия. Религия, христианство — это своего рода убежище, точка открытости боли и тому, что зло реально. Это некий вызов, что можно злу противостоять. И как раз таки в христианстве есть вера в экзистенциальное мужество — мужество быть в мире, где нет опор и нет гарантий: я все равно буду действовать, все равно буду идти по воде.

Фото: Сергей Щедрин и Маргарита Ивлева