22 марта 1568 Митрополит Филипп (Колычев) обратился с обличительной речью к царю Иоанну IV Грозному

В начале XIX в., в царствование Александра І (Благословенного), необычный диалог завязался между двумя известными в Петербурге людьми. Первый из них был посланник Его Величества Короля Сардинии, философ, друг иезуитов Жозеф де Местр, а его собеседник – молодой русский публицист греческого происхождения и, как сейчас сказали бы, «консультант» государя, Александр Скарлатович Стурдза. Оба они были людьми светскими, однако достаточно сведущими в вопросах, касавшихся различий двух исповеданий.

Де Местр отстаивал мнение, согласно которому Церковь в России «настолько слаба, что не смеет противиться беззакониям, а терпимость Православия – это лишь “синоним равнодушия”». Стурдза парировал: «терпимость – одно из высших свойств христианского характера, его проявление и мера». Все это служило своеобразной «разминкой» перед выражением двух различных взглядов на Церковь и ее отношения с внешним миром. Де Местр отстаивал преимущества хорошо управляемого административного здания, Стурдза – нерушимость Церкви как единства в Духе. Ничто иное, по его убеждению, не способно обнаружить действительное состояние Церкви в той мере, как способность к крестоношению и к исповедничеству. Именно тогда раскрывается истинное значение православной терпимости. И вот два примера: XVI век и век XX

Монах из детей боярских

…Случается, что вещи, давно известные, в какой-то миг воспринимаются, как будто услышанные впервые, и через них душа получает руководство к изменению жизни. Нечто подобное пережил и тридцатилетний Феодор Колычев, когда однажды за воскресным богослужением в храме знакомые слова Евангелия прозвучали как ответ на его собственные мысли: «Никто не может служить двум господам, ибо или одного будет он ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть» (Мф. 6-24).

Москвич, сын боярина Степана Ивановича Колычева, по семейной традиции занимавшего видное место в Думе при государевом дворе, он стоял перед выбором между исполнением отеческого пожелания — видеть его на стезе государственного служения и тем негромким, но ясным призывом, который время от времени ощущал в душе — оставить все, последовать за Христом. И, наверняка, «взвешивая» ту и другую возможности, он сомневался, размышляя, не лучше ли прежде исполнить волю отца, а по прошествии времени, в согласии с близкими, освободиться от мирских попечений и посвятить оставшиеся годы иноческому подвигу? Известно, что отец его, «муж просвещенный и исполненный ратного духа», попечительно, усердно готовил Феодора для высших степеней. А вот со стороны матери, Варвары, прилагалось к сердцу иное: рассказы о древних подвижниках, привычка к чтению Евангелия, Псалтири и других духовных книг. Благоговейную любовь к монашеству Феодор унаследовал именно от нее.

Продвижению молодого боярина по службе способствовали ум, замечательная память, знания, и Великий князь Московский, Василий III, отец Иоанна IV Грозного, уже приблизил его ко двору. Но то чтение в церкви в праздник, тот «личный ответ» в один миг решил его последующую судьбу. Помолившись Московским чудотворцам, он, не прощаясь с родными, тайно, в одежде простолюдина покинул Москву. Для родных след его затерялся на целые годы. Пожив в деревне Хижи, близ Онежского озера, добывая пропитание пастушескими трудами, он направился дальше, на север к Белому морю, пока перед ним не выросли, между небом и морской гладью, будто между створками раковины, кряжистые, тучные стены и башни древнего Соловецкого монастыря.

Своего происхождения новый послушник не выдавал. Исполнял самые трудные послушания: рубил дрова, копал гряды в огороде, трудился на мельнице и на монастырской кузнице. В ритм с ударами о наковальню шла молитва Иисусова, без молитвы не начинал он ни единого замеса и в хлебне… После полутора лет искуса игумен Алексий, по желанию Феодора, постриг его, дав в иночестве имя Филипп и вручив в послушание старцу Ионе Шамину, собеседнику преподобного Александра Свирского. Под руководством опытных старцев инок Филипп возрастал духовно, проходил ступени внутреннего монашеского делания. По благословению игумена некоторое время провел и в пустынном уединении. А в 1546 г ., в Новгороде, архиепископ Феодосий возвел его в сан игумена Соловецкого монастыря.

Ничего иного и не искал он для себя. Возведение храмов — в честь Успения Божией Матери и Преображения Господня, обретение древних реликвий святой обители   — иконы Одигитрия, каменного креста, поставленного когда-то преп. Савватием, Псалтири, принадлежавшей преп. Зосиме — были для него радостью превыше всего того, что мог бы дать мир.   Как простой трудник, работал он вместе с братиями на воздвижении стен Преображенского собора, выкопав себе тут же, под северной папертью, и могилу, рядом с могилой своего наставника — старца Ионы. Суровая для жизни земля Соловецкого острова стала для него «раем земным».

Но в Москве об отшельнике вспомнил любивший его еще в отроческие годы царь Иоанн IV . Рассуждая политически, государь надеялся увидеть в нем лучшего из возможных Предстоятеля Церкви. Человек благородного происхождения, и вместе с тем, по-монашески смиренный, кто, как не он будет способен укротить «нечестие и злобу в Боярской думе»? Лишь как послушание игумен Филипп согласился принять   на себя бремя первосвятительского служения.

Голос Церкви

Не на радость возвращался он в Москву. Со смертью митрополита Макария приступы гнева, одолевавшие царя, приняли характер болезни: человека, способного обращать его к покаянию, покрывая все великой пастырской любовью, уже не было рядом. А, между тем, вокруг государя собрались люди, водимые самыми разнообразными страстями. Басмановы, Скуратовы, Василий Грязной, князь Афанасий Вяземский — имена новых любимцев царя Иоанна Васильевича наводили ужас на современников. Их называли «опричниками» и «кромешниками», не только подразумевая тем самым, что они связаны с «опричными» землями, но и вкладывая в это этический смысл — извергами тьмы кромешной были они для России, содрогнувшейся от их злодеяний.

На этом фоне как символ времени выделялись два имени   — царицы Марии, дочери черкесского князя Темгрюка, и Малюты Скуратова. Ослепительная красота черкешенки, сначала совсем не говорившей по-русски, казалось, совершенно опьянила государя: для ее увеселения совершались оргии и медвежьи травли, кровавые потехи и тайные убийства. Дикая, своенравная, она подталкивала царя к совершению публичных казней, к ужасу бояр лично наблюдая со стен Кремля за исполнением приговоров… Брат бывшего фаворита — Алексея Адашева, Даниил с двенадцатилетним сыном, его тесть Нуров, три брата его жены — Сартины, племянник Шишкин с двумя детьми и племянница Мирская с пятью сыновьями,   —   вот   лишь некоторые из списка обвиненных в «злом умысле против царицы». Подброшенные в дома бояр мешки с травами, лжесвидетельства, предательства стали постоянными признаками московской жизни.

Иоанн IV надеялся на то, что инок из отдаленного монастыря не будет вмешиваться в ход государственных дел, однако именно митрополит Филипп произнес те слова, которые до тех пор безбоязненно могли говорить лишь почитаемые народом блаженные. 22 марта 1568 г . в Успенском соборе Кремля он обратился к царю с речью, в которой обличил тиранический образ правления монарха и установленный им режим опричнины, напомнив государю об его христианском долге, несовместимом с насилием и произволом, об ответственности перед Богом за народ. Выступление Предстоятеля Русской Церкви против опричного террора было поступком огромного мужества. Возвышая голос в защиту без вины приговоренных, Предстоятель обрекал и себя на участь гонимого, рисковал самой жизнью.

Иван Грозный, как известно, пришел от речи митрополита в гнев и покинул собор, грозя Предстоятелю Церкви расправой. Вскоре она и последовала,   обставленная как глумливый спектакль: монарх принудил епископов Русской Церкви учинить над митрополитом Филиппом суд. Едва ли хоть один человек во всей России верил в то, что возведенные на Предстоятеля обвинения соответствуют действительности — святость и праведность жизнь митрополита Филиппа были известны всем. Тем не менее, архиереи осудили своего Первоиерарха, приговорив его к низложению: кто-то сделал это из страха, кто-то — из желания самому занять митрополичий престол. Низложенный митрополит после публичного поругания, устроенного опричниками, был сослан в тверской Отрочь Успенский монастырь. Позднее здесь же он был задушен любимцем царя Ивана и его главным опричным палачом Малютой Скуратовым. Жертвой расправы царя стали и родственники митрополита   Филиппа — Колычевы.

И все же, проповедь Предстоятеля Церкви произвела на царя некоторое впечатление. Под ее влиянием была помещена под строгий домашний арест и царица Мария. Казалось, само зло устыдилось своей наготы… До конца правления Иоанна IV образ святителя Филиппа был для него памятованием о долгах перед Царем Небесным. А при сыне Ивана Грозного — кротком и благочестивом государе Федоре Иоанновиче — митрополит Филипп был прославлен в лике святых. Новый государь принес покаяние за грех своего отца перед Господом и Церковью, обращаясь к мученику как к живому со слезами и мольбой о прощении.

Чтение «с параллельными местами»

И вот другой пример. Хрущевское время. В стране бушевала новая агитационная атеистическая компания, начался период «административного» наступления на Церковь. Духовенству приходилось мириться с диктатом «уполномоченных», пробиваться через препоны внедренных в церковную среду информаторов — приходских «старост». Повсюду закрывались храмы, открытые в военное время, из восьми духовных семинарий уцелели только три. Власти во всеуслышание заявляли о том, что вера в России «доживает последние дни» вместе с представителями старшего поколения. И вот тогда в Москве с амвона Преображенского собора все чаще стали раздаваться слова митрополита Николая (Ярушевича) о нелепости лженаучных обоснований атеизма.

Допускавший политический компромисс с властью в годы войны, ради легализации Православной Церкви участвовавший в переговорах со Сталиным, казавшийся советским управленцам «играющим по их правилам», этот архипастырь нарушил молчание тогда, когда под угрозой оказалось сохранение веры. А в феврале 1960 года, на Конференции советской общественности по разоружению, по его же инициативе Патриарх Алексий I произнес ставшую знаменитой речь в защиту Церкви и открыто сказал о том, что «Церковь Христова, полагающая своей целью благо людей, от людей же испытывает нападки и порицания». Завершенное словами о непреложности обетований Христовых, о том, что «врата ада не одолеют» Церковь, выступление было воспринято как вызов, и к онтролирующие органы сочли «виновным» в этом не престарелого Патриарха, а митрополита Николая.

21 июня 1960 года он был освобожден от должности председателя Отдела внешних церковных сношений; 19 сентября этого же года — от должности митрополита Крутицкого и Коломенского. В последний год жизни ему было фактически запрещено служить, и он был вынужден служить дома. После помещения в Боткинскую больницу, где он находился до самой смерти, к нему был закрыт доступ, так что он был лишен даже возможности причащаться Святых Христовых Тайн…

Два примера, отдаленные по времени и, несмотря на это, близкие. Оба — могут служить иллюстрацией к тому давнему спору времен правления Александра І и проясняют значение слов русского публициста А. Стурдзы, обращенных к его требовательному оппоненту, —   о смысле, сути православной терпимости: «Это сила, не имеющая ничего общего со слабостью, это мужество, не желающее ничего разрушать». В такие моменты, когда еще остается надежда на то, что пастырское слово может смягчить действие страстей, Церковь не уходит, не устраняется от общения с власть предержащими, однако тогда, когда этой надежды уже нет, немногие слова, сказанные при общем оцепенении, обретают адамантную силу свидетельства.

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.