Варяги, мифы и норманская теория. Историк и археолог Владимир Петрухин

▶

«Никаких “русичей” не было»

— Вы — историк Древней Руси и сторонник норманской теории. Что это такое?

— «Норманская теория» — это странное словосочетание. Это вообще какой-то историографический жупел, начиная с XVIII века и с Михаила Васильевича Ломоносова. Сам он не употреблял этот термин, но от него пошла традиция полемики со всеми, кто с доверием относился к начальной русской летописи, «Повести временных лет», где был дан ответ на заглавный вопрос о том, откуда есть пошла земля Русская: а пошла она, как там было сказано, от варягов, или от находников, и стала называться Русью. Русь — варяжское имя.

В летописи также говорилось, что варяги обитают за морем, там же, где жители Готланда, англичане и прочие, — те, кого называли на западе Европы северными людьми, или норманнами. В Древней Руси слова «норманн» не было, было слово «урмани», означающее, опять-таки, северных людей, норвежцев. 

Это летописное известие никого не волновало до тех пор, пока не началось становление национальной русской науки и национальной русской идеологии в XVIII и особенно в XIX веке. С тех пор слово «норманны», привычное для Европы, стало использоваться в полемике о том, могли ли эти чужеземцы вписаться в нашу русскую историю, или «не нужен нам берег турецкий» — ну, в данном случае норманский, и мы вполне самодостаточны.

Подобная дилемма характерна для любого народа, который понятен для себя самого, все представители которого говорят на языке, понятном друг для друга и для близких соседей, а не для каких-нибудь немцев, которые и слова-то по-людски сказать не могут, поэтому мычат, как немые. Это архаический первобытный подход, когда каждое племя только себя считало настоящими людьми, а всех прочих ненастоящими, иногда даже с рогами и хвостами. И до сих пор мы видим эту установку, укоренившуюся со времен каменного века: нам друг с другом хорошо, а чужих нам не надо.

— Так если не варяги, то кто основал Русь? Как это преподносилось в советских учебниках?

— Мы с вами относимся к разным поколениям школьников. В школе и в университете меня учили, что любое государство, включая Русь, есть результат социально-экономических процессов, основанных на догмах исторического материализма. Возникает классовое общество, эксплуататоры создают аппарат подавления, они грабят народ, а народ терпит. А кто там по национальности эти эксплуататоры, никого не волновало. 

— А как же все эти вятичи, кривичи, русичи?

— Вот тут я вас ловлю на слове, не было в школьном курсе никаких русичей. Они упоминаются только в «Слове о полку Игореве», очень странном произведении русского Средневековья, про которое думали, что это поздний новодел. 

Было слово «русин», мы встречаем его в «Русской правде» в XI веке. Были, действительно, кривичи, вятичи — это как раз и есть первобытность. То есть мы отсюда, из этой самой земли, наш отец был Вятко, поэтому мы вятичи. Мы сидим в северской земле — значит, мы северяне. Сидим в поле — поляне. Если отец был крив — ну, так уж вышло — то мы кривичи. А русичей никаких не было, потому что Русь — неславянское по форме слово, которое совершенно выпадает из ряда первобытных патронимических имен. 

Почему? А вот ровно потому, что Русь эта прибыла с варягами из-за моря и принесла свое имя в Восточную Европу. С чем не могли согласиться ни марксисты, просто потому что этот спор уводил в сторону от марксистской концепции феодального государства, ни те, кому важно было становление национального самосознания.

А что такое национальное самосознание, показали нам немецкие романтики XIX века. Они увлекались древнегерманским и средневековым эпосом, «Песней о Нибелунгах», грозными, непобедимыми викингами и прочей архаикой. И наши славянофилы первой половины XIX века решили — ну а мы-то чем хуже немцев? У нас тоже есть былины, у нас есть «Слово о полку Игореве». Пушкин говорил, что хоть у нас нет ни «Илиады», ни «Одиссеи», зато есть «Слово о полку Игореве».

— То есть непременно требовался эпос с национальными героями?

— Конечно, и у нас был свой сюжет о гибели богатырей в битве на Калке. Это, действительно, было страшное событие. Первая битва с татарами, страшный разгром южнорусских князей. «Там не стало богатырей русских», — сказано в «Слове о погибели Русской земли». Так и запомнилось, что татары — страшные враги. Тоже, кстати, повод для межэтнического скандала, если отвлечься от варягов и от славян. Татары — наши братья, которые живут здесь с нами всегда. А с другой стороны, в эпосе они — всегда наши недруги. Что с этим делать? 

«Историки, прошедшие войну, были убежденными антинорманистами»

— А правда — что? Набег татаро-монголов был чудовищным по степени лютости и кровавости. Но сыграли ли они какую-то цивилизующую роль, или только разрушительную? Можно ли сказать, что отчасти мы пошли не только от варягов, но и от татаро-монголов? 

— Можно, ведь с точки зрения феодального этикета монгольские ханы были царями. И Иван Васильевич Грозный, который впервые официально принял царский титул, смог его принять после того, как он унаследовал Казанское и Астраханское ханство.

Ну а что касается варягов и Руси, то само слово «князь» показательно. Оно имеет германский, но не варяжский корень, и близко к слову «конунг». Все титулы воспринимались извне.

— Это правда, что археологам велели замалчивать находки, которые подтверждали роль варягов в истории Руси? 

— Ну нет, это выдумки. Археологи, начиная с Владимира Ильича Сизова и Александра Андреевича Спицына, дослужившихся до членкоров Академии наук СССР в 1920-е годы, всегда публиковали данные о скандинавских находках. Как я уже сказал, советская власть считала себя интернациональной и не собиралась вникать в этнические тонкости. Ей нужно было строить марксистскую догму. 

Гнёздовский археологический комплекс. Фото: wikimedia commons

Другое дело, что после нападения Гитлера в официозной советской историографии возникло новое отношение ко всему германскому, и здесь я не могу упрекать моих учителей, которые воевали, были ранены. Когда я в 1967 году поступил на кафедру Московского университета, многие ветераны еще преподавали. Эти люди помнили и дивизию СС «Викинг», и призыв «убей немца». Как они могли относиться к норманизму? Начальник смоленской Гнёздовской экспедиции, ветеран войны и профессор Московского университета Даниил Антонович Авдусин был яростным антинорманистом, тем более что немцы, придя в Смоленск, влезли и в Гнёздово. Им нужно было создавать собственную арийскую науку, обосновывающую право на захват чужих территорий (Гнёздово — расположенный в Смоленской области крупнейший в Европе курганный некрополь, относящийся к эпохе становления Киевской Руси, IX–XI вв. — Прим. ред.). 

Однако ни Авдусину, ни его коллегам не пришло бы в голову скрывать находки, подтверждающие присутствие викингов, это все-таки были ученые. 

— История бывает свободна от идеологии или в основе ее всегда лежит какая-то идеологема? 

— В основе всякого самосознания лежит идеологема. Но если она сводится к тому, что я — единственный настоящий человек, а все остальные — нет, то таким идеологам ничего не объяснишь.

Для конца сталинского режима была характерна шовинистическая истерия. Тогда доставалось и варягам, и хазарам, и, конечно, монголо-татарам, хотя татары воевали с нами плечом к плечу, да и монголы тоже были скорее на нашей стороне. Этот шовинизм во многом исказил возможности историографии. В Московском университете, идеологическом вузе номер один, должны были следовать идейным установкам. 

Выступление Хрущева на ХХ съезде партии послужило началом оттепели. Я оказался в университете уже тогда, когда произошла так называемая «малая октябрьская», когда в октябре 1964 года на заседании пленума ЦК КПСС Хрущева сняли со всех должностей. Этот переворот называли «малой октябрьской», по аналогии с Октябрьской революцией. Помню солдат московского гарнизона с примкнутыми штыками, которые на всякий случай стягивались в столицу на пригородных электричках. Непонятно же было, чем дело кончится. 

Тем не менее, я остался наследником этой самой оттепели. Начиная с середины 60-х годов историческая наука вздохнула свободно. И одним из людей, с которым мне довелось работать и которого я вспоминаю с благодарностью, был замечательный историк Древней Руси, член-корреспондент Академии наук СССР Владимир Терентьевич Пашуто. Он был марксист, признававший, как положено, классовый подход в науке, но при этом он сыграл немалую роль в том, чтобы можно было спокойно изучать то, что до периода оттепели изучать было совершенно невозможно. 

В частности, Пашуто создал целую группу, которая занималась русской историей с опорой на иностранные источники. Там всерьез можно было обсуждать, как на нас смотрели извне и как мы воспринимали внешний мир. Взгляды были нелицеприятные, иногда просто неприятные, но это стало разрешено изучать. И Пашуто обратил внимание на то, что эти самые варяги были призваны славянами не совсем так, как описал летописец. В летописи было сказано: «Земля наша велика и обильна», но наряда — то есть порядка — в ней нет.  

— «Послушайте, ребята, что вам расскажет дед. Земля наша обильна — порядка только нет»? 

— Ну вот это было не совсем так, как у Толстого. Пашуто заметил, что в действительности варягов призвали, согласно одному из вариантов летописной легенды, именно чтобы они устроили наряд. Этим словом обозначается не только государственный порядок, но и мировой. Недаром греческое «космос» родственно слову «косметика» — правильный женский убор напоминает о правильном устройстве Вселенной. Именно наряд, ряд, должны были принести с собой варяги. «Суды судить и ряды рядить», как пелось в былинах. С приглашенными князьями и был заключен договор — ряд — которому потом новгородцы были преданы до конца их независимости. И если князь им чем-то не угодил, его гнали в шею со словами: «Ты не соблюдаешь наш ряд». 

Идею ряда Владимир Терентьевич высказал в период оттепели, в 50-е, потом в 60-е годы. Но только в 1965 году, после этой самой «малой октябрьской», ему с коллегами удалось издать целую книжку про ряд. Получился очень важный, отрезвляющий взгляд со стороны, необходимый для понимания того, кто мы есть на самом деле. Эти новые представления о договорных основах русской государственности я застал, когда только начинал учиться, и остаюсь им верен и по сей день.  

«Мифы народов мира», или «Сережа, не надо!»

— Родители ваши историками не были, почему вы стали историком и археологом? Наверное, вы, как многие мальчишки, в детстве искали клад? 

— Нет, для меня был определяющим другой сказочный сюжет. Начать надо с того, что я с детства — в силу семейного воспитания — терпеть не мог всякого рода пионерскую пропаганду с Васьками Трубачевыми и Павликами Морозовыми. Даже книга «Тимур и его команда» меня не завораживала, хотя это был романтизм, и великий романтизм. 

А завораживал кинорежиссер Александр Роу и его фильмы «Кащей Бессмертный», «Василиса Прекрасная», «Илья Муромец», «Морозко» и другие. И если уж речь зашла о татаро-монгольском иге, то как забыть сцену, когда Илья Муромец вытрясает клад из собаки Калина-царя? (Калина-царя, олицетворяющего собой татарское иго, называли «собакой» за то, что он был язычником. — Прим. ред.). Как не полюбить на всю жизнь Георгия Милляра в роли Бабы-яги? Сказочная традиция была глотком свежего воздуха в советском кинематографе, я эти фильмы уже и взрослым любил пересматривать. Так и начался мой интерес к Древней Руси. 

Но после того, как стало ясно, что в академическую науку так просто не попадешь, я начал работать в издательстве «Советская энциклопедия». 

Фильм «Кащей Бессмертный», 1945 год. Режиссер Александр Роу

— Моя мама там проработала всю жизнь. И, поскольку в советские времена все расплачивались тем производственным дефицитом, к которому имели доступ, я с детства запомнила, что из всех энциклопедических изданий самой желанной и самой твердой валютой был двухтомник «Мифы народов мира», к которому вы имели непосредственное отношение. В чем была его привлекательность?

— «Советская энциклопедия» была совершенно официозным издательством, все статьи, хоть отдаленно касающиеся политики, пускались в печать после подписи в ЦК. Кстати, многие любили ездить в ЦК, потому что там в киоске можно было ухватить книжный дефицит, и он сыграл, конечно, свою роль в воспитании интеллигентной публики.

Так вот, я вспоминаю, каких трудов стоило пробить что-то не идеологическое, как те же «Мифы народов мира». Сама идея возмутила часть энциклопедического истеблишмента. На редакционном совете выступал генерал со звездой героя, который возглавлял оборонное химическое предприятие. Он возмущался: «Вы что, с ума сошли? Мы же должны строить экономику, нам нужна химическая энциклопедия, а не какие-то сказки!» Но, оказывается, была общественная потребность именно в сказках, потому что это был глоток свободы. 

Мне бесконечно повезло, что я участвовал в издании, где сотрудничал с Юрием Михайловичем Лотманом, Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, Владимиром Николаевичем Топоровым, Сергеем Сергеевичем Аверинцевым. И, конечно, движущей силой был Елеазар Моисеевич Мелетинский, который все это и придумал. 

— Как ему удалось пробить эту идею? 

— Даже партийные начальники помнили детство и помнили сказки. Казалось бы, ну кому они могут навредить? А уж мои старшие коллеги по Институту славяноведения В.В. Иванов и В.Н. Топоров, которых я всегда вспоминаю с благодарностью, говорили на редколлегиях: «Ах, какое прекрасное будет издание. Жалко, что два тома, лучше бы 222». 

Однажды все висело на волоске. У меня был старший друг и коллега Сергей Александрович Токарев, благодаря которому «Мифы» во многом и состоялись. Он был вполне себе советским ученым, но ориентированным уже не на марксистские догмы, а скорее на нейтральные традиции советской этнографической науки. Естественно, Иисус Христос был для него мифологическим персонажем. Планируя статью о непорочном зачатии, Сергей Александрович, чтобы максимально смикшировать возможные цензурные сложности, предложил назвать ее «Девственное зачатие». Это известный сказочный сюжет, когда барышня бредет по лесу, съедает ягодку и от этого рождается герой. Сергей Сергеевич Аверинцев, который к тому времени уже был обращенным христианином, принявшим крещение от отца Дмитрия Дудко, решил на редколлегии, где присутствовало партийное начальство, всех просветить. Он сказал, что называть непорочное зачатие девственным зачатием совершенно неправильно, и он сейчас объяснит почему. Никогда не забуду, как Елеазар Моисеевич сложил руки в молитвенном жесте и сказал: «Сережа, не надо!»

«Норманны где-то мимо проходили» 

— И «Сережа» понял — вот ведь что самое удивительное. Он не стал продолжать.

— Конечно, он был человеком романтическим, но не настолько, чтобы надеяться что-то объяснить партбюро. На сей раз обошлось без скандала — не то что при издании «Философской энциклопедии», где Аверинцева обвинили в том, что он хвалит философов-идеалистов. Кто-нибудь прочтет эту статью и подумает, что Гегель и Фихте были серьезными философами!  

В сказках, конечно, такой опасности не было. Ну Баба-яга и Баба-яга, никто же не поверит, что она существовала в действительности или что все советские женщины на нее похожи. 

Само издание «Мифов народов мира» в 1982 году означало, что советские стереотипы пошатнулись. Не хватило чутья запретить эту энциклопедию, как не хватило, кстати, чутья Сталину запретить сказки Роу. Ему не шили ни идеализм, ни космополитизм, потому что задействован был только русский материал. Вот и двухтомник «Мифов народов мира» как-то проскочил.

И все равно это было шоком. Это же не «Труды по знаковым системам», которые тиражом 100 экземпляров издавал Лотман у себя в Тартуском университете. А тут — всесоюзные тиражи, издательство в центре Москвы, на Покровском бульваре, в двух шагах от ЦК КПСС.  

— И под боком у них выходила такая идеалистическая энциклопедия!  

— Ну, культурологическая, скажем так. С полным пониманием того, что человеческая культура не сводится к классовой борьбе. До перестройки оставалось три года, но уже чувствовались перемены. 

Тем временем продолжалось и мое сотрудничество с отделом, который занимался иностранными источниками по истории народов СССР (потом — народов России). 

Это тем более абсурдно, что в «Этимологическом словаре» Фасмера, в словарной статье «Русь», было черным по белому написано про варяжский корень. То есть филологам можно, а историкам нет.

Незадолго до смерти Владимир Терентьевич Пашуто решил, что пора уже как бы оправдать норманизм и издать что-то традиционное. Он нашел старую работу польского академика Хенрика Ловмянского, написанную в 50-е годы, которая называлась «О роли норманнов в создании славянских государств». Пашуто решил, что уж в 80-е можно это перевести и издать. В монографии было все как положено: феодализм, экономическое неравенство, классовая борьба. Говорилось, что государство это возникло на Среднем Днепре, вокруг нынешнего Киева, где протекала речка Рось, откуда и пошло слово «Русь». А норманны где-то там мимо проходили и, возможно, Рюрик тоже был норманном, но об этом упоминалось вскользь. Словом, это исследование было образцом марксистской историографии и не могло вызвать скандала. А вот комментарии к нему Пашуто поручил Елене Александровне Мельниковой и мне. И в них нам позволено было написать все, что считали нужным — и что слово «Русь» имеет скандинавское происхождение, и что оно не имеет никакого отношения к речке, и так далее. Книга вышла в 1985 году, за несколько месяцев до того, как Горбачев объявил о перестройке. Вот такое предзнаменование перемен.

«Гитлер гнался за мной — и не догнал»

— Существовал ли славянский пантеон богов, как, например, в Скандинавии? Или были Велес, Даждьбог, а больше и вспомнить некого?

— Действительно, славянских мифов как таковых не было. Вернее, они до нас не дошли. Славянские учителя, Кирилл и Мефодий, создали по просьбе моравских князей славянскую письменность исключительно для перевода Священного писания, а не для того, чтобы записывать какие-то там сказки о «скотьем боге» Велесе. Использовать для этого язык Священного писания было бы кощунством.

А у скандинавов, по сути, было два письменных языка. Для Священного писания — латынь, а для мифов и сказаний — родной скандинавский язык. Именно на нем в древней Исландии, на окраинах скандинавского мира, была записана «Старшая Эдда». Никого это не оскорбляло. 

Фото: placeit.com

Пушкин написал про перевод «Илиады» Гнедича: «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи». Для древнерусского книжника речь Гомера была бы не божественной, а дьявольской. Что это за «гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»? Гнев — это смертный грех, а богиня — срам и язычество. Никакого Гомера не было, его знали только в пересказах. Он мог появиться только в пушкинскую эпоху и, конечно, после реформ Петра, после Ломоносова, когда язык утратил свою сакральность и стал доступен для художественной литературы.

— Вы много занимались и языком и ездили в фольклорные экспедиции. Как сформировался этот научный интерес?

— В фольклорные экспедиции я ездил вместе с моей ближайшей подругой Ольгой Владиславовной Беловой. Она великий фольклорист. А я больше занимался тем, что участвовал в записи рассказов уцелевших ветеранов и людей, переживших Холокост. Увы, мы поздно начали и успели зафиксировать очень мало устных рассказов. Целый огромный пласт ушел на наших глазах. 

— Что запомнилось из военных свидетельств?

— Я обратил внимание на то, что люди, прошедшие войну, практически не рассказывали о подвигах. В основном это были какие-то анекдотические, а не героические и не возвышенные истории. Это не мешало им быть очень страшными, но человеку почему-то в самых трагических обстоятельствах важно смеяться. Вспоминаю рассказ моего отчима, дошедшего от Сталинграда до Берлина. Он работал на заводе, пошел на войну добровольцем, потому что слишком тревожно было ждать повестки. Лучше уж самому.

Ему выдали деревянную винтовку, и с ней он оказался на фронте. И, конечно, из первого же боя бросился наутек. Отступление к Сталинграду шло после провала Харьковской операции, весь фронт дрогнул. Отчим говорил: «Гитлер гнался за мной со всеми своими танками, со всей мотопехотой — и не догнал. Тогда я понял, что нас не победить». Вот такой великий оптимизм был у человека. А Гитлера он сам потом догнал и победил.

Ожившие козлы, воины и вепри

— Что вы сами поставили бы себе в научную заслугу? 

— Пожалуй, мне удалось продемонстрировать, как неславянские формирования взаимодействовали со славянами, создавая традиции здешней государственности.

Небось сочинил половину. Но мне и моим коллегам удалось показать, что именно эта летопись была началом нашей историографии, что это важный и надежный источник. И монах тот трудился добросовестно, чему его учила его христианская религия. Он понял, что не все сводится к тому среднему Поднепровью, где сидела исконно-посконная полянская племенная общность.

— А если говорить о научном факте, который вас поразил?  

— Здесь я опять должен вспомнить о моем учителе, археологе Данииле Антоновиче Авдусине, который предложил мне изучить обряд, описанный еще в «Старшей Эдде», следы которого удалось обнаружить при раскопке Гнёздовских курганов. Этот сюжет меня безумно увлек, когда я был студентом, и с тех пор я на всю жизнь сохранил интерес к скандинавской мифологии.  

В одном из курганов были найдены котлы, куда складывались кости и шкуры жертвенных баранов или козлов (они не отличаются остеологически). Авдусин объяснил, что, скорее всего, обряд восходит к мифу о громовержце Торе, который с грохотом разъезжал по небесам в колеснице, запряженной двумя козлами, и метал во врагов свой молот. Утомившись от трудов, он останавливался, резал одного из своих козлов, варил в котле мясо и съедал его с присущим ему богатырским аппетитом. Кости же он сбрасывал в шкуру, освящал все это своим молотом, козел восставал и вез колесницу дальше. Наши находки в кургане — это следы ритуального пиршества вроде того, которое собирал Один, повелитель загробной Вальхаллы. Там тоже был котел, где варилось мясо — правда, вепря. 

— И вепри тоже восставали?

— Да, как и эйнхерии, воины из скандинавских мифов, которые убивали друг друга, а потом возрождались. Это распространенный сюжет, я им много занимался, но самое интересное не это. 

Вспомним наше главное средневековое сокровище — «Троицу» Андрея Рублева. На столе стоит причастная чаша, а в ней — голова тельца. Это мне самым живым образом напомнило гнёздовские котлы, где сверху лежала голова козла. Я подумал, что перед нами — универсальный обряд, поскольку чаша эта символизирует будущее Воскресение Христа. Относительно недавно мне пришлось разбираться в архаических славянских текстах, изложенных в «Толковой палее» — комментариях к книгам Ветхого Завета. И обнаружилось, что сюжет о посещении тремя ангелами Авраама и Сарры, которые заколают тельца, чтобы поднести его трем явившимся к ним ангелам, продолжается рассказом о том, как мать теленка, тéлица, возрыдала, ибо ее дитя убили. И тогда ангелы совершают чудо: воскрешают тельца. Во всех этих сюжетах есть что-то по-детски наивное и трогательное. Детям ведь всегда теленочка жалко.

Про мотив воскрешения зверя и «Троицы» я написал статью в журнале «Живая старина», но с тех пор неоднократно к нему возвращался в разных работах. Мне кажется, это очень жизнеутверждающий сюжет, особенно если смотреть на него глазами ребенка.

Но мы с вами говорили о Холокосте. Я был в Терезине на выставке детского рисунка. Все эти дети вскоре погибли в газовых печах. Одна девочка, не знавшая, что обречена, но, наверное, чувствовавшая это, нарисовала, как съедает цыпленка, его косточки складывает, выбрасывает в поле, после чего цыпленочек оживает и бежит. Наверное, эта девочка, которой совсем недолго оставалось жить, просто не могла себе представить, что она воспользуется смертью живого существа, чтобы прокормиться. 

«Жаль, что Швеция больше недоступна»

— У вас есть какое-то ваше любимое либо личное, либо профессиональное воспоминание, в которое вам бы хотелось вернуться? 

— Я долгое время работал вместе с моим другом, дай Бог ему здоровья, Ингмаром Янсеном, профессором Стокгольмского университета, где он когда-то заведовал кафедрой археологии. Я приезжал туда, мы вместе работали, на острове Бьёркё на озере Меларен, где стоит и Стокгольм. Там находилась когда-то столица викингов, которая называлась Бирка, и сохранились курганы, сильно напоминающие гнёздовские. В раскопках одного из них мне довелось поучаствовать. Жалко, что Швеция ныне недоступна. Средняя Швеция — одно из любимых мест.

Но, пожалуй, не менее любимое, чем Скандинавия, это Моравия, где подвизались Кирилл и Мефодий. Там мне тоже довелось и поездить, и пожить в Чехии, особенно в Праге. Ну и Смоленск — туда я все-таки надеюсь выбраться летом.

Фото: Юлия Иванова