«Я — актриса Александринки, а не избитый ребенок». Настя перестала ждать от мамы слова «прости»

С рождением брата у мамы что-то сломалось

Я до сих пор помню, как сидела за столом, а мама нависала надо мной. За каждую ошибку в чтении она меня била. У меня был стол, стена, кровать позади, а выход перекрывала мама. Я оказывалась буквально зажатой в углу. Она била меня снова и снова. Так она «учила» меня читать. 

Удивительно, но, несмотря на это, я очень люблю книги. Я окончила школу, поступила в театральный институт. Позже врачи говорили мне, что у меня, вероятно, множественные травмы головы, потому что в детстве меня никогда не показывали специалистам. Сейчас у меня диагностировано пограничное расстройство личности, и врачи не исключают, что постоянные удары по голове повлияли на мое состояние.

У нас в семье трое детей, и разница между нами ровно пять лет: сначала родилась я, через пять лет — брат, еще через пять — сестра. И именно с рождением брата, как мне кажется, у мамы что-то сломалось.

Конечно, я говорю об этом не как врач, а как ребенок, который все это видел. Но у меня осталось ощущение, что после второй беременности у мамы словно дебютировало психическое расстройство. Насколько я знаю, мама вообще не хотела детей. Отец рассказывал, что именно он мечтал о большой семье, а мама, по сути, согласилась на жизнь, к которой оказалась совершенно не готова.

Она била не только меня, но и брата с сестрой. Сейчас брат уже учится в вузе и бывает дома только по выходным. Мне кажется, что его цикл насилия постепенно прервался, потому что для него больше нет постоянного контакта. А сестра все еще живет дома…

Если попытаться описать, какой я помню маму в детстве, то прежде всего я скажу, что она была не просто злой, а неадекватно злой. У нее случались вспышки агрессии без всякой видимой причины. Ты просто не понимал, что произошло. 

Одним из самых сильных триггеров для нее были громкие звуки.

Причем иногда она сама задевала посуду, а избивала после этого кого-то из нас. Это были короткие вспышки ярости. 

Многие спрашивают, что делал отец. Он не был равнодушным человеком, наоборот, он очень любил нас. Но он был мягким, чувствительным и не мог справиться с мамой. У него не было образования, официальной работы, стабильного дохода. Он понимал, что если уйдет, троих детей ему просто не оставят.

Поэтому он делал, что мог: старался переключить внимание мамы на себя, не оставлять нас с ней наедине, запрещал ей поднимать на нас руку. Когда отец приходил домой, для меня это был праздник. При нем мама почти не била, но я все равно переживаю травму того, что он меня не спас. Мы много говорили об этом, и я благодарна ему за то, что он всегда готов обсуждать мои чувства, поддерживать меня и не отрицать того, что происходило.

Между родителями тоже были ужасные отношения. Я выросла в доме, где крики были нормой. Каждое утро ровно в шесть часов они начинали ссориться. Это было словно по будильнику. Два часа криков каждый день. Мне нужно было вставать в школу в восемь, а до этого я лежала в постели и слушала, как родители орут друг на друга. Они открыто говорили, что ненавидят друг друга. У меня практически не было воспоминаний о нормальной семейной жизни.

Найти маму, которой никогда не было

Несколько лет назад я еще пыталась сохранить отношения с мамой. Мне казалось, что если я стану успешной, построю карьеру, выйду замуж, буду хорошей дочерью, то однажды она признает, что сделала со мной, и хотя бы один раз попросит прощения.

Мы могли часами разговаривать о жизни, обсуждать какие-то взрослые темы. Ей нравилось приезжать на мои спектакли, получать от меня подарки, видеть мои успехи. Но стоило мне произнести: «Мама, ты же била меня в детстве…» — как ее взгляд становился пустым. Она словно исчезала. Я не могу объяснить это иначе: человек будто ускользал прямо у меня на глазах. И тогда я поняла, что, возможно, она не просто лжет. Возможно, она действительно вытеснила это из памяти настолько глубоко, что сама не может к этому прикоснуться.

Именно тогда я потеряла надежду. Мне двадцать семь лет, я уже полгода не общаюсь с ней, и это по-прежнему очень больно. 

И, наверное, именно осознание того, что я никогда не услышу от нее простого «прости», стало причиной, по которой я начала рассказывать свою историю публично. Потому что я поняла: ждать больше нечего. И дальше мне придется учиться жить с этой болью самостоятельно.

Никакого света в конце тоннеля я в детстве не видела. Не было какого-то спасительного секрета, который позволил мне справиться. Я просто выжила. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это были невыносимые условия, которые я каким-то образом пережила.

Взрослые вокруг меня ничего не замечали

Помимо огромной психологической нагрузки, у меня было много кружков. Со временем осталось два — бассейн и театральная студия.

В итоге я выбрала театр. Во-первых, у меня действительно был талант, во-вторых, театральная студия была единственным местом, где меня понимали. Это был мой единственный луч света. Там были другие дети, другая атмосфера. Главное, они не были связаны со школой и с моей семьей. Одноклассники всегда знают, кто твои родители, в каком доме ты живешь, что происходит вокруг тебя. А в театральной студии был совершенно другой мир. Театр оказался настолько важным для меня, что стал моей профессией. 

С бассейном все было иначе. Я училась в школе олимпийского резерва, хорошо плавала, и именно тренер заметила меня и пригласила заниматься серьезно. Но там я столкнулась с жестоким буллингом. Я была самой слабой в группе, хотя плавала очень хорошо. Надо мной издевались, унижали. Однажды меня пытались снять на видео во время переодевания, когда я была в нижнем белье. Все это происходило параллельно с тем, что творилось дома.

Мне кажется, другие взрослые ничего не замечали. Проблема в том, что мама почти не оставляла следов. Она била меня по голове и по телу, по тем местам, которые никто не видел. На руках и ногах синяков почти не было или они выглядели как обычные подростковые ушибы. 

При этом окружающие замечали, что со мной что-то не так. Меня считали странной. Я была болезненно худой, при росте 170 сантиметров весила около сорока пяти килограммов. Была очень нервной, говорила быстро, постоянно находилась в напряжении. Некоторые даже подозревали, что я употребляю наркотики. Но никому не приходило в голову спросить: «Тебя бьют? Тебе нужна помощь?» Наверное, это и есть самая большая трагедия: никто не замечал или не хотел замечать.

Мою мать тоже избивала ее мать, моя бабушка. Уже в конце жизни бабушка превратилась в очень мягкую, религиозную женщину. Но отец постоянно говорил мне, что я вижу лишь ее позднюю версию. Со временем я поняла, что человек, который воспитывал мою мать, был совсем другим.

Больше всего я боялась, что кто-нибудь узнает, что меня бьют

Сейчас меня иногда спрашивают, могу ли я понять, что ребенок подвергается насилию. И я всегда отвечаю: это невозможно определить по одному признаку. Нужно просто внимательно наблюдать: это всегда комплекс вещей. 

Мне кажется, такие дети всегда очень одиноки. Даже если они активны, даже если становятся лидерами, внутри они остаются изолированными. Потому что у них есть тайна, которую они не могут никому доверить. 

Я делала себе мелкие порезы, ожоги. Я часто замирала, могла долго сидеть и смотреть в одну точку. Со стороны могла казаться общительной и активной, но стоило остаться одной, как на меня снова наваливалась постоянная внутренняя тоска. 

Больше всего до пятнадцати лет я боялась, что кто-нибудь узнает, что меня бьют. Однажды, это все-таки произошло. Я опоздала забрать брата из детского сада на пятнадцать минут. Мы с одноклассницей стояли и разговаривали, когда мама прибежала и прямо на площадке начала меня бить.

В тот момент для меня рухнул целый мир. Вся моя жизнь строилась на том, что никто не знает. И вдруг моя тайна оказалась раскрыта.

Но самое удивительное было в другом. Эта девочка тоже росла в неблагополучной семье, и у нее были родители-алкоголики, проблемы с полицией, побеги из дома. И она никак не отреагировала. Не испугалась, не осудила, никому не рассказала. Казалось, что она просто все поняла. Мы никогда не были близкими подругами, но этот один эпизод навсегда связал нас в моей памяти.

Когда я переехала, то впервые почувствовала себя счастливой

Мама была категорически против моего поступления. Она говорила, что у меня ничего не получится, что после театрального я стану проституткой. Постоянно унижала и не верила в меня.

Но отец поддержал, ведь именно он когда-то привел меня в театральную студию. Он первым увидел во мне талант. У него было мало денег, но он помогал всем, чем мог, присылал деньги на комнату, поддерживал морально и всегда говорил, что у меня все получится.

После девятого класса я поняла, что больше не выдержу оставаться дома еще два года. В Новосибирске был театральный колледж, куда можно было поступить после девятого класса. Я прошла с первого раза. Когда я поступила и переехала, то впервые почувствовала себя счастливой. У меня появился мир, который принадлежал только мне.

И удивительным образом оказалось, что все то, что делало меня странной в прежней жизни, оказалось нужным в профессии. Моя эмоциональность, открытость, подвижная психика, способность глубоко чувствовать. Наоборот, я впервые оказалась нужна именно такой, какая я есть.

Травма, которую я получила за годы насилия, словно стала частью актерской природы. Я вошла в профессию со всем этим багажом, и удивительным образом оказалось, что он идеально встроился в нее, как пазл. Наверное, главное слово, которым я могла бы это описать, — пронзительность. У меня очень близко слезы, очень близко сердце. Разбитое сердце вообще помогает в театре. Потому что театр — это про способность чувствовать, проживать, пропускать через себя. И я никогда не умела существовать вполсилы.

В итоге я работаю в Александринском театре

Еще во время учебы мастер говорил, что я одна из самых талантливых студенток курса. Многие другие педагоги меня, скорее, побаивались. Преподаватели по речи, сценическому движению, танцу, истории театра — такие строгие, консервативные педагоги — считали меня слишком эмоциональной, слишком странной, чуть ли не сумасшедшей. А мой мастер говорил, что во всем этом есть талант. И, как оказалось, он был прав. Именно он сделал на меня ставку. В итоге я работаю в Александринском театре.

Мне трудно описывать актерскую игру словами, потому что театр нужно смотреть, а не пересказывать. В театре невротиков-мужчин гораздо больше — это Гамлеты, герои, мучающиеся, сомневающиеся. У женщин чаще встречаются другие амплуа — романтические героини, «джульетты», лирические персонажи. А мой типаж — это нерв, надлом, повышенная чувствительность. И режиссеры никогда не обходят эту особенность стороной. Наоборот, они ее используют.

Я играла Нину Заречную в «Чайке», Людмилу Рутилову в «Мелком бесе», Эмилию в «Отелло», Гоарину в спектакле о Мейерхольде. Даже в «Обломове», где у меня совсем другой персонаж, режиссеры все равно выстраивали роль через эмоциональную глубину. Я тогда сыграла Агафью Пшеницыну.

Практически во всех моих ролях существует то, что мы называем партитурой слез. Мои героини плачут, переживают, проживают внутренние катастрофы. И это никогда не было чем-то, что приходилось специально придумывать. Это часть меня.

Иногда мне говорят: «Не обидно ли, что вы играете примерно один тип персонажей?» Но я не страдаю от этого. Наоборот, мне нравится ощущение внутренней цельности. Я не чувствую себя человеком, который все время должен быть кем-то другим.

Не целой в привычном понимании, а собранной заново, со всеми своими шрамами.

Мне кажется, если человек, переживший насилие, не закрылся окончательно, то его эмоциональная сфера становится невероятно чувствительной. Я не ушла в холодность и отстраненность, а наоборот, я раскрылась. 

Моя «Лучшая женская роль»

После колледжа я приняла участие в кастинге театра «Старый дом» в Новосибирске на спектакль «Идиот». Искали в первую очередь исполнительницу роли Настасьи Филипповны, но одновременно не было и Аглаи. Художественный руководитель сначала надеялся найти Аглаю внутри труппы, но в итоге меня позвали на прослушивание именно на эту роль. В результате взяли сразу двух новых актрис: меня на Аглаю и еще одну девушку — на Настасью Филипповну.

Сам кастинг проходил так, как это бывает в хороших театрах. Театр был небольшой, на место претендовали около тридцати девушек, его проводил непосредственно художественный руководитель именно под эту постановку.

Нужно было подготовить программу, похожую на ту, что бывает при поступлении в театральный институт, только серьезнее. Без басен. Если на вступительных ты читаешь басню, стихи и прозу, то здесь нужны уже монологи персонажей. Я, например, брала Брехта, монолог из «Доброго человека», стихи, прозу.

Кастинг был очень долгим. Сначала был общий тур, а потом сразу же второй. Без перерыва, без отдыха. К тому моменту шел уже пятый час прослушиваний. Меня оставили во второй тур вместе еще с двумя девушками. В итоге из нас троих взяли двоих. 

Мы сразу начали репетировать и выпустили спектакль. Для меня это был дебют, причем сразу с главной женской ролью. Это было настоящее чудо, подарок.

Спектакль номинировали сразу в одиннадцати категориях премии «Золотая маска». Я тоже была среди номинантов. Моя номинация — «Лучшая женская роль». И получилось так, что мы с исполнительницей роли Настасьи Филипповны, с Альбиной, буквально соревновались друг с другом за «Золотую маску». Забавно, что нас вместе взяли на кастинге и вместе мы дошли до этой премии.

В тот год у нас были большие гастроли: Екатеринбург, Петербург и Москва. В Петербурге мы участвовали в фестивале «Радуга». Обычно спектакли фестиваля проходят в ТЮЗе имени Брянцева, но наш спектакль туда физически не помещался, поэтому нам предоставили Новую сцену Александринского театра. А она намного современнее и технически мощнее.

После спектакля Валерий Владимирович Фокин через пресс-службу нашел мой номер телефона и позвонил мне лично. Он сказал, что на него произвела большое впечатление моя работа в роли Аглаи, и пригласил меня в труппу. Так я и оказалась в Александринском театре. Как он потом рассказывал, на спектакль он сначала не собирался идти. Но в итоге он настолько ему понравился, что позже он пригласил нашего режиссера Андрея Прикотенко ставить «Обломова». 

Как я пошла к психологу

Я поняла, что мне нужна помощь, еще лет в пятнадцать. И для меня это было очень важное осознание. Несмотря на то, что я жила внутри насилия, я каким-то образом смогла посмотреть на происходящее со стороны. Смогла отделить себя от этого опыта и понять, что то, что со мной происходит, ненормально. Что я не виновата. Что это страшно. И тогда я впервые прямо сказала матери: «Мне нужен психотерапевт. Мне нужна помощь». И она ответила мне, что может положить меня в психушку.

Сейчас я думаю, что, возможно, она просто грубо отмахнулась или хотела меня напугать. Но по сути она отказала мне, ребенку во враче. 

Первый опыт оказался крайне неудачным. Уже потом выяснилось, что у моего психолога не было полноценного образования, она прошла какие-то курсы. Вместо того, чтобы разбираться в моем состоянии, она буквально обвиняла меня, все время повторяла, что мне нужно «дорастить взрослую часть». И я выходила от нее с ощущением, что со мной что-то не так, что проблема во мне. Сейчас я понимаю, что столкнулась просто с непрофессиональной помощью. И такое, к сожалению, тоже бывает.

А потом я практически сразу попала в психоанализ. И это оказалось именно тем, что мне подошло. Это работа через монолог, через возможность свободно говорить, через исследование бессознательного, через то, как аналитик направляет твою мысль, а не рассказывает тебе, как правильно жить.

Я занимаюсь психоанализом уже пять лет каждую неделю. И если меня спрашивают, почувствовала ли я улучшение, то я могу описать это очень просто.

Раньше я жила в состоянии постоянной истерики. Я не выдерживала буквально ничего, любая ошибка воспринималась как катастрофа. Сейчас я стала гораздо менее зависима, могу выдерживать негативное мнение о себе, кого-то разочаровать, понимать, что кому-то не нравлюсь, ошибаться, заболеть, пережить сложный период и не разрушиться полностью.

Я начала по-настоящему горевать по матери

Сейчас я нахожусь в очень важном переходном этапе. Несмотря на пять лет работы, несмотря на все, что я уже прошла, у меня по-прежнему есть вещи, которые мешают мне быть по-настоящему свободной и счастливой.

Совсем недавно я начала по-настоящему горевать по матери. Все эти пять лет психоанализа я продолжала с ней общаться. И только примерно полгода назад дошла до точки, когда поняла, что дальше уже некуда. Ты словно припираешь человека к стене, а он, стоя у этой стены, продолжает смотреть тебе в глаза и говорить, что ничего не было.

Последней каплей стала одна фраза. Она сказала мне: «Ты помнишь только плохое». И я, честно, была потрясена. У меня нет какого-то большого хорошего воспоминания, которое могло бы это уравновесить! Да, наверное, были какие-то моменты, какие-то праздники, какие-то эпизоды. Но когда плохого настолько много, какая разница?

Меня поразило даже не это, а то, насколько человеку невозможно признать свою ответственность. Насколько это разрушительно для нее самой — признать, что она это делала. Настолько разрушительно, что проще сказать мне, что я все выдумала или помню только плохое.

Тогда я не выдержала, закричала: «Я больше не буду с тобой общаться» и положила трубку. С тех пор она ни разу мне не позвонила и не попыталась связаться, прошло полгода, и для меня это тоже очень показательно.

Я считаю, что в отношениях между родителем и ребенком именно родитель должен проявлять инициативу. Это родитель дал жизнь, а ребенок ничего не должен заслуживать и всю жизнь искать любви родителей.

Сейчас у меня начался совершенно новый этап. Я вижу, что многие женщины, пережившие насилие, в какой-то момент приходят к этому. Рано или поздно многие приходят к отказу от общения с нелюбящей матерью. И мне кажется, что именно здесь начинается настоящая сепарация.

Наверное, именно этот этап я сейчас и проживаю. Но при этом я могу сказать, что моя жизнь уже давно не определяется только этим опытом. Театр буквально вытащил меня из детства. Он подарил мне вторую реальность. Подарил любимое дело, профессию, возможность быть собой.

Сегодня я все-таки больше ощущаю себя актрисой, чем избитым ребенком. И, наверное, это самое главное, что произошло со мной за все эти годы.

Фото предоставлены героиней материала