«Я не боялась превратиться в злую училку». Учитель словесности Марина Павлова

«Нельзя оценить человека»

— Учитель русского языка и литературы должен подготовить детей к шести разным экзаменационным форматам. Как при этом вести живые, интересные уроки?

— С пятого по седьмой класс много живой жизни: мы учимся писать, слышать, видеть, чувствовать, выглядывать в окно, понимать себя, прислушиваться к другому. В восьмом жизнь еще остается, но дети и родители начинают посматривать в сторону ОГЭ. С девятого приходится осваивать форматы… Чтобы получить максимальный балл, ребенок должен четко попасть в критерии, поэтому жизнь из школы выдавливают эти бюрократические вещи.

Недавно, например, девятиклассники сдавали итоговое собеседование. Я не понимаю его цели, тем более оно сделано на основе экзамена по русскому языку для иностранцев. Там нет свободной речи. Перед учеником лежит фотография, на ней, например, изображены два человека, ученик говорит: «На фотографии изображены два человека. Давайте рассмотрим их внимательно» — и считает: «Первая фраза есть, вторая есть, на зачет осталось еще восемь». Зачем? 

— Как вы себя чувствовали, принимая такое собеседование? 

— У меня было 18 человек. Мне нравилось смотреть на детей, потому что когда мы встречались взглядами, мы немного оживали. А так ты чувствуешь себя приложением к программе: «Добрый день. Я ваш экзаменатор-собеседник. Итоговое собеседование девятого класса состоит из двух частей. Сейчас я включу запись. Вы представитесь и начнете выполнять первое задание первой части, то есть чтение вслух. Пожалуйста». И так 18 раз. Я развлекалась тем, что работала над интонированием и дикцией.

Марина Павлова

Сегодня пришли результаты, все дети сдали на высокие баллы. Одиннадцатые классы в декабре написали итоговое сочинение. Теперь мы просто живем. 

Чтобы уроки были интересными и живыми, учителю самому важно быть живым и заинтересованным. А главное — чтобы возникал партнерский интерес. Иногда мы художники, иногда филологи, иногда театральные режиссеры, и все это время мы стараемся сохранить исследовательское отношение к тексту и миру. Читаем стихи на лестнице, идем в театр, едем в гуманитарный лагерь, обсуждаем книги, клеим коллажи, ищем связь классики с современной литературой. Это делает детей и нас партнерами с общей задачей. А общая задача — жизнь в пространстве культуры, понимание себя, других, мира.

— Мне кажется, такой размах трудно совместить с единой программой.

— Как говорил один персонаж фильма по Булгакову: «Достигается упражнениями». Конечно, проще всего открыть на уроке учебник и читать с детьми по абзацу. Что-нибудь, наверное, у них в головах останется. Не знаю, не проверяла. 

Учебник — это некоторая рамка, особенно учебник по литературе. Там есть тексты и вопросы. Но можно придумать вопросы, связанные с жизнью детей, рассчитанные на этот конкретный класс. Как сделать урок живым? Видеть ребенка. Учебник сделан для среднего ученика. Но я не очень представляю, что такое средний ученик. Более сорока лет работаю в школе и понимаю, что каждый класс разный и неплохо бы чувствовать и понимать, а иногда и спрашивать, чем их может зацепить.

Классическая литература — о чем? О человеке. Вот и мы говорим о человеке. Сегодня на уроке русского изучали пунктуационные авторские знаки, было несколько примеров из Маяковского, Цветаевой. Цветаева любит тире. Почему? Можно было бы поставить точку, а она ставит точку и тире, причем роль тире каждый раз меняется. 

Обсудили, почитали Цветаеву и Маяковского, потом дети придумали свои предложения. Вот одно трогательное: «Я — усталостью наполненный художник». Это попытка самоопределения, правда? Потому что урок про тебя. В основном за творческие работы есть смысл ставить пятерку. Если что-то не так, лучше ничего не ставить. Нельзя оценить человека. 

— Что тогда оценивать?

— Есть упражнение, вот его оценить могу: здесь грамматический недочет, здесь верные знаки препинания, правильно составлена схема с разными видами связей (показывает тетрадь). Это, кстати, схема на уровне первого курса университета. Или речевые ошибки, с которыми нужно работать.

Обычно мы разбираем тему не по учебнику, а дальше я предлагаю прочитать страничку с параграфом и сказать, что нового было в этом параграфе по сравнению с тем, что мы разобрали и придумали сами. Это упражнение на внимание, на умение понимать чужой текст, пусть и не художественный. В учебнике сегодня, к слову, нашли замечательное выражение «ненормативное авторское тире». Повеселились, потому что ненормативной бывает лексика, а вот ненормативное авторское тире — это, пожалуй, даже забавно по ассоциации.

Откуда у Блока взялось стихотворение «Незнакомец»

— Пользуются ли ваши ученики…

— Нейросетями?

— Да!

— Еще как, и мы иногда резвимся по этому поводу. Я не сторонница искусственного интеллекта, хотя странно прятаться под одеяло в надежде, что он пройдет мимо. Не пройдет. Надо думать, как использовать его на уроках. 

Как-то в десятом классе у нас была тема сочинения по «Отцам и детям». Я разрешила пользоваться чем угодно: текстом, тетрадью, головой, интернетом. Потом читаем одну из работ и начинаем смеяться, потому что там есть замечательные галлюцинации. В частности, у Аркадия Кирсанова появляется матушка, она Базарову что-то говорит, Базаров ей отвечает. То есть цитируется диалог, который в рамках текста существовать не может: матушка Кирсанова умерла до начала действия романа. Что любопытно, автор этой работы читал роман и был на уроках.

Еще одна история связана с заданием на основе статьи Мандельштама «О собеседнике». Мы читали и разбирали статью в одиннадцатом классе, обсуждали, почему для Мандельштама является собеседником стихотворение Баратынского. Затем надо было написать о своем стихотворении-собеседнике. Кто-то писал о стихотворении Блока, кто-то — Мандельштама, Гумилева, Ахматовой. Все замечательно. И вот юноша сдает текст, который весь построен на том, как было интересно получать жизненные ответы, разговаривая со стихотворением Блока «Незнакомец». 

— Дыша духами и туманами…

— Видимо, этот незнакомец дышал не совсем духами и туманами. Поэтому я прошу учеников, если они пользуются нейросетями, всегда проверять, что эти нейросети им приносят.

Еще один ученик сдал умную, живую работу и честно рассказал, как он ее писал: составил промпт, посмотрел, что пишет нейросеть, какие ссылки она дает, потом выбрал то, что было близко ему, и написал это эмоционально, со своими включениями и впечатлениями от произведения. Спросила, как он работал. «Я собрал материал и пересказал его так, как если бы писал сам». 

— Не проще ли тогда было написать самому? Придумать правильный промпт — это же дополнительная головная боль.

— Дети становятся менее уверенными. Читать и писать не так просто, когда есть такое количество соблазнительных вещей: игры, ролики, фильмы, переписка с друзьями. А здесь большой текст. Чтение — это усилие, работа души, и душа далеко не всегда хочет работать. Это нормально. Правда, тогда мы получаем стихотворение Блока «Незнакомец», которое стало нашим собеседником. 

— Но у меня не складывается впечатление, что вы бьете тревогу по поводу нейросетей.

— Не вижу смысла бить тревогу, хоть я и сторонник мысли, что человеку нужен человек. Нейросети интенсивно включаются в нашу жизнь. Я могу сказать, что нейросети не имеют права на существование, но кто меня послушается? Это как с заимствованиями в XVIII веке. Наверное, вместо гимнастики мы могли бы использовать слова «дрыгоножество» и «рукомашество», но почему-то привыкли к слову «гимнастика». 

В этом отношении мне близка мысль Бродского: язык сам справится. Хочется надеяться. Конечно, есть смысл отдавать себе отчет в том, как ты говоришь, но пытаться задушить новаторские технические средства — ну как? Отнять у школьников нейросеть? Школа сильно отстанет. Они выйдут во взрослую жизнь, и в работе им понадобится искусственный интеллект. Вопрос в том, зачем и как использовать.

Поднять голову над водой

— Каждый выпуск у вас бывают призеры Всероса по литературе. Из чего складывается подготовка их и ваша?

— Несколько лет я ездила в образовательный центр «Сириус» как приглашенный преподаватель, вела занятия литературных смен вместе с моими замечательными коллегами. Сейчас мы каждую осень ведем занятия в центре «Взлет» при гимназии Примакова — для олимпиадников, которые приезжают со всей страны. В общем-то, все, что мы там делаем, можно делать не только на выезде, но и на уроке. Поэтому у нас в школе всегда есть призеры и победители заключительного тура. 

Есть известная шутка. «Сколько вы готовитесь к своим урокам?» — «Десять минут и всю жизнь». Да, я к урокам вроде бы готовлюсь быстро, но все время что-то читаю и думаю: «О, а вот это было бы здорово связать, а вот здесь про это рассказать, а здесь дать им такое задание». 

Мы с коллегами на кафедре словесности постоянно делимся друг с другом наработками. Придумали филологические субботники, на которых разбираем литературоведческие статьи и обсуждаем, как это можно применить на уроках в школе. У нас есть музейные субботники, недавно был киносубботник: смотрели фильм Бакура Бакурадзе «Лермонтов». Посмотрели, поговорили о том, кто что увидел, как можно поделиться стратегиями восприятия, на что обратить внимание. Дети ведь очень разные. Один так воспринимает, другой иначе. Хорошо бы вывести эти стратегии наружу, чтобы дети и взрослые понимали, как они мыслят, и показать другие способы восприятия и мышления. Чем больше творческих стратегий по отношению к фильму, к тексту, к жизни у тебя есть, тем тебе будет интереснее.

Думаю, поэтому нам с коллегами удается готовить детей в числе прочего и к олимпиаде по литературе. Специальная ли это подготовка? Не думаю. Но то, что они получают на уроке, им пригодится на олимпиаде, я в этом не сомневаюсь.

— Сегодня на уроке по «Онегину» вы придумывали театральные метафоры. А это часто встречается в задании второго тура на заключительном этапе. Как же им будет полезно…

— Да, мы читали роман в стихах, а сегодня сначала смотрели фрагмент из фильма «Онегин» Марты Файнс и фрагмент из спектакля Римаса Туминаса, обсуждали работу режиссера, потом каждый ученик придумывал свою театральную метафору. Но и это не все. Мы ходили на премьеру спектакля Егора Перегудова в Театр Маяковского, там тоже свой «Евгений Онегин»! Мне кажется, таким образом у детей набирается язык, способы восприятия и мышления. Почему в спектакле Перегудова течет вода? Что это может обозначать? Человек задается вопросами, и тогда голова начинает работать. 

Когда ты смотришь спектакль или фильм, ты захвачен эмоционально. Это соединение ума и сердца, как писал классик, важная вещь. Только интеллектуальное развитие или только разговоры на тему «А что вы чувствуете?» весьма ограниченны. Помочь соединить прочитанное с личными переживаниями и овладеть языком — вот это одна из задач учителя, на самом деле. 

Еще сегодня на уроке мы собирали слова. Обсуждали, как писал стихи Ленский. Нашли два слова курсивом — «темно» и «вяло». Почему курсивом? Потом посмотрели страницу со стихотворением Тютчева из экземпляра Льва Толстого, и там есть такие маргиналии: «Т. Г. К!». Прочитали стихотворение, подумали, что эти буквы могут обозначать. «Т» — очевидно, Тютчев. Потом угадали слова «глубина» и «красота». А дальше придумывали свои слова по шестой главе «Евгения Онегина», зашифровывали их первыми двумя буквами. 

Один юноша написал «ХД». Оказалось, он имел в виду хрупкую дружбу. Кто-то написал «ИС». Я сразу впала в состояние ужаса, решив, что это опять итоговое собеседование, бессмысленное и беспощадное (смеется). Но нет, подразумевалась игривая серьезность, то есть пушкинская «болтовня» в романе. Каждый что-то предложил, и другие это услышали, сопоставили: «А как у Пушкина? А как у меня?» И вот когда текст соединяется с их внутренним ощущением, их способностью и желанием мыслить, получаются живые работы.

— У вас работает весь класс, но не каждый ведь потом пойдет на олимпиаду. 

— Придумать два слова в состоянии каждый. Потом кто-то напишет большой текст, кто-то сделает коллаж, кто-то напишет два слова, но в них будет виден внутренний человек, который не менее важен, чем внешний — успешный, красивый, в стильной одежде, с модным телефоном в руке. Кто-то законспектирует Юрия Михайловича Лотмана, о котором мы говорили и которого я задавала читать на лето, кто-то послушает подкаст, где я рассказываю о комментариях к «Онегину» от Бродского до Лотмана и Набокова. Олимпиада — побочный результат.

Каждый ребенок возьмет свое. Но всегда голова должна подниматься над водой. Вода — это суета, необходимость готовиться к экзаменам, олимпиадам. Это то, что нас несет. Поднимая голову, ты думаешь о том, куда ты плывешь, зачем ты туда плывешь, с кем ты рядом, приносит ли тебе это счастье. Такие вопросы полезно время от времени себе задавать, и мы этому учимся. 

Тем ученикам, кто хочет, я могу предложить что-то почитать дополнительно или куда-то пойти без меня. Они мне пишут о том, куда ходили, что видели, какие у них впечатления. Внутри выстраиваются связи. Диалог друг с другом и с преподавателем очень важен, и я рада возможности этого диалога.

Мы выстраиваем связь с культурой, с миром, с жизнью. Допустим, едем на практику в Ярославль, в Коломну, во Владимир, в Суздаль, в Михайловское, в Петербург. Даем задание познакомиться с городом. Есть, например, время в центре Коломны. Надо найти кого-то из местных жителей и наладить коммуникацию: понять, как подойти, ко всем ли можно подойти, а если ты подошел, то как вызвать доверие и желание тебе ответить на вопросы, попросить рассказать про город, у кого-то узнать городскую легенду, вспомнить о детстве в городе, о прошлом и настоящем. Это умение выстраивать диалог с миром, пространством и людьми, которых ты в школе не встретишь.

Я знаю, что ученики и выпускники потом сами едут по нашим, что называется, следам, сидят около реки, в кафе, читают стихи, что тоже здорово. Ехать вместе и просто смеяться, смотреть какие-то ролики, разговаривать, читать стихи, вспоминать… Мне кажется, это дает ощущение базового доверия к миру. 

«Я кричала так, что у меня болела голова»

— В каждом классе бывают дети, которым не откликается. Что делаете с такими?

— Поскольку я давно работаю, встречала детей разных. Например, у меня есть девочка, которая сидит за последней партой и чаще всего молчит. Она умна, талантлива, пишет интересные стихи. Ей важно ощущать, что я ее принимаю и поддерживаю. Она напишет хорошее сочинение, но на уроке будет молчать. И она имеет на это право. Так ведь? 

— Формально получается, что на занятии не работает. 

— Формально — да. Но потом она принесет сочинение и, может быть, сделает что-то гораздо шире, урок переработается у нее внутри.

У меня есть ребята-математики, и вот иногда они приходят ко мне после олимпиадных сборов, после олимпиад. Представьте, подросток ночью не спал, потому что готовился, у него закрываются глаза. А у нас в классе тепло, уютно, безопасно. Ладно, сейчас мы в одиннадцатом классе проходим «Белую гвардию» — может быть, не самый легкий текст с точки зрения описанных там событий, но тем не менее. 

После урока ученик подходит и говорит, что записал несколько мыслей и хочет что-нибудь еще сделать, чтобы получить оценку. Да, ему и оценка в аттестате важна. Но когда ты понимаешь, что можно написать свой текст, сделать грамотный конспект, создать коллаж, прочитать статью, выстроить связи вокруг этого текста и того, который мы изучали до олимпиады по математике, это здорово.

— Вы упомянули ощущение безопасности. Психологи тоже говорят, что развитие происходит из точки покоя. Как сохранить это ощущение, но в то же время держать детей в рамках? Без строгости, наверное, тоже нельзя, потому что иначе сядут на шею?

— Безусловно, нужен баланс. Я на своих уроках довольно иронична. Иногда мне достаточно просто посмотреть, иногда — сделать замечание, но насчет последнего не уверена в необходимости. Если ты в начале года выстроил уважительную дистанцию, то замечание делать не надо, можно просто сделать паузу, замолчать. Это воспринимается.

Помню, на пятом курсе нас, студентов дневного отделения, отправили работать в школу, потому что в школах Москвы не хватало учителей словесности, и мне дали два пятых класса. Я писала диплом, вечером ходила в университет, утром давала уроки, а ночью проверяла тетради. Где-то в промежутках, видимо, еще и к урокам готовилась. 

В одном классе у меня было 38 человек, в другом 42. Ощущение, что это был первый и последний год, когда я повышала голос. Я кричала.

— Серьезно? Вы можете кричать? 

— О, еще как. Если что, не вопрос (смеется). Сейчас я выстрою дисциплину без крика почти в любом классе, но тогда справиться не могла. Видела только первые три парты, а дальше все уходило в туман. Я кричала так, что у меня болела голова, потому что я не знала других способов. Теперь знаю. 

— Может быть, вы еще и двойки ставите? 

— Рада, что произвела такое благостное впечатление, но двойки я тоже ставлю. Правда, в основном по русскому языку, потому что там система связана с количеством ошибок. Например, пять орфографических ошибок — это двойка. Обсуждаем. Когда ребенок сделал одиннадцать ошибок, это уже единица, но их я стараюсь не ставить, разве что себе в блокнот. А дальше исправляем и смотрим: вот их стало десять, потом девять. 

По литературе двойки ставлю крайне редко. Двойкой на литературе ты никого не мотивируешь, там на первом плане творчество. Вот дети приходят в пятый класс и говорят: «Я не умею писать сочинения, не умею анализировать стихи». Ну и что? Ты учишься. А что у тебя получается?

Я ставлю плюс в письменной работе за то, что у ребенка получилось: «Смотри, какая у тебя интересная мысль. Это плюс. А здесь формулировка мысли. Здесь — выстроенная логика». А вместо минуса можно поставить два плюса вместе, в кружок.  Этот значок говорит, что у тебя есть возможность здесь что-то улучшить, расширить, изменить. «Смотри, а может быть, вот эту мысль стоит докрутить? Она очень любопытная». 

Важно найти ту перспективу, в которой ребенок сможет работать. Но это отдельный аттракцион, потому что в классе их, допустим, 32 человека. Уходит много сил. Есть ли в этом смысл? Да, наверное, есть. 

— Даже если ставишь объективно, все равно есть вероятность, что превратишься для ребенка в «злую училку, которая меня не любит». Вы не боялись стать «злой училкой», когда только пришли работать?

— А мы все душнилы, это даже не обсуждается. «Не любит» встречается и у маленьких, и у взрослых. Здесь хорошо бы понять, что происходит. Иногда об этом лучше просто поговорить после урока и объяснить, что ты ребенка принимаешь и что у него есть недоработки, из-за которых приходится ставить совсем не то, что вам бы с ним хотелось. Иногда это отговорка.

Никогда не боялась превратиться в «злую училку», потому что боящийся несовершенен в любви. Мне, наверное, повезло: сразу было ощущение, что школа — это мое место. Не хотела преподавать в вузе, хотя работала со студентами. Мне интереснее смотреть, как развиваются подростки. Надеюсь, я понимаю, где и когда могу подать руку, чтобы пройти рядом, а где нужно отстать и дать возможность идти вперед самим. 

Выбор педагогического института не был случайным, хотя многие мои приятельницы пошли сначала на филфак в МГУ. Мы все равно встретились в педагогическом. Вопрос в том, зачем ты потом идешь работать в школу. Мне здесь интересно. Наверное, буду работать до тех пор, пока будет ощущение, что я здесь нужна. 

— Кто вспоминается из ваших преподавателей?

— Забавно говорить… Вот на столе учебник по русскому языку Таисии Алексеевны Ладыженской. Она у нас преподавала. Вот прекрасный учебник Михаила Ладыгина по зарубежной литературе, Михаил Борисович вел у нас занятия. У Галины Николаевны Храповицкой я писала диплом о творчестве художника в произведениях Гофмана. Мы застали Алексея Федоровича Лосева… Это важная мысль — у кого ты учился, кто для тебя значим. Я благодарна тем, кто читал мне лекции, кто спрашивал меня на семинарах.

— У вас преподавали звезды. Неужели не возникало мысли пойти в аспирантуру, заняться наукой? 

— Пригласили в аспирантуру после пятого курса, но я в нее не пошла, потому что хотела работать в школе. Даже со своим исследовательским интересом я не горела желанием сидеть в архивах. Мне это тогда казалось скучным. 

Свой исследовательский интерес я реализовала в другом. Многие мои старшеклассники пишут исследовательские работы и становятся призерами и победителями на всероссийских конференциях, конкурсах. Такая возможность научного руководства в школе. У них есть печатные работы. У кого-то из выпускников уже кандидатская степень, научные статьи. Я радуюсь тому, что это важно для них и они занимаются наукой.

О смысле жизни

— Вы закрываете двери школы. Есть ли жизнь после? 

— Есть! В течение почти двух часов я добираюсь до дома. Утром, пока еду в метро, могу что-то написать у себя в телеграм-канале или почитать. Перед тем как ехать обратно, захожу в музей, галерею, книжный магазин, чтобы подумать, подышать… Это переключение и одновременно работа, но работа в хорошем смысле, то есть работа головы и души: о, новая интересная книжка — возьму прочитаю и поделюсь с друзьями. 

Сегодня принесла одиннадцатому классу замечательную книжку-комикс Аскольда Акиньшина «Маяковский. Как делать стихи», которую купила в магазине «Фаланстер». Книга высокого уровня: отрисована отлично, содержание глубокое. В математическом профильном классе точно есть два ученика, которые интересуются комиксами: девушка собирается в архитектурный, а молодой человек много рисует. 

Я прихожу домой и часто с удовольствием готовлю вкусную еду. У меня замечательно готовит муж, но обычно готовит тот, кто первый пришел домой. Раньше я много вязала и шила. Сейчас у меня устают спина, глаза —  возраст дает себя знать. Но я по-прежнему много читаю, обустраиваю дом, встречаюсь с друзьями и все равно продолжаю думать об уроках, книжках, детях, потому что это жизнь. 

— Я придумала олимпиадное задание. Нарисуйте сценку, которая передает всю соль профессии учителя. 

— Это урок, на котором интересно, когда нам вместе хочется обдумывать задание, создавать кусочек сценария, какой-то коллаж, читать и писать текст по поводу текста, чтобы понять себя и другого. Если все это есть в уроке, я чувствую себя счастливой. 

Мне кажется, работа учителя — это во многом работа на будущее. Меня не будет, а они будут. И мир будет немножко лучше, потому что дети действительно хороши: они умные, творческие, со своим мнением. В школе должна быть живая жизнь. Лестничные чтения, киноклуб, спектакли, поэтические вечера, разговоры, споры. Я люблю, когда сидят на лестнице и читают стихи. Я тоже читаю, но теперь сижу не на ступенях, а на стуле, потому что если сяду на пол, то вряд ли смогу легко подняться. 

Допустим, одна из тем лестничных чтений — «Стихи про меня». Что ты сегодня думаешь и чувствуешь, какое стихотворение тебя отражает? Кто-то сидит и просто слушает, он имеет право не читать. Кто-то читает, направляя голос вверх, потому что это стихотворение должно остаться в пространстве школы. Кто-то смотрит в окно, кто-то быстро записывает фамилию неизвестного ему поэта или смотрит в телефоне, какие стихи еще написал этот поэт. Всегда свой сюжет складывается. На лестничные чтения приходят наши выпускники. Пожалуй, все это и дает ощущение живой жизни. 

Я сегодня часто повторяю это словосочетание, оно для меня внутренне важно. И ученикам, и даже родителям тоже говорю: «Понаблюдайте, какие у вас ключевые слова и как они вас описывают». Очень любопытно за собой понаблюдать и понять, кто ты, в какой точке находишься и зачем ты вообще в школе.

— Вы в канале писали, что временами задаете себе этот вопрос.

— Да, я называю это временной потерей смысла жизни. Мне кажется, это естественный процесс. Ты вдруг теряешь ориентир, думаешь, а зачем это или ради чего. И ты либо выныриваешь, либо из школы уходишь. Многие мои знакомые преподаватели, получая, например, второе высшее, уходят в психологию. Кто-то начинает писать и становится успешным писателем. И это тоже нормально. Грустно, когда человеку в школе тяжело и он продолжает в ней работать. 

Из чего ты преподаешь? Люблю мысль Марины Бородицкой о том, из чего пишутся стихи. А стихи и преподавание, в сущности, похожи. Ты эту серебряную ниточку, как паучок, тянешь из живота, и она светится, сплетается в узор. Не знаю, что бывает с паучками, которые разматываются совсем. Наверное, как минимум они перестают производить эту ниточку. 

— Ваш коллега Антон Скулачев сказал в одном интервью: «Если бы мне предоставили возможность выбора, я бы отменил все уроки и предпочел резать капусту, глядя на Ферапонтов монастырь». Будь у вас такая возможность, чем бы вы занимались? 

— Я бы продолжала много читать, для меня это отдельное счастье. Как и сейчас, ходила бы в театры и музеи, разве что чаще. Проводила бы больше времени на природе. Антон Алексеевич смотрел бы на Ферапонтов монастырь, а я бы, наверное, смотрела на воду, на движение реки, чтобы ловить ощущение времени. Еще бы встречалась с друзьями. У меня их много. 

Временами сидела бы в кафе с чашкой кофе, потому что я люблю большие витринные окна, когда жизнь идет там, а ты сидишь здесь и за ней наблюдаешь. Наверное, я бы что-то рисовала, клеила, шила…

— Думали бы о смысле жизни? 

— Если ты преподаватель литературы, ты думаешь о нем постоянно, потому что ты в диалоге с теми, кто думает о смысле жизни. Сегодня мы с одиннадцатиклассниками говорили о Булгакове. Роман заканчивается вопросом «Почему?», и кому он адресован? Над чем думает Булгаков и над чем думаем мы?

— И в чем смысл? 

— У меня нет ответа. Для каждого возраста свой смысл жизни, писал Леонид Соловьев в «Повести о Ходже Насреддине». 

Думаю, смысл жизни — в ощущении самой жизни, в ощущении того, что рядом с тобой подростки и взрослые, которым тоже интересно жить, которые способны поддерживать друг друга, создавать творческие вещи… И в том, чтобы делать мир чуточку лучше.

Фото: Юлия Иванова