«Я раскрываю тайну мозга». Психофизиолог Александр Каплан
▶
▶
«Закрою глаза — и вижу море»
— Какое ваше самое раннее впечатление?
— Я думаю, это море. Мне было тогда года три-четыре. Опускаю лицо в воду и что-то разглядываю. Не знаю, что я там мог видеть без очков. Возможно, тени водорослей, мелькание рыбок. Было ощущение слияния с природой, мог так долго стоять по грудь в воде.
Мы жили в Анапе. Отец был военным врачом и часто менял место службы. Поэтому и мне пришлось сменить несколько школ. Мои сверстники чуть ли не со слезами переходили из школы в школу, а я всегда как-то даже вдохновлялся предстоящим переездом: путешествием, знакомством с новыми местами, с новыми одноклассниками.
Тем не менее, каждый раз, освоившись в новой школе, я вспоминал про старую, думал, что вот-вот напишу кому-то письмо, расскажу про себя, спрошу, как у них. Этого, конечно, не происходило, но спустя много лет я разыскивал одноклассников. Сегодня я с ними переписываюсь и встречаюсь. И всегда мы сожалеем, что так надолго потеряли друг друга из виду. Это не ностальгия — скорее, желание путешествия в прошлое.
— Что в школе вас обрадовало, огорчило, задело? Я, например, на всю жизнь запомнила, как прогуляла урок по химии. Мне казалось, что это ужасное преступление, которое непременно откроется.
— Прогулять урок для меня было не таким уж редким событием. До пятого класса я вообще смутно помню учебу. Но, видимо, я как-то справлялся, тройки были редко. Наверное, из меня бы вообще ничего не вышло, или вышла какая-то ерунда, но в пятом классе, как и полагалось, у нас появился отдельный учитель по математике. Ему было лет сорок, мне он казался уже пожилым человеком, а главное, придирчивым и строгим. Бывало, решу правильно задачку у доски, так он непременно скажет: «Ну, это пока разминка была. А теперь изменим условие». И так пока я не завалюсь.
Троек по математике у меня не было, но и пятерки появлялись редко, хоть и чаще, чем у других. Это не мешало учителю наседать на меня, как только я появлялся у доски или когда разбирали контрольные работы. Сейчас-то я понимаю, что, возможно, у него для этого были основания. На уроке я часто болтал или читал книжку под партой. Иногда при разборе новой темы или трудной задачи учитель вызывал меня к доске и говорил: «Будешь стоять здесь, пока я показываю, как решать».
В какой-то момент он сказал моим родителям, что мне нужно ходить на дополнительные занятия в математический кружок. Взрослые решили, что с математикой у меня совсем плохо, но дело было в другом. Именно там у меня возник интерес к математике, потому что я почувствовал, что здесь нужна смекалка. И вот тогда мой учитель стал со мной возиться по-настоящему.
Это не пропало даром. Математика стала первым предметом, который стал мне интересен. Прошло много лет, и в каждой школе я наращивал это умение. В старших классах я уже участвовал в математических олимпиадах.
«Надо раскалывать тайну мозга»
— Вы — нейропсихолог, то есть, с одной стороны, понимаете, как устроена вся электрохимическая машинерия у нас в голове, а с другой — как из нее рождается мир наших психических представлений. Получается, вы знаете, как из материального рождается нематериальное?
— Психологи так могут сказать, но философы сразу поправят. Весь наш мир материален, поэтому мысли, идеи — это идеальные объекты нашего материального мира. Их нельзя измерить и потрогать, это просто отношения между объектами. Наши эмоции, добро и зло, творимое людьми, также относятся к идеальному миру. Их нельзя пощупать, но они реально существуют.
Однако вопрос остается: как на основе материальных нервных клеток, нервных импульсов, медиаторов, рождается психический мир, фактически вторая реальность? И наоборот — каким образом мысль, не обладающая физической силой, толкает нас на действие? Она затрагивает мои нейроны, они возбуждаются, посылают импульсы к руке, и рука берет вот этот стакан.
Мне часто задают такой вопрос — а если сделать дырочку в черепе, что мы увидим? Нервные клетки, нервы, медиаторы, всякие оболочки, и никакой ментальной реальности. Но снимите кожух у компьютера — и увидите только электронные платы, услышите жужжание вентиляторов, но то, что генерирует сама программа, будет доступно только на мониторе.
Наш психический мир — в каком-то смысле та же программа. Она не может жить без нервных клеток, но при этом она — нечто иное, чем сами эти нервные клетки.
— Почему вы стали заниматься мозгом?
— Когда мне стали попадаться трудные задачки в школьном математическом кружке, я задумался: а каким образом рождается решение? Если бы знать эту тайну, то можно было бы все задачи на свете решить. Так в старших классах я понял, что надо раскалывать тайну мозга.
Мне казалось, что для этого необходима математика, ведь мозг — это информационно-аналитическая система. Но в итоге судьба привела меня на биологический факультет в МГУ, где открылась возможность изучать сам мозг, а не только математику или физику.
Уже будучи в аспирантуре, я прочитал «Мессенджеровские лекции» Фейнмана (нобелевский лауреат по физике Ричард Фейнман прочел в 1964 году в Корнелльском университете США, в рамках лекционного цикла, основанного меценатом и математиком Хайремом Мессенджером, курс лекций «Характер физических законов». — Прим. ред.). Там была глава про то, как делаются открытия, и я сразу за нее ухватился. Фейнман писал, что ни одно из великих открытий в области математики и физики не было сделано алгоритмическим путем. Труд ученого заключается, по Фейнману, «в отгадывании основных закономерностей». Мне стало понятно, что ключевой термин здесь — интуиция. Именно ей мы обязаны вдохновением и великими озарениями. Я занимаюсь поиском механизмов интуиции.
Анри Пуанкаре в автобиографических материалах писал, как к нему приходят математические решения. Работая над трудной задачей, он расфокусирует мышление, и в нем начинает роиться множество идей. И одна из них в этом котле нет-нет да и блеснет особой красотой, выделится эстетически. Обычно такие идеи, по уверению Пуанкаре, приводили его к великим открытиям. Видимо, близость к истине осознается профессионалом эстетически. Не зря ведь Туполев говорил, что хорошо летать могут только красивые самолеты.
— Можно ли сказать, что мозг порождает сознание?
— Но не в том смысле, в каком печень порождает желчь, которая есть ее непосредственный материальный продукт. Речь не о физиологическом порождении. Можно сказать, что психический мир — это результат работы мозга. Но главное — желчь, произведенная печенью, не может обратно влиять на деятельность органа. Завод изготовил продукт и отправил его куда-то дальше, за ворота. Однако объекты нашего психического мира — образы, мысли — имеют свойство обратно влиять на мозг. И чем богаче этот мир, тем шире процесс его влияния на нейроны. Уже непонятно, кто кого порождает. Это и есть чудо мозга. Он сотворил в себе нечто, что постепенно охватывает и его собственную деятельность, и все поведение человека.
Но это происходит не сразу. У маленького ребенка нет ни достаточной физической силы, ни развитого ментального мира. Они нарастают годам к 13–14, когда формируется личность, когда его поведение управляется уже не только тем, что скажут мама и папа, семья и школа, но и собственными решениями.
— Меня в 12 лет ужасно поразила мысль, что я сама о себе думаю мозгом и что, получается, мой мозг сам себя думает.
— Это как раз тот возраст, когда появляется рефлексия. «Я это сказал. А почему? А может быть, это кто-то другой?» Вдруг начинаешь подсматривать за собой.
— Дырочку в голове, к счастью, просверлить нельзя, но подсмотреть за деятельностью мозга можно. Это то, чем вы занимаетесь с помощью энцефалографа или аппарата МРТ?
— Обычно это, действительно, либо электроэнцефалография, когда мы ставим сенсоры на поверхность головы и они улавливают электрические токи, которые пробиваются от нервных клеток через оболочки мозга, череп, кожу и фиксируются в виде графиков. Кстати, иногда, по медицинским показаниям, можно и дырочку просверлить. Тогда электрод вводится непосредственно в кору головного мозга, и можно наблюдать за активностью отдельных нервных клеток и отдельных нервных импульсов. Либо человека укладывают в магнитно-резонансный томограф, с помощью которого можно следить за распределением кровотока одновременно в каждом кубическом миллиметре мозговой ткани. Если на каком-то участке кровоток усиливается, мы делаем вывод, что там активируются нейроны.
«У меня получается чаще, чем у других»
— Вы рассказывали, как не решили на олимпиаде задачку, которую другой мальчик решил. Вы его знали?
— Все, кто участвовали в олимпиадах, друг друга знали, поскольку за первое место конкурировали одни и те же люди. Второе или третье место уже как-то не считалось. Тем не менее, я не занял ни первого, ни второго, ни третьего. Вошел в какую-нибудь пятерку, но кого это волнует.
На той большой олимпиаде я видел, что задача трудная, но мне казалось, что я справлюсь. Потом понял, что не могу и что, видимо, нет у меня способностей к математике. А один мальчик решил. На награждении я не смог подойти к нему поздравить. Казалось, что он неизмеримо умнее и не обратит на меня внимания.
— А еще когда-нибудь в жизни было это ощущение? «Я не могу приблизиться к этому человеку, потому что он гораздо умнее».
— Наверное, нет. Просто тогда был соревновательный момент, как в спорте. Олимпиады — это особая стихия. А в науке я принимаю, что — ну, все, значит, я не успел. Обиды нет. Если кто-то справился с задачей, которую я не решил, то я просто радуюсь, что есть решение. Хотя конкуренция в науке, безусловно, существует.
— Просто вы не амбициозны?
— Вы знаете, да. Но не обязательно иметь амбиции, чтобы приходили новые звания, степени. Трудишься-трудишься, оно и приходит потихонечку. За любую научную задачу я берусь из любопытства — что тут за загадка, как бы ее вскрыть? И, справедливости ради, у меня часто получается. Даже чаще, чем у других.
С чипом в голове
— Помимо фундаментальных исследований, в вашей лаборатории еще создаются нейротехнологии для реабилитации пациентов после инсульта. Силой мысли нажимаешь на клавиши, и буквы появляются на экране. Это как?
— Для нас это позавчерашний день, лаборатория существует уже 35 лет. Подобные разработки были у многих, но с большим числом ошибок в наборе, до 30%. Нам удалось создать реально работающую технологию с числом ошибок менее 5%. Мы создали своего рода механическое пианино, управляемое мысленными усилиями. На экране компьютера размещена матрица из 36 квадратиков. В каждом из них помещен какой-то символ: буква, цифра, имя, картинка, которые поочередно подмигивают. Если человек останавливает взгляд на какой-то конкретной ячейке матрицы, то реакция энцефалограммы на ее подмигивание тут же выдает намерение человека набрать именно эту букву.
Для одной пациентки с тяжелым поражением речи и движений, работавшей раньше журналистом, мы сделали рабочее место: на экране матрицу 7 на 7, в 49 ячейках которой разместили не только знаки, но и команды — например, позвонить другу. Если она выбирает взглядом эту ячейку, то электроника организует звонок к какому-то конкретному человеку, и она через спикер слышит ответ. Точно так же мысленными усилиями можно включить телевизор или зафиксировать в памяти компьютера набранный текст. Получается такое рабочее место для человека, не владеющего движениями и речью. На средства государственного гранта мы в 2018 году сделали 500 комплексов «Нейрочат», которые поступили в качестве дара в больницы разных городов России.
— А как насчет электронных чипов?
— Это крайне редкая практика, когда через отверстие в черепе вводят регистрирующие электроды непосредственно в мозг. За 25 лет такие вживления провели не более чем 50 пациентам. Но результаты есть: к примеру, в регистрируемой такими глубинными электродами электрической активности удается расшифровать слова, которые потерявший речь пациент произносит не вслух, а про себя. Далее расшифровка подается на синтезатор, который уже озвучивает слова, причем голосом самого пациента. Эта искусственная речь сильно зашумлена, но 30–40 человек из ста могут ее понять. Накладными сенсорами в методике ЭЭГ такую задачу не решить.
С точки зрения нейрохирургии, это довольно рутинная операция. Основная опасность состоит в том, что в мозг на постоянной основе вживляется чужеродный объект, который может не прижиться. Возможно, со временем это будет делаться более щадяще и тогда войдет в жизнь. Сейчас это уже на пути.
Из Кембриджа в монастырь
— Вы изучаете мозговую активность тибетских монахов во время медитации и занимаетесь этими исследованиями параллельно с основной работой, фактически на добровольных началах. К каким выводам вы пришли?
— На самом деле, работа с тибетскими монахами — это продолжение моих основных исследований, которыми я занимаюсь в своей лаборатории в МГУ. Хотя формально исследования буддийских медитативных практик — это скорее хобби.
У обычных испытуемых я наблюдаю, какие структуры мозга активируются, скажем, при возникновении мысленных образов как элементов нашего психического мира. Например, я представляю себе, что сжимаю правую руку. Есть область коры головного мозга, где при появлении этого образа возникает активация, и мы знаем, какие структуры задействованы в его порождении. Дальше нейрофизиологи начинают изучать детали: а если задействована не вся рука, а только отдельные пальцы, и так далее. Эта работа имеет клинический уклон, поскольку у людей после инсульта или после травмы часто не действуют руки. Их можно разрабатывать, создавая моторный образ — как будто ты работаешь рукой. И тогда нервные клетки, которые еще не погибли, собираются в новую координацию, и в конце концов рука начинает работать.
А теперь другой вопрос: могут ли эти психические образы работать не на восстановление движений, а на восстановление внутреннего эмоционального баланса? И вот тут-то я уже перестал находить испытуемых. Как правило, это были студенты моего же университета, но не могу же я им сказать: «А сейчас по моей команде загляни в себя и найди там эмоциональные дисбалансы».
Если я с таким же вопросом обращусь к буддийским монахам, они меня прекрасно поймут, потому что их духовная практика как раз и заключается в том, чтобы инспектировать себя. Это не просто «игры разума», они делают так для того, чтобы поправить собственное «я». Отсутствие сострадания, недостаток эмпатии, зависть, необузданные желания — от всего этого нужно избавляться. Любой из нас в глубине души тоже понимает, что это не очень-то хорошие качества.
— Но только буддийские монахи умеют забираться в себя и подкручивать там какие-то настройки?
— И они всю жизнь тренируются это делать, ведь их приводят в монастырь пяти-семилетними малышами. Буддийские монастыри больше похожи на школы и университеты, причем каждый имеет свою специализацию — один с уклоном в философию, другой — в историю, третий — в религию.
Духовное служение состоит, прежде всего, в изучении текстов. Если вы зайдете на территорию монастыря, где живут 2 или 3 тысячи монахов, то, скорее всего, не увидите ни одного медитирующего. Зато кругом на скамеечках, на камнях будут сидеть монахи с текстами, которые они заучивают наизусть. Каждые полгода или год они сдают экзамены и переходят на следующий уровень. Первый завершенный этап образования — 16 лет. С этого возраста добавляются новые предметы, так или иначе связанные с познанием своего собственного ума.
Существуют разные школы медитации. Мне нужно было выбрать медитативную практику с несколькими уровнями погружения и проверить, отражаются ли они на энцефалограмме. В итоге я стал изучать буддийскую практику с самым глубоким уровнем погружения. Она называется «ясный свет», появилась 600 лет назад, по ней написаны учебники, некоторые переведены с тибетского на английский.
— На каком языке вы с ними общаетесь?
— Некоторые монахи отлично говорят по-английски, потому что учились в западных университетах — кто-то даже в MIT, кто-то, как директор монастырской библиотеки, в Кембридже. Но в основном я общаюсь через переводчика. Какие-то вещи при двойном переводе — с тибетского на английский, и потом на русский — теряются. Но русскоязычных переводчиков очень мало, поскольку обязательное условие — чтобы они тоже были монахами. Если такие и встречаются, то из Бурятии, из Калмыкии.
«Мы словно скользим на доске по поверхности воды»
— Как вы понимаете, что человек дошел до состояния «ясного света»? Может, он только делает вид.
— Ну, конечно (смеется). Это отголоски мира, в котором мы живем, где говорят одно, а делают другое. Тут проблема скорее не в том, что человек хочет соврать, а в том, что он, понимая мое желание, хочет пойти навстречу. Но я работаю не с одним человеком и у меня есть определенная статистика — в моей последней работе приняло участие 45 испытуемых. И каждый из них сам заинтересован в том, чтобы попасть в «ясный свет». Но этого умеют достигать всего 3–6% монахов.
Погружение, которое я исследую, называется тантрической медитацией Гухьясамаджи и состоит из 8 этапов. В процессе монах постепенно отстраняется от этого мира и остается наедине с собой в своем ментальном пространстве. Считается, что на этом пути монахи становятся все более совершенными и похожими на Будду.
Но я не буддист и подхожу к этому более прагматично, как ученый. Мне интересно изучить, какие именно психические усилия предпринимают монахи, чтобы избавиться от «стороннего шума» в психике. Если, например, я вам скажу не думать про белого медведя, то вы только про него и будете думать. Нужно иметь в запасе такое упражнение, которое позволит этих медведей растворить в вашем сознании. Мои испытуемые-монахи умеют максимально визуализировать даже самые сложные и абстрактные образы, а потом их еще медленно растворяют.
Моя научная задача состоит в том, чтобы, изучая записи ЭЭГ, понять, какие же структуры мозга участвуют в генерации тех особых ментальных состояний, которые характеризуют природу духовной жизни человека.
Мы уже опубликовали наши данные о мозговых трансформациях при приближении практикующего монаха к стадии так называемого ясного света. Но все это пока очень приблизительно, мы же не можем ввести датчик во внутренний мир человека.
— Кто, кроме вас, это изучает?
— На сегодняшний день — только команда моей лаборатории, поскольку тантрические монастыри имеют особый статус в буддийском мире, который требует как минимум рекомендации Далай-ламы. Они у нас есть. Мы уже сделали несколько статей, где описали особенности работы разных отделов мозга на разных этапах тантрической медитации. Сложность в том, что не все монахи одинаково опытны.
Допустим, нам рекомендуют монаха, который мог бы принять участие в наших исследованиях — никаких приказов, естественно, нет. Мы знаем, что у него 20-летний опыт, включая ретриты, где люди накладывают на себя тяжелые ограничения. И вот встречаем монаха, который три года провел в темноте, начинаем с ним работать, и он говорит: «Я — человек маленький, поэтому, если у вас что-то со мной не будет получаться, вам лучше пойти к более опытному монаху». Еду в другой монастырь, к более опытному, та же самая картина. Каждый совершенно искренне считает себя недостойным изучения. Так я добрался до отшельников из индийской провинции Ладакх, которые живут на высоте около 4000 метров. Это настоящие мастера, которые за десятилетия отшельнической практики добились очень серьезных успехов.
Так вот, в записях ЭЭГ нам удалось найти различие между более опытными и менее опытными монахами. Мы теперь знаем, какие структуры мозга и в какой степени вовлекаются в медитативный процесс у опытных и менее опытных практиков, и можем это сравнить с тем, что происходит в мозгу обычных людей в тех или иных состояниях. Все это дает исследователям мозга совершенно уникальную пищу для размышлений в поисках общей теории мозга, которой все еще нет.
Но остается вопрос, для чего эти практики нужны самим монахам.
— Чтобы не чувствовать страданий, элементарной боли. Или это наш европейский миф?
— Не чувствовать боли — самое простое. Боль — психическое явление, от которого можно отстроиться. Например, ноет зуб, стоит на минуту отвлечься и оказывается, что боль на эту минуту пропала. В этом состоянии можно научиться задерживаться, и тогда сможешь ходить по гвоздям и показывать прочие фокусы, которые у нас ассоциируются с йогами.
Но тибетский буддизм — он о более глубоких состояниях. Это такая сфокусированность ума, которая позволяет человеку заглядывать в самые глубокие закоулки своего собственного опыта и пробовать скорректировать там свои недостатки. Европейские люди даже представить себе такого не могут, но мы же имеем одну и ту же с монахами природу человека, а значит, способны на нечто подобное. Конечно, нам для этого очень сильно не хватает понимания своей природы, мы не слышим друг друга, живем на поводу внешних раздражителей, словно скользим на доске по поверхности воды. Разве это общение между хомо сапиенсами, которым дано чудо мозга?
«Вы следите за мной, потому что я очень жадный»
— У меня все время ощущение, что вы ищете то, что на самом деле найти невозможно. Это вас делает мечтателем, мягким, жестким?
— Не знаю, меняются ли мои личностные качества, но это азарт. Я даже своим коллегам говорю: «Вы следите за мной, потому что я очень жадный, и это может вас далеко увести от ваших текущих дипломных работ и диссертаций». Открывается новая возможность — и я за ней устремляюсь. Так я попал к тибетским монахам, чтобы исследовать глубинную медитацию.
Сам мой предмет исследования — путешествие ума — конечно, таков, что постичь его будет невозможно. Видите — я не сказал «сложно». Невозможно. И есть обоснование, почему это невозможно. Но приблизиться на какую-то дистанцию можно.
— Кто был вашим учителем в науке?
— Профессора, которые мною руководили, не были драйверами моих идей. Они, скорее, как тот мудрый математик из школы, помогали мне на моем пути овладевать новыми знаниями и умениями. Но я, в общем-то, исповедую то же самое.
Когда ко мне приходит аспирант, мне в первую очередь интересно, есть ли у него своя собственная идея. Даже если она ошибочная, я даю ему возможность попробовать, хотя примерно понимаю, чем дело кончится. Но, во-первых, он в ходе работы осваивает важные методы. А во-вторых, хоть я его немного и направляю, подсказываю, где риск, мне хочется, чтобы он сам пришел к тому, в чем ошибся. Это очень хороший урок, который позволяет приобрести охотничьи навыки следопыта.
Мне как руководителю лаборатории важно, чтобы рядом со мной были люди, которые будут самостоятельно что-то искать, а уж дальше мы вместе доберемся до истины.
— Что вас бесит в студентах и в людях вообще?
— О, знаю это словечко «бесит». Меня ничего не бесит. Наверное, мне не очень нравится, если человек слишком медленно размышляет и слишком многословен.
Но есть качество, которое я не приемлю: непорядочность. Стоит один раз ее проявить — и все, с этим человеком у меня уже ничего общего не будет.
На зарубежной конференции встречаю коллегу, которая рассказывает мне, что недавно рецензировала статью таких-то людей — называет фамилии — где не сошлись расчеты. Я этих людей прекрасно знаю, они были моими аспирантами, хоть уже и работают самостоятельно. Она вернула им статью с замечаниями и больше о них не слышала. Но, поскольку она специалист в этой области, через какое-то время ей снова приходит на рецензию их статья, но уже для другого журнала. И что она видит? Экспериментальные результаты остались те же, авторы, в соответствии с ее замечаниями, просто переставили цифры. Я ей сказал, чтобы она писала в редакцию: в статье содержится подделка данных. Это тягчайшее преступление в науке.
Можно ли обойтись без психотерапевтов
— Вы, с одной стороны, занимаетесь абсолютно механистическими вещами, а с другой стороны, доходите до каких-то высот субъективного идеализма — так, кажется, это называлось в советских учебниках по философии.
— Действительно, раньше была в ходу эта философская доктрина с противопоставлением идеализма и материализма. Сейчас все это размылось, и то, что я говорю, никак не противоречит науке: с одной стороны, есть физическая реальность, а с другой — наше представление об этой реальности. Это как бы вторая — ментальная — реальность.
Мозг человека обладает огромным ресурсом. Скорее всего, он «заточен» под то, чтобы сохранять баланс между нашими животными инстинктами и пришедшей к хомо сапиенсу духовностью. В этом смысле мы — совершенные существа, но отчего-то не пользуемся своими преимуществами. Наоборот, как только мы появляемся на этом свете, нас учат прагматике физического мира. Но физический мир — основание, а все наши мысли, высокие чувства и переживания находятся в мире ментальном.
— Вы, кажется, хотите лишить работы всех психологов, коучей, психотерапевтов.
— Эта работа никуда не исчезнет, потому что большинство людей нуждаются в поддержке по использованию своего мозга в реальном мире, здесь и сейчас. Но некоторым по силам погружение в свой собственный ум. Если это станет главным инструментом, то консультативные услуги других людей станут не нужны. Достаточно будет, если они проявят к вам сопереживание и доброе отношение. Буддийские монахи в тантрических медитациях достигают подобных отношений, все глубже исследуя свой внутренний мир.
Бывают моменты, про которые говорят, что «вся жизнь будто пролетела перед глазами». Как ни странно, это пусть неточное, но минимально приемлемое описание того, что происходит с монахом при погружении в «ясный свет». Теряется шкала времени, можно одновременно увидеть и себя маленьким, и себя нынешнего, находиться одновременно в прошлом и в настоящем. Только у нас это происходит в ситуации сильного стресса, а у тантрических монахов — по ходу практики.
Медведь и собачка
— Энцефалограммы людей, у которых богатое воображение и у которых бедное воображение, как-то различаются?
— Только у 30% наших испытуемых мы находим признаки мысленного представления о движении собственной руки. При дальнейшем тестировании выясняется, что еще у 40% появляется метка воображаемого движения только после тренировки этого самого воображения. А порядка 25-30% испытуемых оказываются на это и вовсе не способны.
Если посадить человека на три минуты и снять у него энцефалограмму, то здоровые люди будут на ней различаться не больше, чем обычно все мы различаемся по цвету глаз или кожи. Но если провоцировать создание образа, то, возможно, что-то мы обнаружим. Допустим, я вам говорю: думайте про белую обезьяну. Вы тут же начинаете о ней думать. Мы смотрим энцефалограмму. А потом я говорю — не думайте про белую обезьяну. Снова смотрим снимок — и сравниваем. Если будет разница, то вот она, белая обезьяна.
— У нас есть какая-нибудь технология, которая позволит мне не думать про то, про что я думать не хочу?
— Когда моя дочка была маленькая, она что-то просила у меня, и я придумал игру: ты получишь то, о чем ты просишь, если целую минуту не будешь думать про белого медведя. Она согласна — закрывает глаза — и тут же улыбается. Я говорю — ага, ты сейчас явно подумала про медведя. Давай еще разок. Старт. Опять улыбается. На четвертый раз закрыла глаза и сидела сосредоточенная все контрольное время. «Неужели ты не думала про белого медведя?» — «Нет». — «Как тебе это удалось?» — «А просто я стала говорить себе “собачка-собачка-собачка”».
Три языка с трех лет
— Почему мы в старости не помним того, что произошло вчера, и помним то, что было 60 лет назад?
— Так устроена наша автобиографическая память, а почему — тут однозначного ответа нет. С возрастом жизнь становится похожа на отрывной календарь: оторвал листок, посмотрел, выбросил. В детстве все в новинку и настолько глубоко переживается, что остается с нами навсегда.
Сама жизнь в детстве более подробная. Въезжаешь в город — и навсегда запоминаешь, какой там был закат, какая изгородь у дома и другое, потому что все это было частью жизни. А потом становится очень много событий на единицу времени.
Сколько раз на дню мы заглядываем в мобильный телефон? Я недавно был в Китае — все в метро смотрят на экраны, где только картинки мелькают. Много ли запомнишь про день, проведенный в тик-токе? Все впечатления превращаются в непрерывный поток картинок, ничем чувственным не различающихся между собой. Хотя, конечно, мы знаем и самобытных людей, которые даже в самом преклонном возрасте умеют жить подробно.
— Вы учили своих детей воображать?
— Много лет назад это было не так актуально, как сейчас, потому что дети не сидели с гаджетами. Сегодня маленькому ребенку суют этот планшет, и он с ним возится, замолкает, не плачет. Все образы у него на экране, а в голове пусто. Такие дети теряют воображение, поэтому его необходимо тренировать. Это, кстати, касается не только детей, но и взрослых.
Однажды в парке я разговорился с пожилой парой — они сидели на лавочке и собирали пазл. Брали каждый элемент, сначала искали его на картинке, прислоненной к спинке лавочки, а затем ставили в нужное место. «Мы, — говорят, — так тренируем воображение». Я это послушал раз-другой, не выдержал и говорю: «Это чисто механическая работа. Вы просто находите деталь на картинке и переносите ее на картонку. А саму картинку вам в уме держать не надо, она и так перед вами».
И вдруг я сообразил, как тренировать воображение с помощью пазла. Забрал у них картинку и говорю: «Собирайте».
— Как это возможно?
— Так все элементы же есть. Просто надо их соединять, а картинку держать в голове. Смотрите — ага, глаз появился. Что там дальше может быть — лицо? Куда оно повернуто? Казалось, что я изобрел суперспособ тренировки воображения с помощью пазла, но без готовой картинки. Он подойдет и взрослым, и детям, разница лишь в количестве деталей. Допустим, у малыша будет 9 кубиков, из которых он соберет барашка, а у взрослого — 500 деталей.
Я было подумал, что нащупал золотую жилу, но вскоре обнаружил, что одна голландская фирма делает такие пазлы. На коробочке с элементами есть картинка, но не для сборки, а для того, чтобы вы самостоятельно представили себе какой-то сюжет. Например, много людей с радостью или с ужасом дружно смотрят в одну сторону. Вообрази, что они могут там видеть — и вперед, собирай. Причем там может быть несколько серий, в каждой до 2000 элементов. И вот покупаете такое в магазине и понятия не имеете, что у вас получится. (Речь идет об игре «восгидж» — это английское слово jigsaw, прочитанное справа налево; ее с 1997 года выпускает нидерландская фирма Jumbo Games. — Прим. ред.)
— Как бы вы сегодня воспитывали маленького ребенка?
— Детские психологи разбираются в этом лучше меня, но мне понятно, что ребенок должен с детства воспитываться в творческих задачах. Ни дня без творчества. Тогда, конечно, у него будет больше шансов. Это первое.
А второе — конечно, языки. Раньше в определенной среде было принято нанимать детям французскую гувернантку, немецкую гувернантку, три языка были нормой. А сейчас что-то не хотят (смеется).
Но, если серьезно, ребенок прекрасно может освоить два дополнительных языка. Кто-то боится, что он начнет путаться, но ничего подобного. Мозг так устроен, что он прекрасно справляется, переходя с языка на язык. По крайней мере, три языка в детстве не представляют собой никакой проблемы, они со временем станут для человека родными. Этим надо воспользоваться, потому что второй язык — это вторая культура.
Ну, и хорошо бы еще чему-то научить человека. Но не чему попало подряд, таская ребенка на всевозможные кружки, даже если ему неинтересно. Только если вы видите, что ему нравится, что он впитывает.
Если есть заинтересованность в музыке — тоже неплохо.
— Неплохую учебную программу вы нарисовали: три языка, музыка, творчество. Какой ребенок справится с таким?
— Да это же не учебная программа, это удовольствие. И не обязательно все одновременно. Можно последовательно. Но вот язык точно надо начинать учить с трех лет. Конечно, у каждого своя судьба, это не значит, что без языков она не сложится. Я лишь говорю о том, что нужно попытаться по максимуму взять то, что дала нам природа. А мы всё по минимуму идем.
Интеллект и ум — не одно и то же
— Почему одни люди умные, а другие глупые?
— Вообще говоря, это трудно определить: кто-то умный в одном отношении, кто-то в другом. Но мы все — хомо сапиенсы. Наши гены различаются на одну десятую процента. Правда, эта одна десятая как раз отчасти и делает нас разными, а остальное зависит от того, что называется «семьи и школы».
В когнитивной сфере психологи выделяют различия от рождения по темпераменту и по общим способностям. Темперамент человека становится заметным еще в утробе матери, а общие способности или умение схватывать закономерности среды — сразу после рождения. Упала у ребенка игрушка из кроватки — один сразу сообразит, что тела, оставленные без опоры, падают вниз, и будет крепко держать игрушку. А другому нужно будет уронить предмет несколько раз, чтобы прийти к тому же выводу. Но природа здесь подошла гуманно: если тот, у кого общие способности невысоки, будет трудиться, он быстро обгонит способного, который не трудится. Правда, если трудятся оба, то способные будут обгонять.
Однако, на мой взгляд, категория «умный» и «неумный» — она скорее про то, насколько человек понимает других людей и умеет найти компромисс в общении. Это не совсем то, что мы называем «интеллектом». У выдающегося математика может быть высокий интеллект, но насколько он при этом умен — большой вопрос.
— Передача мыслей на расстоянии — это реально?
— Ученый открыт для изучения любых явлений, какими бы фантастическими они ни выглядели. Среди этих необычных явлений, если ими научно заняться, вас подстерегает Нобелевская премия. Но надо отличать явление от факта. То, что мы наблюдаем или почувствовали, — еще не факт. Только наука превращает явления в факты.
Всем известно: если идти за человеком и усердно смотреть ему в затылок, он обернется. Чем не передача мысли на расстояние 5 метров? Мы со студентами однажды решили это проверить: выбрали дорожку от метро, студент пристраивался следом за очередным пешеходом, шел метров 20 и, в одном варианте, неотрывно смотрел ему в затылок, а в другом — тупо листал картинки в смартфоне. На поведение пешехода это не влияло. Значит, то, что мы хотели бы считать за правило, на самом деле — чистая случайность.
Сколько бы ученые ни делали экспериментов, когда один испытуемый находился в одном городе, другой где-нибудь за океаном или в соседней комнате, результат был одним и тем же: мысленные действия одного испытуемого не дают реакций в ЭЭГ и в сознании другого. Я бы и рад проследить здесь какие-то закономерности, у меня нет снобизма в духе «это ненаучно». Но на моей памяти целые лаборатории в разных странах и у нас, которые изучали передачу мыслей на расстоянии, благополучно закрылись, так ничего и не подтвердив. Десятилетия поисков — и ни одной публикации.
Про вещие сны и сострадание
— А вещие сны?
— Мы заряжены внешним миром, дневные дела отрабатываются во сне, незавершенное завершается в психическом мире. Тут объяснений больше, чем самих вещих снов. Вам приснилось, что вы заболеете, и действительно, на следующий день насморк, температура. Вероятнее всего, ранние признаки заболевания появились уже накануне, но вы их не заметили. А в сновидении картина развернулась в полной мере. Чем это не вещий сон?
Возможны и более глубокие объяснения. Представьте, наш ментальный мир — это не картинки и не кино, а динамическая модель внешнего мира. Мозг со своей мощнейшей сетью естественных нейронов вполне это допускает. Даже не столь сложные сети искусственных нейронов оказываются высокочувствительными к тонким закономерностям природы, которые незаметны невооруженным глазом. Даже опытный рентгенолог не всегда правильно прочтет снимок. Улавливать слабые сигналы, свидетельствующие о наступлении потом уже вполне заметных событий — это как раз одна из скрытых функций ментальной модели. Пока эти события не развернулись, эта модель только намекает человеку о них — например, в сновидениях.
— Существование ментальной модели тоже невозможно ни посчитать, ни измерить?
— В какой-то степени можно. Одна моя аспирантка для диссертации проводила эксперимент. Если на экране компьютера очень быстро предъявлять какие-то картинки, человек не успеет осознавать их содержание, но в мозг они, очевидно, попадают. Можно полагать, что в ментальную модель они встраиваются. Далее испытуемому предъявляют эти картинки и следят на ЭЭГ за его реакцией. Оказывается, он их узнает! Что же их закрепило и удерживает в мозгу? Назовем это «нечто» ментальной моделью.
Вот так же входят в нашу голову незаметные какие-то признаки надвигающегося будущего. Кто-то что-то сказал, откуда-то пришло ожидание — и синтезируется модель предполагаемого будущего, которая может быть проявлена в сновидениях.
Это лишь некоторые гипотезы, я остаюсь открытым и для других.
— Было ли у вас открытие с вау-эффектом? Что вас поразило?
— Такого огромного открытия, которое бывает у других, у меня не случилось. Но и у других оно бывает раз в жизни. Чем люди моложе, тем открытие более знаковое.
С помощью оптической системы NIRS (near infrared spectrography) мы с моими аспирантами исследовали содержание кислорода в 54 локациях коры головного мозга. Интересно было понять, как потребление кислорода связано с формированием ментальных образов. Выясняется, что, когда я представляю себе движение рукой, в определенной области мозга повышается содержание кислорода. Это указывает на то, что в этой области нейроны резко активизировались и потому потребляют больше кислорода. Но самое интересное — если я буду не воображать движение, а смотреть, как его делаете вы, возникнет тот же эффект.
Значит ли это, что я вас чувствую, как себя? Это эмпатия, сострадание? Нужно договариваться о терминах.
— Почему хочется подуть на свой палец, если какой-то другой человек обжегся?
— Возможно, это и есть сострадание — это когда вы страдаете так же, как другое существо, человек или животное. Чем это существо выше по иерархии, тем оно нам ближе, но у буддиста даже муха с оторванной лапкой вызывает сострадание.
Вроде бы нет ничего хорошего в том, что страдает один человек, а рядом с ним еще и второй. Но в перспективе это может означать, что мы будем больше заботиться друг о друге. Думаю, гуманистическое начало выведет нас на этот путь, поскольку он более перспективен для поддержания жизни, чем любой другой.
«Без живого воображения даже борщ не сваришь»
— Наш мозг сегодня использует кучу подпорок, от Google-поисковика до чата GPT. Это нас обогащает или обедняет?
— Для ребенка это катастрофа. Он утрачивает элементарные навыки арифметических и логических операций. У него ослабевают функции памяти и воображения. Если детский мозг отдает свои компетенции внешним помощникам, то что у него останется для взрослой жизни, для решения профессиональных задач?
Сам по себе искусственный интеллект — просто инструмент, но пользоваться им нужно так, чтобы он не подменял человека, а помогал ему.
Возьмем то же воображение. Наша способность воображать постепенно делегируется внешним экранам. Раньше это был раз в неделю кинотеатр, потом каждый день телевизор, а теперь ежеминутно смартфон. Мы постепенно расстаемся с функцией воображения и перестаем быть творческими людьми. Даже полноценное восприятие художественного текста станет невозможно. Как вы представите себе персонажей, к примеру, «Войны и мира»?
— А как это происходит? Ты же видишь просто типографские знаки, а при этом погружаешься в другую реальность.
— Это и есть чудо мозга: знаки переводятся в образ. Чем лучше художник владеет словом, звуком, кистью, тем образы ярче, тем они чувственнее для читателя, зрителя.
Получается, что на глубинном уровне мы общаемся образами, но, поскольку они снаружи не видны, мы их облекаем в слова, картины, музыку. Фактически задача нашего речевого обращения — с помощью слов, напечатанных букв создать у собеседника образы, которые рождаются у нас в голове. Без образа архитектор не выстроит перспективу, столяр не сработает табуретку, а хозяйка не сварит борщ. Для всего требуется живое воображение. И чем оно богаче, тем вкуснее борщ.
Получается, что наше воображение детренируется. Когда-то мы с самого раннего возраста насыщали свое воображение детскими книжками, картинками, рассказами. А теперь никаких сказок на ночь — планшет, и готово. Чем сильнее атрофируется воображение, тем сложнее его потом возродить, мы отвыкаем им пользоваться. Между тем, все великие открытия построены на воображении.
То же самое с интеллектуальными возможностями. Если мы передаем значительную часть интеллектуального труда машине, то отвыкаем в своем труде использовать естественный интеллект. Как любой ученик, который не тренируется в таблице умножения, в конце концов ее не будет знать.
— Но вдруг человек вместо этого овладевает новыми навыками?
— Там, где нужно помогать, пусть машина нам помогает. Но мы не должны переставать порождать идеи — это главная функция мозга.
Математический институт Клея в 2000 году сформулировал так называемые «7 математических проблем тысячелетия». Одна из них решена российским математиком Григорием Перельманом, шесть осталось. Есть еще и 18 задач XXI века, из которых пять уже решены человеком. И вот вопрос: что, если всю силу искусственного интеллекта, которая создана к настоящему времени, направить на решение этих задач? Было несколько попыток. Ни одна из этих знаменитых задач не была решена с помощью ИИ. Вся совокупность мощностей не обладает силой человеческого разума.
У естественного интеллекта иная природа. Мы с вами говорили про малых детей, которые впитывают закономерности этого мира и задолго до того, как стали проходить Ньютона, знают про закон всемирного тяготения. Постоянно разрастающиеся пласты человеческого понимания природы вещей на основе опыта жизни и есть источник нашей интуиции, озарений, великих открытий.
— В общем, неживое не может заменить живое.
— Это точно.
— Если людям больше не надо делать какую-то механическую работу, то их когнитивные возможности высвобождаются для чего-то другого. Не верю, что человечество в целом может поглупеть.
— Если идти на поводу у искусственного интеллекта, то можно и поглупеть. Удовлетворившись производительной силой искусственного интеллекта, который будет выпекать хлеб, чинить зубы, собирать автомобили на конвейерах и управлять заводами, мы просто перестанем учиться и перестанем быть нужными даже друг другу. И дети, которые родились в прошлом году, в этом году и далее, могут попасть в чудовищную зависимость от больших языковых моделей, которые съедят всю их творческую силу.