Земное и небесное – от Печор до Пушкиногорья

|

Современный россиянин мало перемещается по своей стране – мы лучше знаем Анталию и Ларнаку. Меж тем в одной только наугад выбранной Псковской области достопримечательностей хватит на целое государство. Главные из них – Псково-Печерский монастырь, за 538 лет существования не закрывавшийся ни на день, и отметивший в этом году вековой юбилей музей-заповедник “Михайловское”. И то, и другое – места святые. По-разному, но все-таки. В заповеднике вас ждет Пушкин, в обители – прославленный старец Иоанн (Крестьянкин). Что оба не числятся среди ныне живущих, не суть важно. Есть в России такие места, где земля и небо сливаются…

Для Михайловского вполне достаточно джинсов с кроссовками. А вот обитель обязывает: укладываю в чемодан платок, юбку-по московским стандартам вполне скромную (я ошибалась, о, как я ошибалась!). В косметичке никакого грима. Все-таки в монастырь ухожу. Ну, то есть уезжаю.

Ночь поездом до Пскова, а там еще полсотни километров – и Печоры. Хочешь, на рейсовом автобусе или маршрутке. Либо найми частного извозчика рублей за 700-800. У местных таксистов аппетиты, прямо скажем, не столичные.

Печоры – от слова “печеры”, они же пещеры. В холмах, сложенных из плотного песчаника, образовались ходы и пустоты. А поскольку Бог пустот не терпит, там поселились православные отшельники – сначала из Киева, затем из нынешнего Тарту. Говорят, охотники впервые заметили, что лесистый холм обитаем, в 1392 году. А датой основания обители считается 1473-й – когда освятили опять-таки вырубленную в холме Успенскую церковь.

Сегодня это выглядит так: снаружи – обычный каменный фасад, но, чтобы обойти храм сзади, придется вскарабкаться по крутому склону Святой горки. Переведя дух, ты окажешься сразу на уровне кровли. Тут и до колоколов рукой подать.

У подножия холма, рядом с входом в Успенский собор – главное чудо Псково-Печерского монастыря, “Богом зданные пещеры”, многовековое место упокоения насельников и защитников. Люди идут сюда, кто – поклониться и попросить помощи, кто – любопытствуя проверить изумительный факт: гробы в пещерах ставятся фактически в открытые ниши, захоронено здесь неисчислимое множество усопших (не то десять тысяч, не то четырнадцать), а воздух чист, без малейшего запаха тления.

Пещеры – первое, что хочется осмотреть в монастыре, однако я приехала в понедельник, а в этот день – и еще в пятницу – им дают отдохнуть, восстановить микроклимат.

Итак, говорю себе, чудо – завтра.

По неопытности забыв, что у Бога чудес много. И никак не предполагая, что одно из них будет явлено мне уже к вечеру. Но об этом чуть позже…

Раздор

Журналист – это человек, который тем больше видит, чем меньше ему показывают. А в чрезмерной открытости Псково-Печерскую обитель никак не упрекнешь. Повсеместно развешанные по территории монастыря таблички “Хода нет” отражают главную установку: беседовать с посторонними возможно меньше, отвечать вопросом на вопрос, вместо живого человека предлагать напечатанный путеводитель. При этом общение с прессой поручают таким ребятам, дабы журналист гарантированно не захотел сюда вернуться. Во всяком случае – в качестве журналиста.

Визитеров в монастыре встречают по одежке. Главное, чтобы юбка (если приезжий дамского пола) была в землю. Точнее – в плитку, которой, словно по рецепту Сергея Собянина, усердно мостят монастырские дорожки. Сначала ропщешь: “Батюшки! В смысле – отцы. Когда же вы перестанете думать о юбках?” Тут же спохватываешься: “Да кто ты такая? В чужой монастырь со своим фасоном не ездят. Тут тебе не Москва, прикрытых коленок мало”. И все равно остаешься озадаченной: какой степени страхолюдности необходимо достичь, чтобы в тебе перестали видеть женщину? Или соблазн все-таки не в женщине, а в глазах смотрящего?..

Стоп. Вот здесь давайте притормозим.

Трудное это дело – репортаж из монастыря.

Пытаясь отразить объективную реальность, данную тебе в ощущениях, рискуешь не только осудить, но и поневоле примкнуть к журналистам, ведущим войну с церковью. По заказу: кто – либеральных партий, кто – конкурирующих конфессий, одни -дубиной, наотмашь, другие – с иезуитской хитростью. Охальников, прямо скажем, хватает. Тем удивительнее: зачем встречать друзей так, что и врагов скоро не понадобится?..

Спустя два дня я изливаю свои печорские недоумения директору Михайловского заповедника Георгию Василевичу Человеку верующему, православному, давно воцерковленному. Помню, в антиклерикальном запале юности я все изумлялась -чего это умница Василевич так с попами возится… Прости, Господи, что было, то было.

“Вот вам, Лена, в качестве утешения, – улыбается директор образцового российского музея-заповедника. – Меня не последний в псковской епархии человек публично антихристом обозвал…” Повод к раздору известен – сугубо житейский, имущественный, причем правда, скорее, на стороне Василевича. Не сомневаюсь, что у местных церковных властей есть своя правда – и тоже убедительная. Но вот так сразу – антихристом?!

“Ничего себе утешение! – говорю. – Православные люди вместо того, чтобы сплотиться, на каждом шагу ругаются, дерутся, заводят распри на пустом месте. Ты в монахе надеешься встретить заступника, воина, а находишь колючий снобизм…”

“Знаете, что я думаю? – вдруг говорит Василевич. – Это нам для того дается, чтобы мы не только на их молитвы полагались, но и сами за них молились. Им это очень нужно”.

В летнем кафе “Березка” – заведении хлипком, но легендарном (каждый, кто посещал Михайловское теплой порой, получал здесь свою чашку кофе и булочку с изюмом) эти слова прозвучали для меня как откровение.

…Среди монахов, сколько я поняла, тоже есть свои гении – Пушкины, да простится мне несколько кощунственное сравнение. А есть ремесленники, “негодные маляры”. Этих, как и в обычной жизни, многократно больше. Первые – драгоценные единицы – светятся теплой радостью. Они там, где им и надлежит быть. Вторые, подобно большинству из нас, состоят на 95 процентов из фанаберии, на оставшиеся пять – из неизжитых комплексов. Иной, вещая про борьбу с гордыней, так задирает нос, что очень хочется щелкнуть. Если не буквально, то словом…

Редкого монаха не раздражает поток посетителей. Паломники, приезжающие строго помолиться, трудники, готовые помочь по хозяйству, – статья особая. А вот туристы, экскурсанты, праздношатающиеся… В монастырь уходят не для того, чтобы быть на виду. Борьба с самим собой – вещь мучительно интимная. Растущий год от года интерес к православию возлагает на русские монастыри почти непосильную ношу. Ты от людей, люди за тобой – вечная проблема отшельников.

Все понятно, все заслуживает сочувствия, но что же делать? Вдруг нынешний турист, который не умеет пока ни к мощам приложиться, ни свечку поставить, однажды вернется сюда паломником? Если только проявить к нему терпение.

Чудо

Разочарованная холодностью монастырских нравов, на закате возвращаюсь в гостиницу. “Неужели, – говорю вслух, почти в отчаянии, – теперь я буду брать в руки книжки Иоанна Крестьянкина и сразу вспоминать этот неудачный день?..”

Вдруг – звонок на мобильный. “Это отец Филарет, келейник отца Иоанна. Вы хотели со мной встретиться. Может быть, вернетесь прямо сейчас, если не очень устали?..”

Я искала его целый день. А он нашелся, когда был нужен до боли. Спустя полчаса мы сидели рядышком на зеленом диванчике в мемориальной келье отца Иоанна. Это не было интервью, это была нормальная человеческая беседа. Здесь не требовалось диктофона, бывают слова, которые записываются прямо в сердце. И чем они проще – тем вернее.

Журналист, не журналист, – моего улыбчивого собеседника, с ласковыми, по-монгольски раскосыми глазами такие подробности мало волнуют. Только ближе к расставанию он спросит: “А где вы подвизаетесь?” Ничего себе формулировочка… Хорошо, что про газету “Известия” можно сказать “подвизаюсь”, не то конфуз бы вышел…

Отец Филарет (Кольцов), смолоду приставленный к отцу Иоанну, по сей день хранит его обычаи. Помазать гостя елеем, покропить святой водой, а остаток (“Вот сейчас не пищать!”) вылить за пазуху. На прощание одарить шоколадом. Понятно, что сами монахи к этому продукту не притрагиваются, но чужую жизнь подсластить не грех. Шоколад эстонский: монастырь у самой границы, а одно время даже был приписан к Эстонии. Очень вкусный, надо сказать, шоколад. Пожалуй, лучше нашего.

Очевидно: передо мной монах избранный, монах-“Пушкин” (еще раз прошу прощения), настоящий русский батюшка. Чтобы отличить такого, особых духовных дарований не требуется. Нужна лишь детская, искренняя и вполне эгоистическая потребность в любви. Любят тебя или нет, угадаешь сразу, в этом нельзя ошибиться.

“Все, что происходит, надо воспринимать как Божие”, – говорит отец Филарет. Видимо, следы недавних мытарств еще заметны у меня на лице. Душа откликается каждому слову: ну, конечно, как Божие! Да сотню таких дней стоило пережить, чтобы отец Иоанн услышал те глупые слова в гостиничном номере и сказал: “А ну-ка, вернись, начнем все с начала. Никто от меня без любви не уходит”.

Чудо? Чудо. Так буднично, обыкновенно вершащееся, что оторопь берет.

…За окном кельи спустилась ночь, отец Филарет продолжает журчать, рассказывать про любимого наставника: “Батюшка говорил: мы – николаевские. В нем чувствовалась та Россия, которой наше поколение не знало…” Уходить не хочется.

Старенькая епитрахиль на подушке ощутимо излучает тепло. Прижаться бы к ней щекой и тихо поплакать. Но что останется от епитрахили, если каждый начнет изливать на ней собственные горести?

Следующим утром, в пещерах, мне удастся положить руку на гроб отца Иоанна и тихонько сказать “спасибо”…

Смерть

Пещеры и правда оставляют неизгладимое впечатление. Холодно: температура днем и ночью, зимой и летом плюс пять-семь. Головой почти касаешься природных узоров песчаника на потолке. Под ногами – вязкая толща песка. Мрак кромешный : свечка выхватывает только дорогу на шаг вперед и древние керамиды – плиты, закрывающие захоронения в стенах. На одной, поднеся огонек вплотную, разбираю: “Боярин… Пушка”. Предок Александра Сергеевича. По стенам влажная изморозь – посетители надышали.

Семь галерей, или “улиц”. Ширина такой улицы – вдвоем разойтись. В конце центральной галереи покоится, в частности, и архимандрит Иоанн (Крестьянкин), скончавшийся в феврале 2006-го. По почетному разряду хоронят так: в песчанике выдалбливают нишу (порода очень плотная, и труд этот весьма тяжел) , затем ставят гроб и нишу закладывают. Оставляя, однако, оконце, сквозь которое можно и взглянуть на место упокоения, и руку протянуть.

Насельников, не облеченных саном, ожидает братское кладбище – гигантский грот, где гробы просто складываются один на другой, многоэтажными ярусами. Нижние разрушаются под тяжестью верхних, подсчитать общее количество невозможно (кладбище называют “новым” – здесь хоронят с 1700 года), доски чернеют, превращаются в труху. Зрелище это не просто жутковатое, но фантасмагорическое. А запаха действительно никакого.

Говорят, дважды случалось, что вновь внесенный покойник, цитируя Достоевского, “провонял”. Тогда пещеры закрывали для экскурсантов, а над домовиной, источающей миазмы, совершали повторное отпевание. Этим “естества чин” бывал побежден. Удалять из пещер никого не пришлось. Во всяком случае, так утверждают монахи-экскурсоводы.

Сейчас перед входом на братское кладбище установлена решетка. Несколько лет назад некий паломник спрятался между гробами и провел там десять дней. От голодной смерти его спасли батон хлеба и бутылка минералки, но главное – герой даже не простудился.

И еще касаемо запаха. Минувшим летом мне посчастливилось редактировать книгу отца Тихона (Шевкунова), бывшего печерского послушника, а теперь наместника Сретенского монастыря в Москве. Книга вышла, называется “Несвятые святые” и другие рассказы”. Там есть забавная история про то, как казначей архимандрит Нафанаил водил по пещерам Бориса Ельцина. Тогдашний президент страны настойчиво интересовался, чем отбивают неприятные последствия разложения человеческих тел. Объяснения: “это чудо Божие”, “так уж Господь управил” его не удовлетворяли.

Наконец, остроумный архимандрит, в свою очередь, спросил:

– Борис Николаевич, в вашем окружении есть люди, которые плохо пахнут?

– Разумеется, нет!

– Так неужели вы думаете, что кто-то смеет дурно пахнуть в окружении Царя Небесного ?..

С момента того диалога прошло 16 лет. Борис Ельцин лежит на Новодевичьем, а “вредный отец Нафанаил”, живо, ярко, с любовью и юмором обрисованный в книжке, – здесь, в одной из боковых галерей. Склоняюсь, заглядываю в окошко – вот его дубовый гроб. Воздух вокруг абсолютно свеж.

Жизнь

Кто и почему уходит в монастырь в наше время – тайна, которую монахи и послушники ревниво берегут от посторонних. Спрашиваешь :

– Где вы жили до пострига?

– В Москве.

– А кем были?

– Никем…

Братия Псково -Печерской обители насчитывает около 80 душ – это немного. Меньше, чем требуется для хозяйственных нужд. Так ведь и действующих мужских монастырей в современной России целых четыреста.

Утро начинается в шесть – братским молебном. Следом литургия. Закончилась служба, позавтракал – отправляйся на послушания. Их много, и они очень разные. За вековыми монастырскими стенами глянцевито зеленеет капуста, а есть еще картофельные поля, свекольные, делянка пшеницы… Коровник, птичник, конюшня, столярная и слесарная мастерские, кузница, просфорня. Кто-то архивы в библиотеке разбирает – монастырь ведет обширную издательскую деятельность. Правда, в данный момент средства на нее иссякли, и это крайне прискорбно – еще не все проповеди отца Иоанна Крестьянкина увидели свет…

Одни монахи иконы пишут, другие с детьми занимаются. Занятия проходят не только в воскресной школе, но и в печорском интернате. Педагоги интерната на монахов буквально молятся: дети здесь трудные, в основном социальные сироты. Отцов, как правило, не знают, пьяниц-матерей мучительно стесняются и защищают яростно. У маленького человека сердце ободрано в кровь. Простой учитель или воспитатель умирить его не может. Уже несколько лет функцию умирения принимают на себя священники. Я видела, как радостно бросаются навстречу дети: “Батюшка, здравствуйте! Благословите!” Слова “отец” и “батюшка” притягательны для сирот еще в самом простом, земном смысле. Тем паче что педагогов-мужчин здесь практически нет…

Час дня – в монастыре обед, мероприятие обязательное для посещения. Дальше – продолжение трудов, в шесть – вечерняя служба, после нее ужин. Кто совершенствуется в аскезе, не ужинает.

Кстати, задействована в обители и наемная рабсила. Но тут не все выходит благолепно. На Святой горке мне показывают неохватный дуб – ровесник монастыря. Несколько лет назад он уронил огромную ветку на работягу – матерщинника. Тот что-то делал на кровле, помогая себе при этом крепкими русскими словами, а на увещания соратников только отмахивался. Потом слез с крыши, отошел под дерево – полюбоваться плодами рук своих, и тут рухнувший тяжеленный сук переломил ему позвоночник в двух местах.

А вы думали – шутки? Это в Русской зарубежной церкви возможен священник – сама такого на Лазурном Берегу видела – веселый, разведенный, шампанское постом дует. А у нас все строго. Слишком строго, если гуманистической нормой мерить.

Несчастный пролетарий передвигается теперь в инвалидном кресле. И больше не сквернословит, ни-ни.

…Девять часов вечера. Купола потускнели, но небо еще светло, и его торопливо крестят страдающие бессонницей птахи. Перед братским корпусом пасторальная тишина, только из распахнутого окна доносится хриплый кашель. Монастырь расположен в низине между холмами, здесь у многих проблемы с легкими и бронхами. Впрочем, бывают обители и более суровые по климатическим условиям. Кое-где продолжительность жизни монаха меньше средней по стране и едва переваливает за 50 лет (а монахи, прошу помнить, от излишеств нехороших застрахованы и в группы риска не входят). Печоры в этом смысле довольно благополучны – спасибо лекарям и регулярным отпускам. Монастырь не тюрьма. Недугуешь – поезжай в ту же Ялту, погрейся.

“Как вы узнаете новости? – спрашиваю у одного из насельников. – Монахи ведь телевизор не смотрят?” – “Нет, конечно. Но есть мобильные телефоны, у некоторых в кельях ноутбуки…Тут другое интересно: бывает, по целому месяцу некогда в интернет зайти, новости посмотреть, а зашел – ничего не изменилось. Нашли Каддафи, не нашли Каддафи, то ставка рефинансирования упала, то поднялась… Все одно и то же”.

Между прочим, о кельях. Ничего романтического а-ля пушкинский “Борис Годунов” в них нет. Просто комнаты, которые выходят дверями в общий коридор, зачастую напоенный ароматами кухни. У насельников со стажем – отдельные, для молодых – на несколько коек. Кто студентом прозябал в общежитии, все это знает.

“Сердитесь, дуетесь друг на друга иногда?”-продолжаю пытать. “Не должны… Но мы ведь живые, а чем святее место, тем больше враг лютует… Это очень трудно – полюбить другого больше, чем себя. Знаете, почему Советский Союз развалился? Потому что никто не хотел думать о других, все стали себя любить”.

Поворот вроде бы внезапный, но я в который раз замечаю, что церковные люди относятся к советской эпохе неоднозначно. Не однозначно плохо. Наверное, потому что твердая вера, а тем более решение уйти в монастырь во времена жестокие сталинские, тупые хрущевские, ленивые брежневские имели иную цену, нежели сегодня. Православный человеческий материал был меньше количеством, зато выше качеством.

“Все, что происходит, надо воспринимать как Божие”, – всплывают в памяти слова отца Филарета.

А вот правила, вынесенные лично мною из посещения Псково-Печерского монастыря:

Не будь ханжой – это смехотворно выглядит даже у монахов.

Всякой пищи, в том числе духовной, следует потреблять в меру. Каждому свое, живи и радуйся.

Встречай людей по-человечески, даже если нет времени и желания. Нелюбовь смущает душу сильнее всякого соблазна.

Если попадется тебе в жизни священник, которого захочется называть батюшкой, – цепляйся за него руками и ногами, держи, не отпускай. Тех, кто способен любить другого больше, чем себя, в церкви так же немного, как и среди нас, простых смертных.

Люди

Печорам хватает сентябрьского солнышка, чтобы впасть в дрему. Хотя солнце, конечно, ни при чем. Легко вообразить, какое сонное царство устанавливается здесь под глухой обложной дождик или тишайший северный снегопад.

Кто трудоустроен на сильно сократившемся с советских времен керамическом производстве – считай, повезло. Видимо, в силу безработицы на улицах Печор много молодых людей, тетешкающих младенцев. Двадцатилетние парни за неимением автомобилей водят детские коляски, за отсутствием других дел сполна наслаждаются радостями отцовства. Тоже по-своему неплохо.

На что семьи живут? Летом – огород и обслуживание туристских потребностей (в основном извоз). Осенью – грибы и клюква. Всем этим, свеженьким, только что из леса, в изобилии торгуют по псковским дорогам. Плюс яблоки. Их в текущем году девать некуда, осыпаются и гниют в траве, однако ведерко “полосатки” килограмма на 3-4 обойдется проезжающему в 140 рублей. Аборигенов можно понять: оптовики скупают у них урожай по рупь восемьдесят за кило. А мы просто компенсируем чужую бессовестность.

Переместившись из Печор в Пушкинские Горы, я опять начну интересоваться ресурсами выживания и ничего нового не услышу: извоз, клюква, пасека… К возвращению на первобытно-натуральные рельсы народ относится со спокойным фатализмом. На Псковщине, если мыслить исторически, отродясь хорошо не жили.

– Зимой чем занимаетесь? – спрашиваю жителя Пушгор, чтобы закруглить годичный цикл.

– Кабанов бьем, лосей, зайцев… Да у телевизора валяемся.

Может, я сочла бы охотничьи рассказы “гоном”, если бы до того, в Печорах мне не перечисляли слово в слово: лоси, косули, зайцы, белки… Последних активно истребляет и черный монастырский кот Борман. Во многих домах покупного мяса вообще не водится – исключительно дичь, добытая главой семейства.

Чем Россия хороша? Если власть тебя забудет – природа поможет.

“У лося мясо сухое, волокнистое – только на котлеты. Медведь, наоборот, жирноват, опять-таки на любителя. Вот кабан – это да, там слой мяса, слой жирка чередуются…” Кто вам в Москве такую классификацию предоставит? Разве что Никита Михалков. А в Псковской области – едва ли не всякий мужик, у которого глаза не помутились от пьянства и руки не дрожат.

Алкашей, лирически бредущих парочками, в Печорах не больше, чем в любом другом провинциальном городе. Зато здесь много каких-то странных людей. Не пьяных – странных. “Ну, вы же знаете, – разъясняет один из монахов, – к намоленным местам всегда такие стягиваются. А у нас отец Адриан отчитай проводил, чин изгнания бесов, сюда одержимых со всей страны свозили. Многие и остались поближе к монастырю – боятся уезжать”.

Отцу Адриану (Кирсанову) скоро 90 лет. Под дверями его кельи – через дверь от отца Иоанна – всегда очередь из нескольких просителей, ждущих приема. На отчитках у него начинали выть и кататься по полу даже члены официальных делегаций, заглянувшие в храм с экскурсией. Существуют свидетельства об излечении офицера КГБ и партийной дамы-функционерки… Сегодня отчитки в Псково-Печерской обители не проводятся – нет священников с подобным духовным дарованием.

Что для одних – чудо, для других -досадное неудобство. Город Печоры значительно моложе монастыря и возникновением своим обязан именно ему, однако многие данный центр духовности недолюбливают. Прежде всего, за беспокойство, причиняемое странными людьми.

Вразумления в обители искали высшие лица государства Российского. Иоанн Грозный, правда, сгоряча отсек голову преподобному игумену Корнилию, однако немедля раскаялся, лично отнес обезглавленное тело к Успенскому храму и пытался загладить вину щедрыми подношениями. Один колокол на звоннице – его. Другой, самый большой, четырехтонный – дар Петра I. Кроме того, Петр велел насыпать холм, а на холме поставить беседку – так, чтобы она оказалась выше стен, формально за пределами монастыря, и император мог бы в ней курить, не погрешая против правил.

В Печорах Александр I испрашивал у иеросхимонаха Лазаря рецепт праведной власти и услышал в ответ: “Жизнь царя должна служить примером для подданных”. В1903 году сюда приезжал последний русский самодержец Николай II. Наконец, на вышеупомянутом зеленом диванчике в келье отца Иоанна сидел Владимир Путин – и получил от старца на память Феодоровскую икону Божьей матери.

Все это так, однако из коренных обитателей Печор многие не бывали в монастыре ни разу. Впрочем, как рассказывает Георгий Василевич, часть населения Пушкиногорья тоже ухитряется за всю жизнь не заглянуть в Михайловское. Хотя для района заповедник-“градообразующее предприятие”, здесь работают и – главное – получают зарплату двадцать процентов жителей.

Каждое лето в заповедник, продолжает Василевич, подтягивается до тысячи доброхотов. В основном это подростковые отряды. География: Мурманск, Пермь, Подмосковье, Ивано-Франковск… Живут на поляне в палатках, помогают по мере сил. Местные, пушкиногорские дети в ряды доброхотов не рвутся. Бывает, парень уходит в армию, ничего толком про родные края не зная. А там попадется командир пообразованнее: “Ты, правда, рядом с Михайловским вырос? Расскажи!” Возвращаются, говорит Василевич, растерянные и первым делом наверстывают упущенное.

А нам-то кажется, будто кроме дедовщины в нашей армии ничего нет…

Земля

В Печорах даже диспетчер таксопарка не в состоянии ответить, сколько километров от их города до Пушкинских Гор. Хотя область одна, и места прославленные, и расстояние по прямой – всего 170 верст. Люди не ездят. Не видят смысла тратить последние деньги.

Ошалевший на радостях водитель берет курс от Псково-Печерского монастыря к Святогорскому, от одного Успенского собора к другому – тому, где похоронен Пушкин. Мелькают по сторонам облупленные фасады городских домишек, серые латаные крыши – деревенских… Грустно, уныло. Тут бы вспомнить из анекдота: “Это твоя родина, сынок”, если бы Родиной не именовалась деревня на реке Великой в трех километрах от Пскова. Туда я не заезжала, врать не буду.

Что чаще всего повторяется вдоль дорог Псковской области? Обелиски с долгим печальным поминальником. Война искалечила эти места надолго, если не навсегда. Для Печор военное прошлое – вопрос неловкий. Многие обвиняли тогдашнее духовенство в сотрудничестве с оккупантами. Затем обвинения сняли, но осадок все-таки остался. О трудной доле священников Псковской православной миссии – см. фильм Владимира Хотиненко “Поп”.

А в Михайловском все было “банально”, как везде: Успенский собор немцы подрывали дважды, могилу Пушкина заминировали, исторические аллеи – тоже. Немало саперов погибло, очищая заповедные земли. Выйдешь дождливым утречком по грибы (их здесь – как в киносказках Александра Роу, берешь только элиту – белые, подберезовики, подосиновики), так вот – бредешь по мягкому мшистому подлеску, а впереди – воронка. В груди холодеет, не до грибов…

Пушкинский заповедник выделяется на фоне Псковской области, как боровик среди сыроежек. И дело не в том лишь, что Господь Бог не создавал пейзажа прекраснее, чем в Михайловском. Здесь даже березы желтеют по-особому – будто кто-то прицельно капнул охрой на зеленые пряди. Сороть и Маленец (речка и озеро, если кто не знает) поблескивают в закатном свете недвижимо, как льдом подернутые. Тишина вокруг такая – собачий лай слышен из деревни за несколько километров. Воздух – хоть ножом его кромсай и ешь. Ни единого раздражителя – только последние осенние комары демонстрируют острое нежелание отправляться спать голодными.

Возле домика Пушкина вышел навстречу охранник, оценил блаженную физиономию: “Ну правильно, не все же в суете убиваться. Надо себе роздых дать”. Вот из кого неплохой батюшка мог бы получиться…

В Михайловском сразу пропадает ощущение провинциальности – в убогом понимании этого слова. Когда не бюджеты урезаны, а души человеческие. Знаете, как выглядит весьма приличная (по расценкам) гостиница в Печорах? Сиденье, пардон, отдельно от унитаза, бра почему-то в ногах кровати, розетки вываливаются из стен, обои в кровавых брызгах отсылают к старым, дофумитоксным временам.

Проблема не в том, что в провинциальных русских гостиницах нет вай-фая. Проблема – в отсутствии вкуса, стыда за дурно выполненную работу и любви к своему.

Зато такая любовь есть у Георгия Василевича. Белорус по национальности, сам из числа бывших доброхотов, он не приходится Пушкину ни праправнуком, ни внучатым племянником, но уже 18-й год трясется здесь над каждой былинкой, словно она ему родная. В итоге Михайловское сегодня – место абсолютно эксклюзивное по красоте, чистоте и благородству. Гуляешь здесь – значит, ты вип. Випее не бывает.

Конечно, в Пушкиногорье нет безупречных образцов для подражания. Грешный Александр Сергеевич ратовал не за пущую длину женских юбок, а, напротив, за полное упразднение оных, и весьма в этом преуспел. Однако любой, кто бросает взгляд с Михайловского холма-в первый, десятый, сотый раз, – может только молитвенно выдохнуть “ах!” Все, что кроме “ах”, будет лишним. Потому что следующие слова-очень часто : “Хочу здесь жить!” Расширение окрестных деревень и коттеджная застройка близ усадебных границ являются сотрудникам заповедника в ночных кошмарах. “Известия” подробно рассказывали об этой проблеме минувшей зимой – в материале “Пушкино горе”.

Обычно Михайловское поражает наповал, но изредка – догоняет через годы. Яркий пример – Сергей Довлатов. Он провел здесь два лета – в 1976-м и 77-м. Пытался уйти в гиды, как утомленные люди мечтают уйти в монахи – от клубка житейских проблем. Такого рода мотивация не засчитывается ни на небе, ни на земле. В итоге талантливый пьющий диссидент оставил знаменитую повесть “Заповедник”, имевшую, как всякий гротеск, мало сходства с реальностью.

Заповедник-тот, который без кавычек, – относится к Довлатову великодушно, я бы сказала, по-христиански. Готовят специальный экскурсионный маршрут, открыли выставку к 70-летию. В одной из витрин автограф друзьям: “…в память о лучших местах на земле! А я, между прочим, побывал в 12 странах…” Чтобы дозреть до Михайловского, Довлатову потребовалось эмигрировать в Америку.

Несколько дней в пушкинском заповеднике наводят на очень простые мысли:

Не торопись судить: если человек или место тебе не нравятся, возможно, ты просто к ним не готов.

Служить Богу в миру не легче, чем в монастыре, в монастыре – не проще, чем в миру. Служить вообще трудно.

Чувствуешь в себе достаточный духовный опыт – поезжай в Псково-Печерскую обитель, Оптину пустынь, Дивеево. Не уверен – тогда сначала в Михайловское, Константинове, Вешки… Главное, надо любить все это, как любят только свое – преданно и нерасторжимо. Аминь.

Источник: Известия

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Темы дня
«Язычество», «обычай» – но, возможно, Христос встретится именно там
Как мама убедила девочку пожертвовать волосы онкобольным и откуда берутся хорошие дети

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: