Золотое
О детях войны, их недетской силе и живой памяти.

Снова долгожданная к нам

пришла весна,

где-­то там, на западе, мечется

война,

мы в эвакуации. Мне всего

семь лет,

до войны поэтому мне и дела

нет.

 

На реке всклокоченной льдин

невпроворот,

мне сказали взрослые: «Это

ледоход»,

я бегу по берегу, мне кричат:

«Куда?..»,

в обуви разорванной хлюпает

вода…

Эти стихи написала моя мама. Мне представляется, что, несмотря на литературное несовершенство, в них содержится нечто очень важное — о судьбе ее поколения. Поколения детей войны.

Мы почему-то про них забыли. Ветеранов с Днем Победы всегда поздравляли, и слава Богу, а вот тех, кто на двадцать-тридцать лет моложе — как-то и не было принято отдельно в этот день поздравлять. А ведь они тогда вынесли, если разобраться, ничуть не меньше, чем взрослые, и ничуть не меньший подвиг совершили, только практически не осознаваемый в большинстве случаев.

Но стихотворение, которое мы сейчас дочитаем до конца, — оно не о подвиге и не о страдании. Оно — о счастье:

Жутко мне и весело. Всё мне

нипочем.

В моем сердце маленьком радость

бьет ключом.

Словно парус, выгнулся синий

небосвод,

на песчаной отмели вертится

удод.

Он кричит мне весело: «Тут я —

тот я — твой!»

— Оброни мне пёрышко, унесу

домой!

Прокричал и спрятался в мокром

ивняке,

золотое пёрышко у меня в руке.

…Мы в эвакуации, и у нас весна,

а ведь там, на западе, всё еще

война.

Бабушка, мамина мама, до самой смерти своей хранила в заветной довоенной сумочке три посадочных талона на эвакуационный эшелон. Дед сумел достать только три талона — на жену, дочь и сына, сам решил остаться в Ленинграде. Бравурная предвоенная песня «Мы врага разобьем малой кровью — могучим ударом» прекрасно действовала на сознание: все верили, что война ненадолго. В эвакуацию — в Восточную Сибирь! — не взяли теплых вещей. Впрочем, их и не взять было: количество ручной клади жестко ограничивалось, бабушка могла везти с собой только два чемодана, один из которых у нее в дороге украли. Две ночи ночевали на площади перед Московским вокзалом в ожидании погрузки — мама помнит, как бабушка укладывала ее спать на чемодан. А в эшелоне у мамы, тогда еще пятилетней, началась корь, и это было очень страшно: инфекционных больных высаживали на первой же станции без всякой пощады. Выручила летняя детская панама с широкими полями, впопыхах сунутая в чемодан — поля закрывали покрытое сыпью лицо, а люди рядом оказались хорошие — никто не выдал, хотя у самих дети. Дорогу уже бомбили: «Один и тот же вижу сон — дотла сгоревший эшелон» — это из другого маминого стихотворения. Всего не перескажешь!.. Но золотое пёрышко осталось-таки в руке. «Война отняла детство» — это почти штамп; и в каких-то случаях он соответствует действительности, но не во всех, не всегда. Детство — оно очень сильное на самом деле, очень живучее, и малейшую возможность быть счастливым ребенок реализует. И это тоже неосознаваемый подвиг.

У меня была двоюродная тетка, Галина Александровна, жившая в Москве. Я очень мало ее знала, всего несколько раз в жизни видела, и желания-то особого у меня не было знакомиться с нею ближе… Но позапрошлым летом, будучи в столице, я уступила настоятельным просьбам мамы и навестила-таки нашу тетю Галю в ее однокомнатной квартирке на Соколе. Три часа пролетели незаметно — она рассказывала мне о своем военном отрочестве.

Ее семья тоже встретила войну в Ленинграде. Отец в первые же дни ушел в ополчение и там погиб. Галя была старшей из четверых детей. В блокаду самая младшая сестренка умерла; мама, Тамара Ивановна, совершенно обессилела, не могла ходить. Галя оказалась самой сильной: весной 1942-го, когда появилась, наконец, возможность эвакуации, она в два приема погрузила всех своих на санки и отвезла на сборный пункт. Когда выехали и пришли немного в себя, Галина мама решила, что надо пробираться в Сталинград — там жили родственницы, сестры мужа. Пробрались каким-то чудом. И угодили в самый что ни на есть котел…

— Город весь горел. Теткам мы не нужны были совсем, им самим есть было нечего. Кто-то сказал маме, что за городом на огородах остались неубранные овощи, можно накопать какой-то репы, морковки. И мы пошли туда, а когда вернулись, на месте дома была воронка и кровать обгорелая торчала. Тетки уцелели — их тоже дома не было, пропитание искать ходили. Это сейчас смешно (она в самом деле улыбалась), а тогда не до смеха было…

Когда немцев в Сталинграде разбили, город сразу начали восстанавливать, и Тамара Ивановна устроилась каменщицей — после блокады и последующих мытарств, не имея никакой профессиональной подготовки. И очень скоро, упав со стены, сломала руку, оказалась в больнице. Родственники, у которых ютились ее дети, решили послать Галю, старшую, на базар просить милостыню. Галя пришла к маме в больницу и спросила, что делать. Просить милостыню эта блокадная девочка не могла, не была способна, и это не требовало дополнительных пояснений в ее рассказе, это просто сразу было ясно. «Бери братишек и иди с ними в горком, — велела мама, — скажешь там, что вы отстали от эшелона, и что никаких родных у вас тут, в Сталинграде, нет. Поняла?» Братишкам было — шесть и четыре… Их мама потом из детдома забрала, а Галю ей просто не отдали: «Не прокормишь. Оставь, она толковая, учится хорошо — профессию дадим, на ноги поставим». Поставили. Хотя общежитие послевоенного техникума, куда ее определили, Галина Александровна тоже не могла забыть: это был чердак какого-то очень длинного здания, сильно пострадавшего от бомбежек, и на нем двумя рядами стояло сто шестьдесят коек…

Галина Александровна прервала свой рассказ и принялась разливать чай. С улыбкой сообщила, что хотела угостить меня тортом, но неосторожно поставила коробку на открытое окно — первый этаж — и мальчишки стянули торт с подоконника удочкой-закидушкой. «Да вон они, — кивнула в окно, — воришки мои…» И вновь засмеялась. Жить на свете ей оставалось десять месяцев. А ведь я могла тогда к ней и не зайти. У меня было много других дел и встреч в Москве, и большого желания не было, как уже сказано…

А часто ли нам вообще приходит — или приходило — это в голову: расспросить человека о его военном детстве? Фронтовиков мы все-таки спрашивали — и в частных разговорах, и с журналистскими целями. Другой вопрос, что и как они нам отвечали, видели ли они возможность хотя бы в какой-то мере донести до нас свое пережитое, доверяли ли нам, наконец…

Но участники боев и воспринимались несколько иначе, чем все остальные — в них мы видели особенных людей. Те, кто встретил войну ребенком, — люди в наших глазах обычные. Они не стояли насмерть под Севастополем и под Москвой, не сшибались с немецкими танками под Прохоровкой, не шли на воздушный таран, не брали Кенигсберг, не форсировали Шпрее, не писали своих имен на стенах Рейхстага… Но как же они поддерживали взрослых — дети военной поры!

Дети, научившиеся не плакать и не просить еды, если ее в доме нет; дети, не унывавшие там, где взрослые были готовы уже пасть духом; находившие — в силу детской живости и свободы ума — выход там, где взрослые его не находили; в шесть-семь лет заменявшие родителей своим младшим братьям и сестрам.

Дети, с недетской — а может быть, наоборот, с детской? — мудростью принимавшие всё как есть. Мужественные малыши, писавшие своим отцам на фронт, что у них все в порядке, все живы-здоровы, только ты, папа, поскорее добивай фашистов и приезжай домой…

Потом они замирали от шагов почтальона на лестнице, брали из его рук похоронки, слышали вой своих матерей и бабушек… И осознавали, что не у них одних сейчас горе и что другой опоры, кроме них, у мамы и бабушки больше нет.

Подростки, в тринадцать-четырнадцать лет встававшие к станкам и садившиеся на трактора. Сироты из голодных детских домов, вопреки всему выраставшие настоящими людьми, а не преступниками…

Маленькие солдаты великой войны, которым не вручали орденов, ну разве что пионерскую благодарность объявляли за участие в концерте для раненых в госпитале или за усердное шитье посылаемых на фронт кисетов.

Дети, у каждого из которых было свое золотое пёрышко, ухваченное чудом и пронесенное через всю сложную, многотрудную жизнь. Кстати, а кто из современных детей или взрослых способен так радоваться обычному птичьему перу, пусть даже и рыжему? Кому из нас так мало нужно для счастья? И кто способен рассмеяться от того, что у него украли только что купленный для гостей торт?

Они тоже уже уходят — дети войны. Вместе с ними уходит уникальный человеческий опыт. Иначе говоря, целый мир. Мир, вопреки всему, оставшийся добрым.

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.